Розы и шампанское (Новелла) | Глава 18.5
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Чёрный седан миновал массивные кованые ворота и плавно заскользил по аллее. Когда впереди показался фасад величественного особняка, Ивон невольно нахмурился. Масштабы поместья поражали. В груди шевельнулось то же гнетущее чувство, которое он испытал, когда впервые оказался во владениях Цезаря.
— С возвращением, господин Ломоносов.
Мужчина, ожидавший их у входа, низко поклонился. По его едва уловимому акценту Ивон сразу понял, что перед ним не чистокровный рус. И он был не единственным. Среди мелькавших в поле зрения охранников и слуг истинно русских лиц было немного. Бойцы провожали Ивона, следовавшего за Михаилом, любопытными взглядами, но в них не было ни тени презрения или враждебности. Напротив, их вежливые кивки напомнили Ивону о давнем споре между синдикатами Сергеевых и Ломоносовых.
Эта борьба, которую многие называли войной за чистоту крови, во многом касалась принципов формирования организаций. В отличие от Цезаря, чей клан состоял исключительно из этнических русских, Михаил принимал под своё крыло любого, кто был готов служить, невзирая на происхождение. В самой беззаконной структуре — мафии — царило парадоксальное равенство возможностей. Увидев это своими глазами, Ивон окончательно перестал сомневаться в правдивости слухов.
Михаил молча вёл его за собой, пока они не оказались в просторной гостиной.
Особняк, сохранивший благородный дух старины, не уступал дому Цезаря по размерам, но атмосфера здесь была иной. Если у Цезаря каждый предмет мебели кричал о роскоши и власти, то интерьер Михаила казался подчёркнуто сдержанным. Хотя, глядя на исполинские своды потолка, Ивон иронично добавил про себя: «Слово „скромность“ здесь всё же весьма относительно».
Дворецкий бесшумно выдвинул стул для гостя и так же тихо исчез, чтобы через пару минут вернуться с подносом. Он молча расставил чашки с чаем и вазочку с бисквитами.
— Тебе не нравится чёрный чай? — негромко спросил Михаил.
Ивон выдержал паузу, прежде чем сухо ответить.
— Значит, этот сорт тебе не по вкусу? Я велю принести другой.
Прежде чем Михаил успел подозвать слугу, Ивон решительно взял чашку. Чай был превосходным. Вопреки сладкому аромату, вкус оказался терпким. Сделав небольшой глоток, Ивон поставил чашку на блюдце.
— Твоя мама... — Михаил запнулся. — Сделав глоток чая, она тут же тянулась за печеньем.
Была ли это искренняя тоска или попытка найти общую тему для разговора, Ивон не знал. Он ответил всё так же безучастно:
Диалог снова оборвался. Михаил смотрел на него с явным замешательством, но Ивону было нечего добавить. А точнее — не хотелось. Было гораздо проще общаться с этим человеком, когда тот был просто эрудированным незнакомцем из музея. Мысль о том, что этот мафиози и есть его отец, вызывала лишь глухое раздражение.
После того, как правда вскрылась, Ивон позволил увести себя почти без сопротивления. Весь путь до поместья они провели в молчании. Не потому, что скрывали что-то, а просто от внезапно возникшей пустоты.
— Я понимаю... ты наверняка очень разочарован... — Михаил заговорил первым, подбирая слова с видимым трудом. — То, что я оставил тебя и твою мать...
Он замолчал под холодным взглядом Ивона.
Это не было жестом милосердия. Просто претило видеть, как этот человек мучительно оправдывается.
В памяти всплыли слова Цезаря. Великий вожак, когда-то заставлявший содрогаться всю округу, теперь сидел перед ним — постаревший, измождённый болезнью и утративший былую силу. В какой-то момент Ивону стало его почти жаль, но сочувствие быстро остыло, вытесненное памятью о лжи. О том, как этот человек обманул его и его мать.
У Ивона не было воспоминаний об отце. Тот исчез еще до того, как Ивон научился ходить. Всю жизнь он прекрасно обходился и без этого человека. Но мать была другой. Она до последнего вздоха тосковала по нему, мучилась вопросами и так и не узнала правды. Ивон приехал сюда лишь для того, чтобы исполнить её последнюю волю.
Но сейчас, глядя на отца, он почувствовал, как всё это становится бессмысленным. Зачем ворошить прошлое? Ничего уже не изменить. Матери больше нет, остался только долг.
— Причина, по которой я искал вас... — Ивон намеренно выделил слово «вас», отказываясь называть его отцом.
Михаил замер, не сводя с него глаз.
— Я должен был передать слова матери.
Ивон решил, что как только скажет это, немедленно уйдёт. Ему не место в этом доме, и незачем поддерживать этот тягостный спектакль.
— Ей просто хотелось знать, почему вы нас бросили. Но она сказала... если вы, несмотря ни на что, всё же любили нас... — Ивон сделал короткий вдох. — То этого достаточно.
Михаил не шевелился. Он казался изваянием, жадно ловящим каждый звук. Ивон закончил:
— Ваша жена любила вас до самого конца.
В синих глазах старика что-то надломилось, и они наполнились слезами. Михаил судорожно прижал руку ко рту, пытаясь сдержать рыдания, но крупные капли всё равно покатились по его морщинистым щекам. Ивон наблюдал за этим с бесстрастным лицом. Мужчина плакал беззвучно, вздрагивая всем телом, а Ивон просто смотрел на этот поток горя, не в силах шевельнуть и пальцем.
Всё закончено. Миссия выполнена, долг перед матерью отдан. Её одиночество и её боль наконец-то нашли своего адресата.
— Прости... — прошептал Михаил спустя долгое время. — Прости, что не смог защитить вас.
«Просить прощения нужно у неё», — подумал Ивон. По крайней мере, именно она заслуживала этих слов — та, кто верила в него до последнего вздоха. Но теперь было слишком поздно.
Лишь спустя добрых полчаса Михаил смог взять себя в руки и поднял покрасневшие глаза на сына.
— Раньше — возможно. Но не сейчас, — ровно ответил Ивон. — Сейчас я не чувствую ровным счётом ничего.
Проигнорировав то, как мелко задрожали губы Михаила, Ивон поднялся.
— Ты уходишь?! — Михаил вскрикнул от неожиданности.
— Я передал слова матери. Это всё, ради чего я вас искал. Мой долг исполнен, мне пора.
— Постой! Стой, подожди! — Михаил вскочил и вцепился в чужой рукав.
Ивон поморщился, но не стал грубо вырывать руку. Старик засуетился, запинаясь на каждом слове:
— Почему ты уходишь? Ты мой единственный сын. Моя плоть и кровь! Разве ты не останешься здесь, со мной? Куда же тебе идти?!
Ивон посмотрел на его судорожно сжатые пальцы и ответил всё тем же ровным тоном:
— У меня нет причин здесь оставаться. Прощайте.
— Но ты мой сын! — в отчаянии воскликнул Михаил. — У меня были веские причины оставить тебя. Я не хотел этого, поверь! Теперь я хочу всё исправить, возместить тебе...
— Мне не нужны ваши возмещения.
От холода в голосе сына Михаил опешил, но тут же предпринял последнюю попытку:
— Но неужели ты не можешь принять меня как отца? Мы ведь... мы ведь так хорошо ладили. Помнишь? Мы говорили о картинах, пили чай...
Он выглядел жалко в своём отчаянии. Но сердце Ивона оставалось закрытым.
— Тогда я не знал, что вы мой отец, — тихо произнёс он. — И уж тем более не знал, что мой отец — мафиози.
Лицо Михаила стало мертвенно-бледным. Пальцы, сжимающие рукав, медленно разжались. Ивон же коротко и официально поклонился.
Он уже повернулся к выходу, когда отец снова окликнул слабым голосом:
Ивон обернулся, без слов вопрошая: «Что ещё?». Михаил смотрел на него, и в его облике не осталось ничего от могущественного главы синдиката.
— Хорошо. Раз ты так этого хочешь, я не стану принуждать тебя. Но... исполнишь ли ты одну мою просьбу? Всего одну?
В его голосе было столько мольбы, что Ивон не смог просто развернуться и уйти. Михаил кашлянул, прочищая горло, и продолжил:
— Скоро мой день рождения. В этом доме будет праздник. Прошу, приди на него. А после — ты волен уходить, я больше не стану тебя удерживать.
Прежде чем Ивон успел возразить, старик добавил:
— Я просто хочу хотя бы раз получить поздравление от своего сына.
Ивон молчал. Разум твердил, что нужно уходить прямо сейчас, не оглядываясь, но внутри что-то дрогнуло. Он презирал мафию, но этот человек действительно был его отцом. Зов крови — странная штука. Человек, о существовании которого ты не знал ещё вчера, внезапно становится частью твоей жизни.
Перед ним стоял не лидер преступного мира, а просто усталый, одинокий старик. Мужчина, которого любила его мать. Его отец.
Чувства Ивона запутались клубком. Он понимал, что должен ощущать какую-то нежность, но её не было. Была лишь неподъёмная тяжесть. Поддавшись этому гнетущему чувству долга, он медленно кивнул.
Цезарь вторые сутки мерил кабинет шагами, словно запертый в клетке хищник. Время утекало сквозь пальцы, но гнетущая тревога, поселившаяся в груди, лишь разрасталась, не давая ни минуты покоя.
Цезарь раздражённо зачесал волосы назад, стискивая пальцы так, что побелели костяшки. Терпение было на исходе. С того самого вечера у подъезда, когда он видел Ивона в последний раз, от того не осталось и следа.
«Нужно было просто забрать его силой. Запереть, приковать к себе, не слушая возражений...»
Горькое сожаление пришло слишком поздно. Вокруг и так полыхали пожары интриг, а теперь ещё и это. Кто посмел приложить руку к его исчезновению? В голове всплывали лица врагов, недовольных старейшин, конкурентов — список был бесконечным.
Впрочем, для похищения было ещё рано. В конце концов, какую цель преследовали бы нападавшие? Но и в то, что Ивон ушёл сам, верилось с трудом. Цезарь задействовал все связи, поднял на ноги ищеек, но тот словно сквозь землю провалился. Рассудок затуманился от беспокойства.
Цезарь судорожно затянулся сигарой, и в этот момент тяжёлые двери кабинета распахнулись.
На пороге возник человек, которого он сейчас хотел видеть меньше всего на свете.
— Здравствуй, Цезарь. Как жизнь? — Дмитрий вошёл с той вальяжной небрежностью, которая всегда выводила из себя.
Цезарь лишь демонстративно отвернулся, игнорируя приветствие. Но Дмитрия это не смутило. Он по-хозяйски прошагал к дивану и с размаху опустился на мягкие подушки.
— Слышал, ты нынче не в духе? Людмила белеет от ужаса при твоём появлении, а Юрий, говорят, даже к гадалке ходил — выпытывал, как к тебе подступиться и не схлопотать пулю.
Цезарь хранил молчание. Чужие страхи его не волновали. Все чувства были сконцентрированы на одной-единственной потере. Он продолжал вышагивать по кабинету, выпуская одно за другим густые облака сизого дыма.
— Неужели этот твой адвокат с порочным лицом доставляет столько хлопот? — вкрадчиво спросил Дмитрий.
Цезарь остановился. Он медленно повернул голову, сверкнув угрозой в ледяных глазах. Дмитрий лишь хитро прищурился.
Цезарь ничего не ответил и снова двинулся с места. Он медленно перемещался от одного угла комнаты к другому, глубоко затягиваясь и выглядя при этом предельно сосредоточенным. Дмитрий, подперев подбородок рукой, продолжил:
— Ты сам не свой. В клубе не появляешься, из-за какого-то адвокатишки теряешь рассудок. Что на этот раз? Он тебя бросил?
— Заткнись, — процедил Цезарь.
Этот резкий, едва сдерживаемый рык лишь укрепил Дмитрия в его догадках.
— Ты ведь ещё не затащил его в постель, верно?
На этот раз Цезарь промолчал, лишь ожёг собеседника взглядом обещания скорой расплаты. Но Дмитрий, словно не замечая опасности, продолжал рассуждать:
— Если бы вы переспали, парень вряд ли бы сейчас так бодро разгуливал. Он бы либо сдох, либо остался калекой под твоим напором. А по нему же видно — нетронутый.
Дмитрий неторопливо достал сигарету из внутреннего кармана пиджака и добавил:
— Хотя, кто знает... С таким лицом он мог уже не один десяток любовников сменить.
Над головой Дмитрия раздался сухой, леденящий душу щелчок металла. Он так и замер с недонесённой до губ сигаретой, кожей ощущая, как к виску вплотную прижалось ледяное дуло «Глока».
Дмитрий медленно поднял руки. Цезарь опустил оружие, однако давящая аура чужой жажды крови никуда не делась — она всё ещё вибрировала в воздухе натянутой струной. Лишь выждав паузу, Дмитрий наконец щёлкнул зажигалкой.
Цезарь с остервенением вмял окурок сигары в пепельницу и нервным жестом потянулся за следующей. Покосившись на выросшую гору пепла, Дмитрий нажал кнопку селектора.
— Будь добра, замени, — с улыбкой попросил он вошедшую Людмилу.
Секретарша, пряча дрожь в пальцах, подхватила грязную чашу и поспешила ретироваться. Дмитрий проводил её долгим взглядом, наблюдая, как сизые хлопья срываются с краев и оседают на ковре.
— Кажется, ты влип по-крупному, — произнёс он, когда дверь за Людмилой закрылась. — Удивительное самообладание — иметь под боком такое искушение и до сих пор сдерживаться. Я бы так не смог.
Дмитрий глубоко затянулся и выпустил струю дыма.
Прежде, чем рука Цезаря снова потянулась к оружию, кузен сменил тон:
— Ладно, оставим твою личную жизнь. Ты уверен, что этому парню можно доверять? Неважно, рус он или нет.
Дмитрий скептически прищурился.
Цезарь вопросительно изогнул бровь, требуя объяснений. Дмитрий коротко выдохнул дым и расплылся в лукавой усмешке.
— Всё просто. Нужно выбрать между «да» и «нет». А призом... — Дмитрий снова улыбнулся. — Призом будет чистое удовольствие от победы.
Недоверие на лице Цезаря стало ещё отчётливее. Сквозь полупрозрачную завесу дыма Дмитрий озвучил ставку:
— Ставлю на то, что этот адвокат предаст тебя и сбежит при первой же возможности.
Цезарь одарил его яростным взглядом, но Дмитрий лишь невозмутимо поднёс сигарету к губам.
«Он тебя бросит, Цезарь», — подумал Дмитрий. Тёмно-зелёные глаза затуманились, скрываясь за пеленой дыма.
«А если не бросит сам — я приложу все силы, чтобы это случилось».
Подготовка к торжеству кипела уже несколько дней. Великий глава одного из могущественнейших криминальных синдикатов, Михаил Ломоносов, готовился праздновать день рождения. В преступном мире это событие имело колоссальный вес: старый лев, на время ушедший в тень, официально возвращался на авансцену.
К утру праздничного дня суета достигла нервного апогея, больше напоминая стягивание войск перед решающей битвой. Охрана прочёсывала периметр с маниакальным рвением. Паранойя доходила до того, что бойцы отлавливали забредших на территорию бродячих псов, скрупулёзно ощупывали их на предмет скрытой взрывчатки и только после этого вышвыривали за ворота.
Ивона вырвал из сна многоголосый гул и гулкий топот по коридорам. Распахнув шторы, он уставился на форменный хаос во внутреннем дворе: приглашённые шеф-повара размахивали руками, ругаясь из-за тонкостей меню, пока вокруг них, чудом избегая столкновений, лавировали официанты с горами подносов. Чуть поодаль, напряженно сведя брови, один из слуг с осторожностью толкал металлическую тележку, скрытую под плотной тканью. Судя по его лицу, там покоился многоярусный торт.
Но даже сквозь это праздничное безумие острым контрастом проступали люди Ломоносова. Их холодные, сканирующие толпу взгляды и скупые движения губ, бросающие короткие фразы в микрофоны скрытых раций, мгновенно выдавали в них профессиональных, готовых к прыжку хищников.
Ивон тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри разливается едкая горечь.
«Правильно ли я сделал, что остался? А если Цезарь уже всё знает?»
Сомнения вгрызались в мысли навязчивой зубной болью. Он и сам до конца не понимал собственных мотивов. Повелся ли на пресловутый зов крови, или же просто проявил мимолётную жалость к угасающему старику?
«Завтра я вернусь», — твёрдо пообещал он себе. Мысль о том, что он исчез, не предупредив Цезаря, жгла изнутри.
«Неужели он бросился меня искать? Стоило хотя бы позвонить... Но что бы я ему сказал?»
Ивон досадливо поморщился, так и не найдя ответа.
Тихий стук прервал самокопание. На пороге возникла горничная — юная веснушчатая девушка с робкой улыбкой. В руках она сжимала массивную коробку с золотистым тиснением знаменитого модного дома.
— Это ваш наряд на сегодняшний вечер, — девушка шутливо присела в реверансе и поспешно покинула комнату.
Внутри лежал безупречный классический смокинг. Ивон даже не стал его примерять — знал, что костюм сядет как влитой. Михаил не жалел денег. За те несколько дней, что сын провёл в особняке, он буквально завалил его подарками, словно пытаясь разом компенсировать десятилетия отсутствия. Ивона не прельщала роскошь, но отчаянное желание отца угодить постепенно подтачивало его броню.
«Только один вечер. Я побуду его сыном всего один день».
Он выложил смокинг на кровать и открыл вторую коробку. Там, на подушечке из чёрного бархата, сияли часы, инкрустированные бриллиантами. Посмотрев на холодный блеск камней, Ивон отложил их и направился в душ. Предчувствие подсказывало, что день будет бесконечным.