Живой кот Шрёдингера | Глава 9.1
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм t.me/wsllover
— Сонха. Ты что там делаешь? Нам пора ехать.
Мама, безуспешно искавшая ребёнка по всей комнате, наконец заметила сына, спрятавшегося под письменным столом, и удивлённо округлила глаза.
— Кажется, у меня болит живот.
Услышав мамин вопрос, мальчик крепче обхватил себя руками за живот и упрямо опустил голову, пряча взгляд.
Мальчик нехотя, но всё же медленно выполз из-под стола. Мама мягко погладила его по животу тёплой ладонью.
— Тогда, может, полежишь немного?
Мальчик кивнул. Но даже оказавшись в постели, продолжал беспокойно возиться под одеялом, то и дело бросая на маму настороженные взгляды.
Она прекрасно знала, что он притворяется, но лишь ласково улыбнулась, сделав вид, что поверила. Мама долго сидела на краю кровати, нежно поглаживая ребёнка по лбу.
На этот раз мальчик честно кивнул. Он знал: что бы он ни сказал, мама всегда выслушает и отнесётся к его чувствам серьёзно.
— И почему же тебе так не хочется?
До сих пор он видел дедушку по материнской линии только на фотографиях да слышал его голос по телефону. Сегодня им предстояло встретиться впервые. Но каждый раз, когда они разговаривали, дедушка казался таким сердитым.
— Дедушка? А-ха-ха-ха! — мама звонко рассмеялась.
Мальчик поднял на неё непонимающий взгляд.
— Дедушка совсем не страшный. Он просто громко разговаривает.
— …Папа говорил, что он страшный.
— Твой папа и меня боится, разве нет?
Отец никогда не пропускал мимо ушей ни единого маминого слова, даже если она бросала его вскользь. Скажет катиться — покатится, скажет упасть — упадёт. Мамино слово было для отца абсолютным законом.
А ведь он был куда выше, в несколько раз крупнее и несравнимо сильнее её. Он даже умел превращаться.
Такой отец вызывал у мальчика восхищение, но его послушание не казалось чем-то странным. Ведь мама была самым добрым человеком на свете, но в гневе — пугала сильнее кого бы то ни было.
— Но ты же знаешь, что папа любит маму больше всех на свете?
— Я люблю её больше всех! — запротестовал мальчик, капризно прижимаясь к маминой груди.
— И я больше всего на свете люблю моего Сонху.
— А как же я? — раздался голос отца, незаметно вошедшего в комнату.
— Подумай хорошенько. Для меня-то ты всегда на первом месте.
Мама снова рассмеялась. Она вообще любила смеяться. Могла звонко расхохотаться из-за сущего пустяка. И каждый раз, когда она смеялась, на душе у мальчика становилось тепло. Как и у отца. Он всегда подолгу, не отрываясь смотрел на смеющуюся жену. Иногда в эти моменты он почему-то казался сердитым. Однажды мальчик даже спросил, почему папа не смеётся вместе с мамой.
«Да. Было бы здорово смеяться вместе».
Тогда отец искренне рассмеялся.
«И правда». В его глазах мелькнула тёплая улыбка. «Мне это даже в голову не приходило. Я был слишком занят, любуясь улыбкой вашей мамы».
Тогда мальчик не совсем понял смысл этих слов.
Мальчик вскинул голову, услышав отчаянный крик отца.
Всё было неправильно. Мир перевернулся с ног на голову и завис.
Запах бензина. Запах чего-то горелого. Тошнотворный металлический запах крови и разорванной плоти…
— Сонха. Ты меня слышишь? Сонха!
Ему казалось, что он должен хоть что-то сказать, но голос пропал. Язык онемел, отказываясь повиноваться, а изо рта вырывалось лишь жалкое, звериное скуление, словно он навсегда забыл человеческую речь.
Прямо на него смотрели пронзительные золотые глаза.
Иногда отец менял облик. Обычно его глаза были чёрными, но стоило ему начать обращаться, как радужка вспыхивала расплавленным золотом.
Острые клыки отца в один миг перекусили ремень безопасности.
— Беги. Быстро. Папа должен остаться рядом с мамой.
«А я? Рядом с кем тогда должен быть я?»
Он выполз из-под искорёженной машины.
— Сонха, — окликнул его отец. — …Прости меня.
Мальчик бросился прочь от машины, не оглядываясь. Как и велел отец, он забежал в какое-то здание и спрятался. Его насквозь промокшее тело била крупная дрожь.
Что отец имел в виду? За что он просил прощения? И когда они с мамой придут за ним?
Он долго прятался в углу заброшенной плёночной теплицы. Сколько ночей прошло? Сколько дней сменилось? В этом бесконечном, тягучем ожидании он раз за разом прокручивал в голове последние слова отца.
«Прости меня. Прости меня. …Прости меня».
Живот сводило от голода. Вчера вечером он слизал немного дождевой воды из лужи на полу — вот и вся еда. Ему безумно хотелось есть, но он не мог.
«Еда из чужих рук — это опасность. Идти можно только за своей семьёй. Другим доверять нельзя. Опасно. Никогда, ни при каких обстоятельствах не бери еду у чужаков. Только семья, только семья…»
Сколько времени утекло? Тупо глядя на муравья, ползущего по земле, он наконец осознал и принял страшную правду: отец и мать больше никогда за ним не придут.
«Прости меня. Прости меня. Прости, что больше не смогу быть твоей семьёй».
Теперь он понял, за что извинялся отец.
Но за кем ему теперь идти? За тем, кто знает его имя. За новой семьёй…
— С сегодняшнего дня ты будешь жить со мной.
Так сказал старик. У него были глаза, удивительно похожие на мамины. И голос звучал немного мягче, чем тот сердитый рокот из телефонной трубки.
— Он совсем ничего не ест. Что нам делать? — в голосе говорившего сквозила растерянность.
— Значит, приготовьте что-нибудь другое. Найдите то, что он сможет проглотить, — резко отрезал старик.
— …Дело в том, что… он даже воду не пьёт.
Вскоре старик пришёл за ним сам.
— Чего ты расселся тут и даже воду не пьёшь? — спросил он, возвышаясь над ребёнком, который забился в самый тёмный угол комнаты, свернувшись в дрожащий комок.
Услышав шаги, детёныш настороженно дёрнул ушами и вскинул голову. В то же мгновение, как их взгляды встретились, он всё понял. Старик не испытывал к нему ни малейшей симпатии.
«…Что же делать? Ведь теперь он — единственная семья, которая у меня осталась», — сжалось детское сердце.
— На, пей. Надо пить, чтобы выжить.
Старик протянул ему миску с водой. Детёныш припал к ней, лакая жадно и торопливо, расплёскивая капли вокруг. Осушив посудину в один миг, он снизу вверх посмотрел на деда. Тот лишь подавил нервный смешок, словно всё происходящее казалось ему абсолютной нелепостью.
Малыш судорожно кивнул. Он вылакивал воду до последней капли всякий раз, когда миска наполнялась вновь. Горло пересохло, а живот так сводило от голода, что казалось, он вот-вот умрёт. Старик на мгновение задумался, а затем лично принёс тарелку с сырым мясом.
Ребёнок буквально уткнулся носом в миску, жадно уничтожая предложенное. Он глотал куски, почти не жуя, забывая даже дышать, и прервался лишь на секунду, когда мясо застряло в горле, заставив его надрывно закашляться.
— Значит, еду из чужих рук брать не хочешь?
На вопрос старика он послушно кивнул.
«Чужая добыча — это верная смерть. Ни за что, что бы ни случилось, нельзя её есть. Нужно следовать только за своей стаей. Только за теми, кому можно доверять».
— Вот как. Я понял. Впредь я сам буду приносить тебе еду.
— Тебе больше не нужно есть то, что дают другие. Но еда, приготовленная человеком, которому я доверяю — безопасна.
«Безопасна?» — мелькнуло в его мыслях.
— Безопасна. Потому что этот человек готовит еду и для меня.
Успокоившись, он медленно кивнул. С того самого дня старик неизменно приносил ему пищу собственными руками. Еда, полученная от семьи, не таила в себе угрозы. Благодаря этому он смог выжить, чувствуя себя в относительной безопасности. И всё же, старик по-прежнему его не любил. Но для ребёнка это уже не имело значения — теперь этот человек стал всем его миром.
В один из дней он внезапно почувствовал себя странно: собственное тело стало казаться пугающе чужим и неправильным.
— Пред… Господин Председатель!
Мужчина, который всегда уважительно называл его «младшим господином», в первобытном ужасе выскочил из комнаты.
Сердце забилось быстрее от подступающей паники. «Нужно скорее вернуть всё как было». Стоило ему лишь забиться в свой угол и свернуться калачиком, как мышцы расслабились, возвращаясь в изначальный, удобный звериный облик. Вскоре в комнату, задыхаясь, вбежал старик. Окинув взглядом сжавшегося в углу чёрного леопарда, он с видом «я так и знал» принялся отчитывать слугу.
— Нет же, клянусь! Это чистая правда. Он и правда обернулся человеком! У меня не помутнение рассудка… — лепетал мужчина.
Услышав это, дед лишь мрачно хмыкнул и плотно сжал губы.
— Сонха. То, что он говорит — правда?
Это имя дед надрывно выкрикивал тогда, пытаясь найти его в плёночной теплице. Но с тех самых пор, как зверёныш переступил порог этого дома, старик ни разу не обращался к нему по имени.
— Ты ведь Сонха, верно? Можешь снова стать Сонхой? А ну, покажи мне. Давай, живо! — требовательно приказал старик, крепко схватив его на руки.
Однако обращение не подчинялось простому желанию. Поняв это, старик смерил его совершенно пустым, непроницаемым взглядом и молча опустил обратно на пол. Он никогда не прижимал его к себе с нежностью.
«Но ведь мы — семья. Разве семья не должна всегда быть вместе и обнимать друг друга?»
С того дня облик стал меняться всё чаще. И каждый раз, когда мальчику удавалось встать на две ноги, старик не скрывал бурной радости. Он тут же приходил к нему и взволнованно спрашивал:
— Я твой дед. А это — наш дом, — старик представлялся и рассказывал о доме с таким трепетом, словно они виделись впервые в жизни.
«Но ведь я всё это время был здесь, с тобой», — недоумевал ребёнок.
— Знаю. Дедушка по маминой линии. Чхве… слог До, слог Джун.
— Да. Верно. Я твой дед, — по морщинистым щекам старика катились слёзы счастья. — Значит, мама рассказывала тебе обо мне. Твоя мама…
Но не успел он договорить, как тело мальчика вновь сжалось, против воли опускаясь на четыре лапы.
Он никогда не забудет этот момент. Эмоции, плескавшиеся в глазах деда, смотревшего на него сверху вниз.
Холодное разочарование. И брезгливое отвращение.
Не проронив больше ни слова, старик развернулся и вышел из комнаты. Пока Сонха оставался человеком, дед относился к нему как к родной крови. Но стоило ему вернуться в истинную звериную форму — и старик с презрением отворачивался.
— Ничего страшного. Это всё потому, что ты ещё слишком мал. Подрастёшь, и всё наладится, — как-то сказал Председатель.
В тот жаркий летний день человеческий облик продержался на удивление долго, и дед буквально светился от гордости. Мальчик сильно вспотел и захотел освежиться. Но стоило ему встать под прохладные струи душа, как сквозь кожу мгновенно пробилась густая шерсть. Вода безжалостно смыла его человеческий облик.
— Ничего страшного. Ты ещё мал. Вот подрастёшь, и всё исправится.
«Значит, то, какой я сейчас — это неправильно? Это плохо?»
Чёрный леопард долго крутился перед большим зеркалом, пристально вглядываясь в своё отражение. Это смоляно-чёрное тело совершенно не казалось ему красивым — напротив, до одури захотелось просто исчезнуть. Не помня себя, он выскочил из особняка на улицу и забился в густые кусты.
Он отчётливо слышал голоса искавших его людей, но даже ухом не повёл. Распластавшись на земле, леопард отрешённо наблюдал за бесконечной вереницей муравьёв. Вскоре подул лёгкий ветерок, принеся с собой густой, сладковатый аромат цветов, и тревога медленно отступила. На душе стало удивительно спокойно — словно здесь, в спасительной тени растений, и было его истинное место.
С того самого дня, стоило случиться чему-то плохому, он неизменно приходил в цветочный сад, прижимался животом к прохладной земле и закрывал глаза. Отчаянно хотелось верить: если затаиться вот так, кто-нибудь обязательно придёт и найдёт его. Кто-то, кто станет его настоящей семьёй.
И старик действительно приходил.
— Сонха! И где опять прячется этот паршивец? — ворчал он, не скрывая раздражения, но всё равно продолжал искать. Каждый раз.
И Сонха отчаянно цеплялся за эти моменты. Пусть он понимал, что дед его не любит, но в те редкие мгновения, когда старик приходил за ним, иллюзия семьи становилась почти настоящей.
Но в дождливые дни всё менялось. Стоило небу затянуться тучами и пролиться первыми каплями, как Председатель наглухо запирался в своём кабинете и не выходил оттуда до самого вечера.
— Младший господин, Председатель сейчас очень занят, поэтому сегодня вам придётся поужинать одному, — всякий раз виновато прятали глаза слуги.
Сонха быстро усвоил: «занят» означало лишь то, что дед не желает его видеть. Запах сырости будил в старике мучительные воспоминания, и один лишь вид внука причинял невыносимую боль. Поэтому в непогоду мальчик сам уходил на улицу, чтобы исчезнуть из виду и не тревожить его.
Ночей, которые он проводил под открытым небом под проливным дождём, становилось всё больше. Заметив это, старик нанял рабочих и приказал возвести огромную стеклянную оранжерею. А вскоре её доверху заполнили самыми изысканными цветами.
— Это любимые цветы твоей матери, — глухо ронял дед каждый раз, лично высаживая в землю очередной куст. — Те, что растут снаружи, она посадила сама. Сама своими руками руками всё сеяла, бережно поливала каждый росток…
Стоило речи зайти о дочери, как в суровых глазах Председателя наворачивались слёзы. Было очевидно, что он любил её больше всего на свете.
— Считай, что эта оранжерея — её подарок тебе, — тихо произносил он, не отрывая взгляда от нежных лепестков.
«Подарок от мамы. Цветы, посаженные специально для меня. Ради меня…»
Сонха изо всех сил пытался вспомнить тот роковой день, но время оказалось безжалостным, воспоминания неумолимо стирались, оставляя после себя лишь размытые мутные обрывки.
Свежий аромат влажной земли. Терпкий запах раздавленной травы. Холодное дыхание дождя. И что-то ещё… чем же тогда пахло? Кто-то ведь говорил ему эти слова. Кто это был? И почему они прозвучали?
«Сонха. Я больше всего на свете люблю моего Сонху».
Чей-то бесконечно родной и ласковый голос. Уютный знакомый запах. Тёплая ладонь, мягко и успокаивающе гладящая его по животу…
«Если бы только я не притворился больным в тот день. Тогда бы я не потерял…»
По стеклянной крыше оранжереи с оглушительным шумом барабанил тяжёлый ливень. В висках пульсировала невыносимая боль, а к горлу подкатывал тошнотворный ком вины.
«Нужно найти семью. Чужаки — это опасность».
Но стоило пойти дождю, как дед смотрел на меня с ещё большим отторжением. В такие дни мне самому становилось жутко, а на душе — невыносимо тяжело. И всё же в какой-то момент всё изменилось. Стоило лечь в траву среди цветов и прислушаться к шуму ливня, как в сердце вдруг разливался покой. Эти чувства болезненно противоречили друг другу, сталкиваясь и переплетаясь в тугой ком.
Слепая вера в то, что, когда дождь стихнет, за ним обязательно придут… и отчаянное желание, чтобы ливень не кончался никогда, позволяя навсегда затаиться здесь, в своём единственном убежище.
Слыша голос деда, он испытывал одновременно и облегчение, и горькую тоску. Каждый его зов был словно напоминание:
«Если не буду «правильным», если не сохраню человеческий облик, мне никогда не стать частью этой семьи».
— Тогда было бы лучше, если бы дождь никогда не кончался, — улыбнувшись, сказал он. В его словах Сонхе почудилось позволение: быть собой, даже если он «неправильный». И это нормально.
«А мне нравится и то, и другое...»
Этот ласковый обволакивающий голос. В тот миг Сонха всем телом ощутил, что рядом с этим человеком он может быть любым. И вся тревога, терзавшая годами, растворилась без следа.
«Я правда тебе нравлюсь? Неужели меня действительно можно любить? Ведь это из-за меня, из-за моей глупой выходки родители тогда…»
Внезапный, раздирающий уши металлический скрежет безжалостно вспорол сознание.
Сонха резко распахнул глаза, но ещё долго не мог отдышаться, судорожно пытаясь понять: «Где я? Кто я сейчас?» По спине катился ледяной пот, а из сдавленного горла вырывались лишь рваные хриплые вдохи.
Иногда он обращался прямо во сне. В такие моменты сознание мутилось особенно сильно. Паника сжимала виски тисками, и он терялся, не понимая, какому миру принадлежит в эту секунду — человеческому или звериному.
Тёмная тесная спальня. Пахнет сыростью и едва уловимым, сладковатым ароматом яблок…
— Проснулся? — раздался в полумраке тихий голос.
Из-под одеяла скользнула рука, и, мягко ложась ему на спину, прижала к себе. Сонха почувствовал, как чужое сердце ровно бьётся совсем рядом, отдаваясь ритмом в собственной груди.
— Дождь идёт?.. — сонное бормотание откуда-то снизу отозвалось внутри приятным теплом.
Взгляд невольно метнулся к окну. Сквозь крошечную щель — и окном-то это назвать было сложно — доносился мерный шум воды.
— Спите ещё. Совсем рано, — пробормотал он голосом, насквозь пропитанным дремотой. — Пожалуй, сегодня нам стоит провести в постели весь день.
Тонкие красивые пальцы мерно похлопывали Сонху по спине.
«Сегодня нам стоит провести весь день вот так».
Эти слова прозвучали как долгожданное позволение просто быть. И напряжение, до боли сковывавшее позвоночник, чудесным образом отпустило. Страх ушёл. Чужая рука продолжала ласково убаюкивать. Стук сердца в ушах — ровный, спокойный и правильный — стал единственным якорем.
Дыхание выровнялось. Наконец-то Сонха вспомнил, где находится.
Почувствовав сквозь сон чужой пристальный взгляд, Ким Джингён невольно потёр глаза и тут же вздохнул. Там, под одеялом, прямо у него в ногах, шевелилось что-то иссиня-чёрное.
В ужасе он откинул край одеяла и столкнулся взглядом с Мок Сонхой.
— Смотрю, — с абсолютной невозмутимостью отозвался Сонха, продолжая пытливо изучать пространство между бёдер Джингёна.
— Да на что там вообще смотреть... — смущённо выдохнул тот.
— Мне показалось, что там кое-что изменилось.
«Может, ему приснился какой-то странный сон?» — растерянно промелькнуло в голове Джингёна. Стараясь не делать резких движений, он осторожно отодвинул Сонху в сторону. Тот в ответ лишь разочарованно облизнулся, словно у него прямо из-под носа увели изысканное лакомство.
— ...Вы снова в человеческом облике.
— Угу, — промычал Сонха и сладко, с видимым наслаждением потянулся всем телом.
Сколько бы Джингён ни смотрел на него, всякий раз замирал от невольного восхищения. В каждом ленивом движении, в каждой плавно перекатывающейся под кожей мышце безошибочно угадывалась его истинная кошачья природа. Завороженно скользнув взглядом по линии его спины, Джингён вновь зацепился за знакомую отметину. Старый глубокий шрам.
— Послушайте... — тихо позвал он.
— М? — Сонха вполоборота повернул голову.
— Этот шрам... Откуда он у вас?
Сонха изогнулся, силясь рассмотреть старый рубец на собственной лопатке.
— А, этот? Не знаю. Он у меня с самого детства.
Судя по следам, рана была страшной. И раз он не помнил, как именно её получил, значит, всё случилось, когда ему было не больше пяти лет.
До пяти лет. В то самое время, когда он ещё жил с родителями. Время, когда он был человеком.
В уме Джингёна начали выстраиваться логические цепочки, и разрозненные факты один за другим стали складываться в единую картину. Но прежде чем он успел прийти к окончательному выводу, Сонха спросил:
— С чего бы это тебя вдруг так заинтересовали шрамы на чужом теле?
Джингён растерянно моргнул, сбитый с толку. Столь прямолинейный вопрос заставил его замяться.
Сонха плавно подался вперёд, оказавшись почти вплотную. В мягких лучах утреннего света его хищная красота казалась совершенно ослепительной. Не выдержав этого пристального взгляда, Джингён поспешно опустил глаза.
— ...Просто стало интересно, где вы могли так сильно пораниться. Должно быть, тогда было ужасно больно.
— У меня... у меня нет таких способностей.
Да и к тому же от давней травмы остался лишь застарелый след. Даже обладай Джингён какими-то способностями, вылизывать старый, давно затянувшийся рубец было бы занятием бессмысленным.
— Я знаю, — на губах Сонхи расцвела лукавая, откровенно дразнящая усмешка, а в глазах сверкнули озорные искры. — А ты помнишь, что сам пообещал мне вчера?
Но договорить ему не дали. Горячие губы Сонхи накрыли его приоткрытый рот, обрывая нелепые оправдания глубоким тягучим поцелуем. Чужой язык по-хозяйски скользнул внутрь, сминая остатки сопротивления, и Джингёну оставалось лишь судорожно скомкать в кулаках простыни.
Когда Сонха наконец нехотя отстранился, позволив сделать короткий и рваный вдох, он тихо прошептал:
— Ты сказал, что когда я вернусь, мы займёмся этим.
— Нет, постойте, я имел в виду, что подобные действия...
И снова его заткнули поцелуем, ещё более жадным, требовательным и собственническим. Джингён всем существом, каждой клеточкой кожи ощущал обжигающий жар чужого обнажённого тела. Сонха вплотную прижался к нему бёдрами и принялся неторопливо, с изводящей дразнящей медлительностью тереться своим затвердевшим членом о его пах.
— ...Сонха-сси... прошу... подождите...
Джингён предпринял слабую попытку возразить, но Сонха был неумолим. Поскольку было только раннее утро, тело и без того отяжелело от естественной утренней реакции, так что от этой откровенной и настойчивой стимуляции плоть Джингёна практически мгновенно отозвалась, мучительно наливаясь пульсирующим жаром.
— ...Для меня это не имело смысла.
— В том, чтобы становиться человеком. Для меня в этом не было никакого прока, — низко произнёс Сонха, не прерываясь ни на секунду. Он жадно покрывал чувствительную кожу на шее Джингёна влажными обжигающими поцелуями и легкими укусами. — Но ведь ты сам сказал... Что подобными вещами можно заниматься только в человеческом обличье.
Сонха продолжал методично вжиматься в его бедра, потираясь о них. От этого настойчивого, сводящего с ума давления внизу всё сладко и томительно заныло, а дыхание Джингёна окончательно сбилось.
— Похоже, теперь в этом появился смысл.
Сонха прихватил зубами нежную кожу на его шее и тут же нехотя отпустил. Этот жест — устоявшаяся привычка дикого хищника, смыкающего челюсти на горле своей добычи, чтобы подавить любую волю к сопротивлению, — был продиктован его инстинктами.
Даже приняв человеческий облик, Сонха полностью сохранял эти пугающие повадки. И хотя Джингён понимал, что в чужих глазах он вовсе не беспомощная жертва, порой не покидало жутковатое чувство, что его вот-вот сожрут.
Одним движением Сонха перехватил запястья Джингёна, надежно фиксируя его руки над головой, и медленно провёл горячим языком вверх по его пылающей щеке.
— Так что учитель должен взять на себя ответственность.
«Ну что за упрямство... Я ведь всего лишь пытался привить ему нормы морали и этики, подобающие нормальному человеку», — с отчаянием подумал Джингён. В его больших, распахнутых глазах плескалась такая искренняя обида, что Сонха вдруг не выдержал и тихо рассмеялся.
Он шутливо коснулся сведенных на переносице бровей Джингёна.
— Это и есть те самые брови «домиком»?
— ...Брови «восьмёркой», — недовольно проворчал тот, поправляя его.
— Разве «восьмёрка» пишется не вот так, — Сонха небрежным движением пальца вывел на гладком лбу Джингёна лежачую цифру 8.
— Это знак бесконечности. А бесконечность — это вообще не число, это процесс... Впрочем, если писать слово «восемь» по слогам...
— А-а... — протянул Сонха, вновь очерчивая пальцем излом его бровей. — Восьмёрка, значит... Наш учитель и впрямь так много знает.
Он снова низко склонился над ниже. Горячие губы захватили мочку уха, дразняще прикусывая чувствительную кожу.
— В таком случае... может, научишь меня ещё кое-чему?
Его голос зазвучал опасно низко, обволакивая вибрирующим бархатом. Джингёну на миг показалось, будто он босиком ступил на гладкий, грозящий треснуть лёд. Вдоль позвоночника скользнула предательская дрожь.
— Чему?.. — едва слышно выдохнул он в ответ.
— Не в пупок, а в другое место.
— Уверен, здесь точно должно быть другое место, куда можно войти.
«Неужели этот кошачий детёныш, который ни с кем не встречался и даже нормального полового воспитания не получал, с самого утра залез мне между ног только для того, чтобы найти это самое "место"?» — ошарашенно подумал Джингён, окончательно растеряв остатки самообладания.
Тем временем Сонха продолжил говорить, тяжело и настойчиво потираясь о него твердеющим членом, имитируя тягучие толчки снизу вверх.
— Ведь не в пупок же, да? — — золотистые глаза Сонхи хищно блеснули в утреннем свете.
— П-почему вы спрашиваете об этом меня?
— А у кого мне ещё спрашивать?
С каждым новым, подающимся вперёд движением тяжелого тела на напряжённых руках Сонхи рельефно проступали вены. Из-за того, что сейчас их разделяла лишь тонкая ткань белья, от этого влажного, сводящего с ума трения все чувства Джингёна обострились до болезненного предела.
— Ты ведь мой учитель. Вот я у тебя и спрашиваю.
Едва бросив эти слова, Сонха впился в его губы поцелуем. Его до предела напряжённый член грубо втиснулся между бёдер Джингёна. Тот изо всех сил напряг мышцы, отчаянно стараясь не подаваться навстречу и не приподнимать таз, но из-за колоссальной разницы в габаритах эта битва была заведомо проиграна. Сонха без труда закинул его ноги себе на бёдра, одним движением подавляя любое сопротивление.
Член опасно близко тёрся о чувствительную кожу промежности чуть ниже яичек.
«Вот же кошачий засранец... Неужели он и впрямь настолько ничего не понимает?»
Даже сейчас, пока его губы сминали жадными и ненасытными поцелуями, а снизу доносились влажные звуки от грубой имитации толчков, Джингён не переставал терзаться сомнениями.
— Учитель... — хрипло позвал его влажный, насквозь пропитанный тяжёлым возбуждением голос. — Сюда вставлять? Сюда точно можно?
Сонха принялся медленно водить пульсирующим членом по его напряжённому животу. И каждый раз, когда горячая головка задевала впадинку пупка, Джингёна окатывало волной иррационального страха.
— Если я вставлю, мне кажется, твой живот порвётся...
«Да с твоими габаритами всё порвётся, куда бы ты ни вставил!» — в полнейшей панике мысленно взвыл Джингён и отчаянно замотал головой.
— Почему? — тут же спросил Сонха. — Почему нельзя?
Он принялся осыпать лицо и шею Джингёна мелкими щекочущими поцелуями, ластясь и словно выпрашивая заветное разрешение. Звучало, конечно, до абсурда нелепо — особенно после всего того, что между ними уже произошло, — но именно полноценный секс казался Джингёну переходом той самой последней невозвратной черты, за которой пути назад уже не будет.
Сонха прижался к нему, тяжело нависая сверху и придавливая своим весом. Немигающий взгляд прожигал насквозь. В этот момент у Джингёна возникло ощущение, что его подмял под себя огромный, готовый к броску дикий хищник.
«И надо же было ляпнуть именно это в качестве повода для увольнения, среди всех возможных вариантов», — мысленно застонал Джингён.
Он беспомощно посмотрел снизу вверх на нависающего над ним парня, в чьих мерцающих глазах плескалось опасное золотое пламя.
«Люблю. Тебя, Мок Сонха. Но то, что мне вообще нравятся мужчины, не означает, что это веская причина, чтобы переспать именно с тобой», — с затаённой горечью подумал Джингён. — «А ты? Что насчёт тебя самого?»
Нужно было убедиться: жив пресловутый кот в коробке или мёртв.
Он так и не успел договорить. Сонха внезапно ослабил напряжённые руки, на которые до этого опирался, и всей своей тяжестью навалился сверху. Крепко стиснув Джингёна в объятиях, он снова жадно приник к его губам.
«Я должен спросить. Что ты обо мне думаешь, действительно ли я тебе нравлюсь настолько, чтобы делать это...»
— Сонха-сси... подождите... — едва слышно простонал Джингён сквозь поцелуй.
Должно быть, Сонха расценил эту слабую попытку отстраниться как отказ, потому что он тут же торопливо заткнул ему рот, сминая податливые губы. Поцелуй обрушился на Джингёна, не оставляя ни единого шанса на спасение.
«Надо спросить... сначала нужно заставить его остановиться... Нет. Это слишком хорошо. Мне так нравится с ним целоваться. Разве я смогу сейчас это прервать? Так невероятно хорошо...»
И за какую-то долю секунды до того, как остатки разума Джингёна окончательно расплавились...
Оба тут же замерли, повернув головы к вибрирующему на полу аппарату.
— ...Вам лучше ответить, — тяжело дыша, прошептал Джингён.
Номер телефона Мок Сонхи знали лишь три человека во всём мире. Сам Джингён, секретарь Кан и председатель Чхве Доджун.
— Наверное, просто звонят, чтобы разбудить, — раздражённо отмахнулся Сонха.
Он равнодушно отвернулся от мерцающего экрана и снова с головой погрузился в головокружительный поцелуй. Джингён, поначалу ещё терзавшийся сомнениями, стоит ли им так беззаботно игнорировать звонок, сам не заметил, как покорно прикрыл глаза и с готовностью ответил на ласку.
И тут телефон настырно зазвонил снова.
Сонха сорвался на ругань и нехотя приподнялся, отрываясь от чужих губ. Раздражённо протянув руку, он всё-таки схватил телефон.
— Алло, — рявкнул он в трубку, но уже в следующее мгновение выражение его лица ощутимо потемнелл.
По этой короткой фразе Джингён без труда догадался, что именно сказали на том конце провода.
Джингён коротко кивнул. Председатель Чхве Доджун, дедушка Мок Сонхи, снова был в критическом состоянии.
— Кажется, он то приходит в сознание, то теряет его. Сказали, давление упало. Сейчас он спит...
Сразу после звонка Сонха помчался в больницу. Джингён поехал с ним, но из-за того, что у входа их встретил секретарь Кан, ему пришлось вернуться, толком не попрощавшись.
Всё это время Сонха, чтобы научиться не обращаться в зверя от контакта с водой, звал Джингёна во время каждого душа и целовал его. Конечно, это срабатывало не всегда, но в последнее время он с высокой вероятностью сохранял человеческий облик.
— Секретарь Кан принёс в палату мощный вентилятор. К тому же, один раз из трёх я не обращаюсь.
Рядом с Джингёном он обращался лишь один раз из десяти. Из-за разницы в переменных можно было чётко проследить взаимосвязь.
Джингён переживал, что если в больничной палате внезапно появится огромный чёрный леопард, поднимется страшная паника.
— Я моюсь только когда секретарь Кан рядом. Не волнуйся.
Услышав это, Джингён немного успокоился.
— Вам ничего не нужно? Я могу привезти.
— Всё нормально. Секретарь Кан всё привёз.
Поскольку они больше не занимались репетиторством, как раньше, Джингён не мог просто пойти туда под предлогом помощи с учёбой или передачи учебников.
«А так хочется хоть чем-то ему помочь...» — тоскливо подумал он.
— Я правда ничем не могу помочь?
— Что тебе делать в больнице? Тебе же надо на лекции.
Он был прав. Ведь это Джингён сам провёл черту, постоянно твердя про оценки и выпускной. Если бы он сейчас сказал, что всё нормально и он может пропустить занятия, пришлось бы объяснять, зачем вообще он выстраивал эти границы.
Джингён тихо вздохнул, чиркая ручкой по тетради.
— А, да. Я приеду. Вам что-нибудь купить?
— Нет. Просто хочу тебя увидеть.
Сердце гулко забилось в груди, отдаваясь в ушах суматошным ритмом. Джингёну показалось, будто из крошечной щели в той самой пресловутой коробке вдруг радостно высунулся пушистый кошачий хвост.