Живой кот Шрёдингера | Глава 7.1
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм t.me/wsllover
Ким Джингён осторожно бросил взгляд в зеркало заднего вида. Мок Сонха сидел неподвижно, зажмурившись, и, казалось, намеренно игнорировал вопрос.
— Угу, — коротко отозвался тот, не открывая глаз.
От Сонхи буквально исходили волны раздражения. Оно ощущалось во всём: в том, как он демонстративно сел назад, а не на пассажирское, и даже в том, как мрачно поджидал у флигеля, когда Джингён только-только вышел на террасу.
— Тогда отдыхайте. Как приедем, я вас разбужу.
— Только попробуй, — угрожающе процедил тот.
Джингён промолчал, чувствуя, как вдоль позвоночника пробежал знакомый холодок. Руки сами собой крепче сжали руль.
Они уже долго мчались по шоссе Сохэ в тяжелом молчании, когда Сонха вдруг подал голос:
— Какую такую важную тему ты всю ночь перетирал с родителями?
В памяти мгновенно всплыли недавние прикосновения: как Сонха кусал его пальцы, как тесно прижимался к нему всем телом... Внутри Джингёна будто сработала тревожная сирена. Если бы тогда, вне периода гона, они зашли хоть каплю дальше — сейчас ему было бы уже не оправдаться.
— Ну, просто об учёбе, о саде…
Джингён лихорадочно соображал и бегал глазами, стараясь срочно что-то придумать. И тут взгляд удачно зацепился за пакет с фруктами, лежавший на пассажирском сиденье.
— Ах да, они очень переживали, что вы, Сонха-сси, останетесь голодным…
Это не было стопроцентной ложью. Рано утром, провожая сына, так и не позавтракавшего, мать сунула ему в руки целый пакет, доверху наполненный свежими фруктами, варёной курицей и даже бататом.
«Поешь в дороге. Не знаю уж, придётся ли по вкусу городскому парню, но зато всё без химии, отец сам выращивал, полезно!» — мать строго-настрого наказала поделиться с учеником.
— Вы со вчерашнего вечера ничего не ели, вот они и заволновались, — пояснил Джингён.
Голос Сонхи, пропитанный скрытым упрёком, ледяной тяжестью осел в груди.
— Но, блядь, всю ночь… — Сонха не договорил, оборвав фразу на полуслове.
Джингён вцепился в руль, боясь даже на секунду отвести взгляд от шоссе. Кожей он чувствовал, как в затылок жжёт пронзительный, тяжёлый взгляд, но обернуться или посмотреть в зеркало было выше его сил.
Джингён нащупал на соседнем сиденье пакет и выудил один плод. Пусть вчера всё произошло случайно, но раз уж Сонха с таким упоением слизывал с его ладоней сладкий сок... может, он согласится хотя бы на это?
Джингён спрятал сливу обратно в пакет. Предлагать кукурузу было чревато — казалось, Сонха сейчас попросту набьёт ему рот початками.
«А я ведь хотел расстаться на хорошей ноте. И вот как всё вышло… Такое не скоро забудешь. Да что там, никогда не забуду.» — подумал Джингён и всё же всё же бросил вороватый взгляд в зеркало заднего вида.
Словно пойманный с поличным, Джингён поспешно выпрямился.
— Я же сказал, поможешь мне — исполню одно желание. Память отшибло?
Вроде бы всё произошло совсем недавно, но казалось, что прошла вечность.
— Так чего ты хочешь? — спросил Сонха, наконец-то открыв глаза.
— Ну, даже не знаю… — Джингён чуть повернул руль, перестраиваясь.
— Чего тебе надо? Только, блядь, если попросишь познакомить тебя с уродливым мужиком — я тебя реально прикончу.
От этого мрачно-обиженного тона Джингён едва не прыснул со смеху.
— Вот и думай, только подольше.
Сонха лишь демонстративно скрестил руки на груди и снова закрыл глаза, обрывая разговор.
Джингёну ничего не было нужно. Он и так получил за репетиторство больше, чем рассчитывал, а времени, проведённого с объектом своей неразделённой любви, хватило бы на целую жизнь мечтаний. Да и помогал он Сонхе вовсе не ради выгоды — им двигало нечто иное, не требующее оплаты.
— Проси что угодно, — внезапно нарушил тишину Сонха. — Я исполню всё.
Джингён снова украдкой взглянул в зеркало. Вряд ли в сказках существовал джинн, чья красота была бы настолько ослепляющей.
— Только попробуй сказать, что тебе ничего не нужно. Закопаю.
«Конечно, не существует. Джинны такими свирепыми не бывают.»
Сглотнув вздох, Джингён перевёл взгляд на сливы, торопливо достал одну и протянул назад.
— Чего? Ты предлагаешь мне сожрать это? — Сонха вскинул брови в искреннем недоумении.
Сонха никогда не принимал еду из чужих рук. И дело было не в брезгливости, а в глубоком недоверии к людям. Когда Джингён однажды попытался узнать причину, Сонха лишь криво усмехнулся, бросив в ответ:
«Зачем мне жрать то, что дают чужие? Жить надоело?»
Аргумент звучал дико, и Джингён списал это на очередную странность его сложного характера. Однако вчерашняя сцена — то, как Сонха дочиста слизывал сливовый сок с его ладони, — красноречиво доказала, что никакие это не принципы.
В его голосе смешались кроткое упрямство и искренняя тревога. Вчера они едва перекусили в обед, и с тех пор Сонха не проглотил ни крошки. Его внезапный побег явно не способствовал нормальному режиму, и сколько бы он ни твердил, что пара дней голодовки его не убьёт, Джингён просто не мог заставить себя не волноваться.
Но как только Джингён потянул руку назад, с заднего сиденья метнулась рука и цепко перехватила сливу.
Взяв фрукт, Сонха, однако, не спешил его кусать.
— Если вам тяжело, можете не заставлять себя, — вспомнил вдруг Джингён, что кошачьим сложно переносить кислый вкус.
Джингён собирался сказать, что это была шутка, но Сонха уже отправил сливу в рот. До слуха донёсся влажный звук лопающейся сочной мякоти.
— …С вами всё в порядке? — взволнованно спросил Ким Джингён.
Мок Сонха промолчал и откусил ещё кусочек сливы.
Приободрившись оттого, что Сонха принял его угощение, Джингён потянулся к пассажирскому сиденью. Сливы, кукуруза — неважно, он хотел скормить ему хоть что-нибудь. Сонха наверняка был голоден, и нужно было обязательно подкрепиться перед дорогой до Сеула…
Первая капля с негромким стуком разбилась о лобовое стекло, заставив Джингёна встрепенуться. Он мельком глянул на экран телефона: приложение упрямо сулило ясное небо, оценивая шансы на дождь всего в пять процентов. Но реальность за окном говорила об обратном. С горных склонов медленно сползала густая белесая пелена тумана. Здесь, где скалистый хребет встречался с прибрежной низиной, капризные потоки воздуха жили по своим правилам. В таких местах часто рождались внезапные ливни, которые не под силу предугадать ни одному метеорологическому радару.
— Видимо, дождь только здесь. Скоро проедем.
Дождь набирал силу, и вскоре стекло покрылось густой сеткой водяных разводов. Джингён поспешно щелкнул рычагом, запуская дворники.
«Хорошо, что мы в машине», — мелькнула тревожная мысль. — «Даже если Сонха сорвётся и перекинется, за этой пеленой снаружи никто ничего не увидит».
Дожль и запотевшие окна создавали подобие защитного кокона, отрезая их от остального мира.
— Постараюсь выехать из зоны ливня как можно скорее, а пока…
Джингён замолчал на полуслове, бросив взгляд в зеркало. Затянувшаяся тишина на заднем сиденье внезапно стала казаться ему слишком тяжёлой. Сонха не двигался.
Однако на зов тот не отозвался, продолжая сидеть, низко опустив голову.
Сонха по-прежнему не отвечал. Подумав, что тот, возможно, издевается, Джингён окликнул его ещё пару раз.
— …ух… — наконец, глухо застонал Сонха.
Джингён вскинул взгляд на зеркало: лицо Сонхи, прежде просто бледное, теперь казалось совсем прозрычным. Сердце Джингёна тревожно сжалось. Ударив по кнопке аварийки, он резко вывернул руль и затормозил на обочине, не заботясь о плавности хода.
— Сонха-сси. Что случилось? Вам плохо?
Ответа не последовало. Сонха дышал тяжело и хрипло, его веки дрожали, а по лбу катились крупные капли пота, впитываясь в воротник рубашки.
Джингён рванул на себя ремень, выскочил из-за руля прямо под дождь и, распахнув заднюю дверь, буквально запрыгнул в салон к Сонхе.
— Сонха-сси. Что с вами? Что болит?
Происходящее разительно отличалось от той вспышки гона, свидетелем которой он стал ранее. Если тогда Сонха сгорал в лихорадке, теряя рассудок от нахлынувших инстинктов, то сейчас казалось, будто его разум просто провалился в темноту.
Сжавшись на сиденье в комок, парень тяжело хватал ртом воздух, и в каждом его выдохе клокотало глухое, по-звериному низкое рычание.
Джингён протянул руку к его бледному лбу. В ту же секунду острые клыки с безжалостной силой вонзились в тыльную сторону его ладони.
Из прокушенной плоти хлынула кровь, но Джингён даже не поморщился. Игнорируя вспышку боли, он подался вперед и свободной рукой поспешно прижал ладонь ко лбу Сонхи.
«Тогда что, чёрт возьми, происходит?»
Разум Джингёна парализовало от абсолютного непонимания ситуации.
Окровавленными и дрожащими пальцами он выхватил телефон, лихорадочно разыскивая номер секретаря Кана. Дождь обрушивался на крышу машины с удвоенной яростью, а долгие гудки в динамике растягивали секунды ожидания в бесконечность.
— Чего вам нужно?! Я же ясно сказал не звонить, так какого чёрта вы названиваете?! — взорвался в трубке нервный мужской голос.
— Секретарь Кан. Это Ким Джингён.
Чеканя слова, Джингён ни на мгновение не отрывал взгляда от Сонхи. Тот судорожно закрыл лицо трясущимися руками, и предчувствие от этого вида было паршивым.
— Что стряслось? — голос секретаря Кана мгновенно похолодел.
— Описывайте ситуацию во всех подробностях.
— Мы выехали из моего дома утром, Сонха-сси ничего не ел. То есть съел одну сливу, но до этого момента всё было в порядке. А потом вдруг… я к нему обращаюсь, а он не отвечает, хотя вот только что всё было совершенно нормально…
Джингён всегда мыслил как типичный технарь. Столкнувшись с любой проблемой, он привык хладнокровно анализировать причины, выстраивать цепочки следствий и находить чёткое решение. Но сейчас его безупречная логика разлетелась на тысячи жалких осколков.
Бормоча что-то бессвязное, он мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как Сонха бьётся в агонии.
— Подумайте, что изменилось в окружающей обстановке! Возьмите себя в руки!! — рявкнул секретарь Кан, пытаясь привести его в чувство.
Джингён судорожно сглотнул, безумным взглядом обшаривая салон. Глаза зацепились за лобовое стекло, по которому исступлённо метались щётки стеклоочистителей.
— Д-дождь. Идёт дождь. Не то чтобы ливень, но капает…
— Состояние молодого господина?
— Он не обернулся, но выглядит иначе, чем обычно: задыхается, его прошиб ледяной пот. Лицо бледное, и он, кажется, вообще меня не понимает…
— Сейчас? Мы сейчас… точное место — если ехать от Хонсона…
— Я не про геолокацию, идиот! В каком вы сейчас помещении?!
На том конце провода раздался тяжелый вздох. Рука, сжимавшая телефон, затряслась ещё сильнее.
— Слушайте меня очень внимательно.
Джингён закивал с таким рвением, словно секретарь мог его видеть.
— М-мне бы просто снять комнату.
Хозяин мотеля бросил равнодушный взгляд на протянутую кредитку и лениво уточнил:
— Разница в том, отдохнуть вы зашли или спать будете, — в голосе хозяина явственно проступило раздражение.
— Шестьдесят тысяч. Если нужны одноразовые принадлежности, доплачивайте экологический сбор.
— Нет, не нужно. Всё в порядке.
Пока проходила оплата, хозяин мотеля скосил глаза на стекло. Симпатичный паренек, обливаясь потом, поддерживал другого парня, который был на голову выше его.
— Вырвет на кровать или белье — выставлю счет за химчистку.
— Он не пьян, — испуганно выпалил Джингён.
Хозяин мотеля с каменным лицом протянул ключ-карту.
— Тц, с виду нормальные, а туда же. Заняться мужикам больше нечем.
Цоканье языком за спиной Джингён пропустил мимо ушей — ему было не до того. Проверив номер комнаты, он нажал кнопку лифта и обеспокоенно вгляделся в лицо опиравшегося на него Сонхи.
Тот выглядел ещё хуже, чем прежде.
— Сонха-сси, потерпите, мы уже почти пришли.
Двери лифта с тихим шелестом разъехались. Джингён, торопясь, затащил Сонху в кабину, но даже мерная тряска при подъеме на третий этаж не привела того в чувство. Преодолев последние метры до 302-го номера, Джингён с трудом переступил порог, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Стоило бесчувственному телу оказаться на кровати, как он обессиленно выдохнул. Рубашка неприятно липла к спине — тяжелая ноша, которую он тащил от самой машины, выжала из него все соки.
— Сонха-сси. Мы уже не в машине, мы в здании.
Даже прекрасно понимая, что его не слышат, Джингён всё равно продолжал говорить с ним без остановки.
Тогда, в машине, секретарь Кан, выслушав сбивчивые объяснения, отдал быстрые и четкие инструкции:
— Немедленно выходите из машины и ищите ближайший отель или мотель. Снимите номер, положите туда молодого господина и сразу же выходите. Дверь запереть. Никого не впускать и его не выпускать.
Тогда Джингён не сразу понял смысл приказа. Как это — не впускать и не выпускать?
— Заприте молодого господина внутри и караульте дверь снаружи. Я скоро буду.
— З-запереть? Но Сонха-сси сейчас не в себе, как я могу бросить его одного?!
— Потом объясню, живо! Сколько прошло с начала приступа?
— М-минуты три? Вряд ли больше пяти.
— Значит, у вас минут двадцать. Если нет отелей, снимите комнату в частном доме. Заприте его хоть где-нибудь. И что бы там ни творилось внутри — не вздумайте входить. Если жить охота.
И в этот раз угроза не была привычной шуткой — в голосе звучало леденящее предостережение, которое невозможно было игнорировать. Следуя сухим инструкциям секретаря Кана, Джингён лихорадочно искал место для ночлега, пока удача не подбросила ему мотель всего в квартале от них. Он гнал туда, не разбирая дороги, вцепившись в руль до побелевших костяшек.
Действуя почти механически, он затащил Сонху в номер и опустил на кровать. После Джингён сам присел на край матраса и приложил ладонь ко лбу парня. Кожа была прохладной. Никакого жара — и это стало первым за вечер поводом для вздоха облегчения.
— Сонха-сси. Я выйду. Буду прямо за дверью, так что если что-то случится…
Джингён уже собирался встать, как вдруг увидел, что Сонха с болезненным стоном свернулся в клубок.
«Положите молодого господина и сразу же выходите. Дверь запереть» — в голове всплыл безапелляционный голос секретаря Кана.
Секретарь Кан всегда был на стороне Сонхи. Когда Джингён в панике закатил истерику, испугавшись обернувшегося черным леопардом Сонхи, именно секретарь Кан затолкнул его обратно в комнату, заявив, что если приглядеться, то леопард вполне милый — и велел продолжать урок.
«Что бы там ни творилось внутри — не вздумайте входить. Если жить охота» — вновь всплыло в мыслях предостережение. Джингён, приняв мысленное решение поднядся с кровати.
Он задремал. И, пока то и дело клевал носом, слышал краем уха приглушенные чужие голоса.
— Надо было сегодня выехать пораньше.
— Кто ж знал, что будут такие пробки.
— Выходные же, конечно, пробки.
— Ну, всё-таки мы едем к Председателю впервые за такое время. Не мог же я одеться как попало, — ответил отец, сидевший за рулем.
Мать на это лишь улыбнулась одними глазами и ответила:
— Тебе всё к лицу, ты в любом виде красив.
В этот миг она казалась самой прекрасной на свете.
— И просила же не называть его Председателем.
— А если я назову его отцом, он же выгонит нас с криком «Какой я тебе отец?!»… — выдохнул отец и тут же сменил тему: — Как думаешь, подарок ему понравится?
Он бросил взгляд на большую коробку, лежавшую рядом с ребенком на заднем сидении машины.
— Ему до таких вещей дела нет. Главное, что он хотел увидеть …
— И то верно. На другое он и не взглянет.
Супруги обернулись, и их взгляды, полные нескрываемого трепета и обожания, прикипели к спящему ребёнку. Когда мгновение спустя малыш сонно моргнул и сладко зевнул, мать тут же склонилась к нему, ловя каждое движение сына.
— А как мама учила отвечать старшим? — мягко поправила она.
— Вот так, молодец. Когда увидишь дедушку, обязательно хорошо с ним поздоровайся.
Ребенок помолчал, а потом тихо спросил:
— Там нечего бояться. Он только с виду грозный, а на самом деле очень хороший.
— Знаешь, дорогая… мне и самому немного страшно, — призналась отец.
— Ну ты-то куда! — мама со смешком шутливо толкнула мужа в плечо, но тут же осеклась, заметив, как тяжело задышал сын. — Малыш, что с тобой? Укачало?
Стекло тут же поехало вниз. В салон ворвался поток прохладного воздуха, и ребенок блаженно зажмурился, подставляя лицо ветру.
— Чем пахнет? — обернулась мать.
Отец ответил первым, не сводя глаз с дороги:
— Кажется, мы проезжаем мимо теплиц. Чувствуешь? Сладкий такой, густой аромат.
— И яблоками… — добавил ребенок, втягивая носом воздух.
— Значит, яблоневые сады где-то рядом! — мама невольно рассмеялась, глядя на своих мальчиков. — Сразу видно, чей сын. Нюх у него такой же острый, как у тебя.
— А мне кажется, он всё-таки больше похож на тебя, — тепло отозвался отец.
— Это да. Говорят же, сыновья в матерей, а дочери — в отцов, — мать ласково улыбнулась и почти невесомо коснулась своего живота.
— Тестю уже сообщила? — спросил отец, мельком глянув на неё.
— Еще нет. Хочу, чтобы это стало для него сюрпризом.
— Каким сюрпризом? — тут же встрепенулся малыш, во все глаза глядя на родителей.
— Ну скажите! Что там? — не унимался ребенок. Тогда отец, хитро прищурившись, подмигнул ему в зеркало заднего вида:
— Давай-ка вспомним, кто у нас в семье?
— Папа, мама и я! — малыш начал сосредоточенно загибать пухлые пальчики.
— И дедушка, — подсказала мать.
— И дедушка! — он торопливо загнул четвертый палец.
— А скоро нас может стать еще больше.
— Ну, угадай. Кто еще может к нам присоединиться?
Ребенок на мгновение затих, погрузившись в глубокие раздумья, а потом выдал ответ, который заставил родителей дружно рассмеяться.
— Жить с нами. Станет частью нашей семьи.
— А этот «кто-то»… он тоже сможет превращаться? Ну, как папа?
— Кто знает, — загадочно ответил отец. — Этого мы пока и сами не знаем.
— А я? Когда я уже смогу превращаться?
— А что, так сильно хочешь стать как папа?
— Боюсь, так быстро не получится, — усмехнулся отец. — Чтобы вырасти сильным, нужно вовремя ложиться спать, хорошо кушать и во всём слушаться родителей.
— А я в садике всё-всё доел! — тут же похвастался малыш. Мать картинно вскинула брови: «Неужели?» — и тепло добавила:
— Ну, значит, скоро станешь как папа.
Ребенок просиял такой чистой улыбкой, что мать невольно залюбовалась им. Склонившись к мужу, она едва слышно прошептала:
— …думаешь, он и правда сможет?
— Вряд ли, — так же тихо отозвался он. — Такого раньше никогда не случалось. В нашей семье со времен деда я такой один.
— Сам не знаю. В лотереях мне никогда не везло, — он на мгновение отвел взгляд от дороги, чтобы поймать её глаза. — Видимо, всю удачу, что мне была отпущена, я растратил на встречу с тобой.
Затор впереди наконец рассосался. Машина плавно набрала скорость, а по лобовому стеклу забарабанили первые капли дождя. Дворники мерно зашуршали, смахивая влагу. Пришлось закрыть окно, и в уютной тишине салона ребенка снова начало клонить в сон.
— И всё же я иногда боюсь, — призналась мать. — Вдруг… оборот случится, когда нас не будет рядом?
— Такого не случится. Говорят, такое бывает крайне редко, и то только от сильного шока.
— Твоя правда, — она улыбнулась своим мыслям. — Для него самым большим шоком будет, если на завтрак не дадут любимое какао.
По салону разлился тихий мягкий смех, смешиваясь с шумом дождя и негромкой мелодией радио.
— Ты вчера засиделась допоздна, — заметил отец. — Что делала?
— Отцу. Мы ведь сегодня наверняка снова поругаемся. Если не хватит духу высказать всё в лицо, просто брошу это письмо и уйду.
Мать потянулась к сумке за конвертом, но вдруг охнула и резко отдернула руку.
— Что там? — отец мельком взглянул на неё.
— Порезалась бумагой. Надо же, кровь прямо на письмо попала, — она с досадой рассматривала багровую каплю, расплывающуюся по бумаге.
— Ха-ха. Давай руку. Я подлечу.
— Я же просила так не делать! Ты совсем меня не слушаешь.
— Почему? Зато быстро заживет.
— Если кто-то увидит, тебя же на опыты пустят. Ты и так ходишь по самому краю, — ее голос дрогнул от волнения.
— Ладно, буду осторожнее. Но давай в этот раз, а? Последний разок.
Мать вздохнула и, сдавшись под его взглядом, протянула руку. Отец осторожно прикоснулся губами к ее пальцу. Короткое, почти невесомое движение языка — и ранка исчезла, не оставив даже следа.
— Смотрю на это и никак не привыкну, — прошептала она. — Будь я чуть циничнее, мы бы уже озолотились на медицинских патентах.
— Это работает только с наружными ранами, так что вряд ли бы вышло.
— В любом случае, будь осторожнее. Об этом правда лучше никому не рассказывать.
— Ладно-ладно, как скажешь… Но слушай, если твой старик всё-таки порежется, может, я его лизну? Глядишь, и подобреет, — отец задорно подмигнул.
— Обещаю, ни звука, — он торжественно приложил ладонь к сердцу, но в углах его губ всё еще плясала шаловливая улыбка.
Дождь снаружи разошелся не на шутку, барабаня по крыше всё яростнее.
— Сильно льёт. Поаккуратнее на дороге. Холодно, как бы не подморозило.
— Я и так не гоню, — отозвался отец, вглядываясь в серую пелену.
Машина, пролетевшая по встречной, подняла целую волну грязной взвеси, которая с тяжелым всплеском накрыла лобовое стекло.
— Черт… — отец щелкнул рычагом, заставляя дворники работать на пределе. В салоне пахло дождем и яблоками. Ребенок, убаюканный мерным гулом мотора и тихими голосами родителей, медленно погружался в дрему. Сквозь полусонное сознание доносились обрывки фраз, шелест мокрых шин и уютный перестук капель...
А в следующий миг мир раскололся.
Оглушительный удар. Звон разлетающегося в крошку стекла, визг сминаемого металла и сухой, леденящий душу хруст костей. Хлопок подушек безопасности, заполнивших салон едким дымом, и протяжный надрывный вой резины об асфальт.
Ребенок вскинулся, судорожно хватая ртом воздух. Перед ним, как ни в чем не бывало, сидели родители и мягко улыбались ему. Слава богу. Это был всего лишь сон. Кошмар, порожденный духотой и мерным шуршанием дождя.
Он снова закрыл глаза, выдыхая… и в ту же секунду услышал странный хлюпающий звук. Что-то тяжелое и влажное коснулось макушки. Волосы мгновенно стали мокрыми и липкими. Он снова распахнул глаза, не понимая, откуда в закрытой машине взялась вода.
Мир вокруг превратился в липкое багровое марево. Резкий запах железа и гари забивал легкие, а в ушах стоял невыносимый звон. Реальность рассыпалась на куски: чьи-то крики, хаос звуков, полная потеря опоры. Он всё еще сидел в кресле, но пространство вывернулось наизнанку — он висел вниз головой, глядя на то, как капли с его промокших волос падают... вверх, на потолок.
«Почему я вишу вверх тормашками?»
Тяжелые темные сгустки срывались с прядей. Осознание ударило наотмашь, когда перед самыми глазами он увидел бесформенный обрывок плоти.
«Что это? Почему это лежит передо мной? Где мы? Почему я здесь? Почему вдруг…»
Машину ощутимо тряхнуло. Снаружи, сквозь гул дождя, прорывались испуганные голоса: «Боже, вызывайте полицию! Тут человек... скорее!». Ребенок попытался позвать маму, но из горла вырвался лишь хрип. В этот момент из темноты на него взглянули ярко-желтые звериные глаза.
— Тебе нужно выбираться. Беги. Найди любое здание и спрячься там.
стрые клыки сомкнулись на ремне безопасности, перекусывая плотную ткань. Щелчок — и тело малыша рухнуло на холодный металл перевернутой крыши.
Вернее, он рухнул головой вниз, на пол перевернутой машины.
— Я должен остаться и помочь маме. Я вылечу её, и мы выберемся вместе.
Малыш завертел головой, ища ту самую маму, которая только что улыбалась ему. Но её не было. Было лишь месиво из искореженной стали, алой крови и костей — всё, что осталось от человека под весом раздавленной машины.
Мощный толчок отца вышвырнул его наружу. Ребенок, цепляясь за острые края металла, выполз на мокрый асфальт.
— Ни за кем не иди. Если кто-то предложит еду — не бери. Чужая еда опасна, — наставлял отец. — Спрячься. Кто-то позовет тебя по имени. Иди за ним. Твоё имя знаем только мы, твоя семья.
Малыш отчаянно закивал. Тело слушалось его странно — оно стало непривычно легким и гибким.
— Уходи! — приказали янтарные глаза.
И он сорвался. Мир превратился в смазанное пятно. Встречные люди с криками бросались врассыпную, в их глазах плескалось такое омерзение, будто перед ними пронесся выходец из преисподней.
Он остановился лишь тогда, когда густой запах толпы остался далеко позади. Тяжело дыша, ребенок обернулся. Вдалеке, окруженная огнями и суетой, догорала их жизнь.
«Где мама? Папа же обещал помочь ей. Обещал, что они выберутся вместе…»
И тут тишину ночи разорвал хлесткий громкий звук. В лицо ударил едкий запах пороха. Ребенок еще не знал, что это значит, но всё внутри него сжалось от первобытного ужаса. А затем воздух распороли еще несколько выстрелов. Один за другим.
Ледяной ливень пронизывал до костей. Вода безжалостно смывала кровь, пропитавшую волосы и одежду, но тошнотворный запах железа никуда не исчезал. От холода тело била крупная дрожь. Сквозь серую пелену дождя он чудом разглядел очертания старой теплицы. Кое-как протиснувшись сквозь узкую щель, он забился в самый дальний угол и сжался в дрожащий комок.
Ливень не утихал до самого утра. Ноющая боль в спине пульсировала при каждом вдохе — сказывалось последствие аварии. Холод, голод и боль смешались с парализующим ужасом. До одури хотелось броситься прочь, позвать на помощь, но он знал, что нельзя. Хотелось найти хоть крошку еды, но и это было под запретом.
Стоило закрыть глаза, как реальность обрушивалась на него водоворотом обостренных чувств. Сначала звуки: монотонный шум дождя, отдаленный гул трассы и даже едва уловимый шорох муравьев в сырой земле. Затем запахи: густой аромат цветов, влажная почва и терпкая, еле заметная нотка зеленых яблок. Чтобы не сойти с ума от страха, он представлял, что просто лежит в летнем поле под раскидистой яблоней.
Малыш исступленно молился лишь о том, чтобы за ним пришел кто-то знакомый.
«Тот, кто назовет мое имя», — пульсировало в его сознании. — «Я должен пойти только за тем, кто знает, как меня зовут. Только он имеет право меня найти».
Дни сливались с ночами, солнце всходило и гасло, отмеряя потерявшее счет время. Ребенок, в точности как велел отец, сидел и ждал того, кто произнесет заветное слово.
Сколько вечностей прошло с той первой ночи? Внезапно в привычную палитру ароматов вторгся новый и тревожный — запах чужака. Вслед за ним отчетливо раздались шаги, которые становились всё ближе. Мальчик отчаянно хотел поднять тяжелую голову, чтобы взглянуть на пришедшего, но силы покинули его окончательно.
Но в одном он был уверен абсолютно.
Голос, зовущий по имени. Тот единственный человек, за которым он должен был пойти. Его семья…
Ребенок медленно открыл глаза.
Мок Сонха с невероятным трудом разлепил отяжелевшие веки. Разум еще блуждал в тумане, и он долго смотрел в пустоту, не в силах понять, где находится.
— Сонха-сси… Вы пришли в себя? С вами всё хорошо? — прямо на него смотрели чистые, неестественно ясные глаза.
Услышав этот надломленный, едва различимый хрип, Ким Джингён не выдержал и разрыдался.
— Слава богу… Я уж не знал, что и думать…
Крупные слезы безостановочно катились по его щекам — лицо Джингёна, от которого всегда веяло согревающим солнцем, теперь мучительно исказилось. Казалось, этот человек сам превратился в нескончаемый тоскливый ливень.
— Простите меня. Из-за меня… мне так жаль.
Сонха силился, но никак не мог собрать мысли воедино. А Джингён, отчаянно цепляясь за его ладонь, уже рыдал в голос.
— Простите. Я ведь должен был предвидеть, что пойдет дождь, должен был всё проверить… Больше никаких слив. Ничего подобного. Это всё моя жадность… Простите.
Он сжимал его руку и плакал навзрыд, словно испуганный ребенок. Сонха инстинктивно потянулся второй рукой, чтобы стереть эти слезы и попросить его успокоиться, но внезапно замер и в ужасе отдернул пальцы.
Кожа Джингёна была сплошь покрыта свежими ранами. И не только руки — шея, плечи, предплечья, даже лицо. На нем буквально не осталось живого места. Словно кто-то в слепом исступлении исполосовал его острым лезвием — всё тело пестрело глубокими рваными порезами.
Сонха медленно опустил остекленевший взгляд на собственные кисти. Они были по локоть перемазаны кровью. Жуткая догадка мгновенно обожгла разум.
Только сейчас он по-настоящему огляделся. Комната вокруг выглядела так, словно здесь бушевал ураган — мебель была разбита в щепки, всё было разгромлено до основания.
И в этот момент в сознании промелькнуло забытое воспоминание. Десять лет назад. Тот самый короткий период, когда он принял человеческий облик. Ведь они ехали куда-то на машине. А потом внезапно хлынул ливень — и мир провалился в кромешную тьму.
В тот страшный день двое охранников лишились рук, а секретарь Кан получил тяжелейшие увечья. До сих пор Кан иногда касался шрама у глаза, криво усмехаясь и называя его своим «боевым орденом». Но именно после той аварии секретарь установил незыблемое правило: Сонхе строжайше запрещалось находиться в машине во время дождя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Сонха не помнил деталей и не знал наверняка, что именно он тогда натворил, но после того инцидента Председатель стал избегать его еще старательнее, словно прокаженного.
— Это... правда сделал я? — глухо повторил Сонха.
— А, нет! Это пустяки... ничего страшного, — поспешн отозвался Джингён.
Но его правильное, удивительно красивое лицо было безжалостно изуродовано. Кровоточащие порезы змеились у брови, рассекали кожу возле губ — они были повсюду. Разум Сонхи отказывался это принимать.
— ...почему не ушёл... — едва слышно выдавил он.
— Я спрашиваю, почему ты, блядь, не ушёл?! — сорвался на отчаянный рев Сонха.
Вены на его шее вздулись от напряжения. Увидев, как Джингён вздрогнул и сжался от этого внезапного крика, Сонха почувствовал, как внутренности скручивает тошнотворный узел вины.
— Ты должен был бежать! Какого хера ты остался, как последний придурок?! А если бы я тебя...
«...убил? Что бы ты тогда делал?»
Слова, которые он так и не осмелился произнести вслух, встали в горле раскаленным комом.
«Ты же такой хрупкий, сломаешься от любого толчка. Трусливый, робкий идиот. Да кто ты вообще такой, чтобы так рисковать собой?»
До крови прокусив губу, Сонха свирепо уставился на Джингёна, пытаясь за этой звериной злостью скрыть свой панический страх. Джингён растерянно моргнул, словно не веря тому, что слышит, и тихо ответил:
— Как я мог уйти... и бросить человека совсем одного?
Его добры ясные глаза снова болезненно покраснели. Джингён торопливо смахнул набежавшие слезы тыльной стороной израненной ладони и, покачиваясь, поднялся с кровати.
— Я скажу секретарю Кану, что вы пришли в себя. Он уже в пути…
Сонха мертвой хваткой вцепился в его запястье. Один резкий рывок — и он притянул Джингёна к себе, заключая в объятия.
Бешеный стук сердца, сбитое дыхание. Запах пыли от дешевых одеял старого мотеля смешался с ароматом влажной земли, исходящим от Джингёна, и горьковатой солью его слез.
Ощущение было странным. В этих объятиях все мучительно обостренные чувства Сонхи сливались в хаос, мир вокруг словно рушился на куски. Но ему это нравилось. Ему отчаянно хотелось вцепиться в этот рассыпающийся мир обеими руками и никогда его не отпускать.
Уткнувшись лицом в изгиб шеи Джингёна, Сонха сделал медленный глубокий вдох. Он почти слышал, как под тонкой уязвимой кожей пульсирует горячая кровь.
— Ты ведь звал меня до этого. Всё время…
Тот самый голос. Единственное, что упрямо пробивалось сквозь непроглядную тьму, вытягивая его сознание на свет.
Джингён послушно и тихо произнес:
«Тот, за кем я должен пойти… Тот, кто знает, кто я такой».
Не выпуская Джингёна из объятий, Сонха потянулся к его лицу; осторожно коснулся языком кровоточащего пореза на щеке — и разорванная плоть мгновенно стянулась, не оставив даже шрама. Сонха не остановился. Мягко касаясь губами, он скользил всё ниже: от щеки к беззащитной шее, затем к плечам, предплечьям, вдоль всей исполосованной руки. Он методично, с какой-то болезненной тщательностью зализывал каждую рану, которую сам же и нанес.
И каждый раз, когда горячий шершавый язык касался свежего пореза, Джингён судорожно втягивал воздух и мелко вздрагивал в его руках.
Сонха проглотил эти невысказанные слова и бережно слизал последнюю ранку на тыльной стороне ладони Джингёна.
Кажется, всё. Но, подняв голову, он заметил еще одну — совсем крошечную царапину возле самых губ. Сонха потянулся вперед и мягко коснулся языком уголка его рта. Лицо Джингёна мгновенно вспыхнуло, заливаясь густой краской.
— А, э-э... спасибо. Я... никому не скажу... — сбивчиво пробормотал он.
Вместо ответа Сонха еще раз провел языком по его приоткрытым губам. Испуганный Джингён дернулся, попытавшись отшатнуться. Всё повторилось в точности как тогда. Тот самый момент из прошлого, когда Джингён отвернулся, и Сонха промахнулся, лишившись желанного касания.
В груди вскипело ревностное чувство — словно у него отнимали то, что принадлежало ему по праву.
Сонха подался вперед и накрыл губы Джингёна своими. Он целовал его жадно, сминая чужие губы, наслаждаясь их вкусом и податливостью. И в этот миг, когда их дыхание окончательно смешалось, Сонха ясно осознал, чего именно жаждал всё это безумное время.
— А... подождите... — попытался выдохнуть Джингён.
Сонха до побеления костяшек вцепился в плечи учителя, в его голосе звучала почти отчаянная мольба.
— Учитель, мне нужно... это...
Он хотел этого с того самого мгновения, как открыл глаза и встретился взглядом с тем, кто произнес его имя. С той секунды, когда окончательно понял: этот человек остался рядом, даже зная, что может поплатиться за это жизнью...
Казалось, теперь в целом мире для него не существовало иных желаний. Ничего, кроме этого.
Сонха осыпал короткими поцелуями его щеки, нос, уголки губ, как в бреду повторяя:
В этой ласке, одновременно бережной и настойчивой, было что-то от звериного ритуала ухаживания. В ушах оглушительно билось сердце. Кровь раскаленной лавой пульсировала в венах, до краев наполняя мышцы напряжением.
Их губы снова соприкоснулись. И в одну из таких коротких пауз звериный инстинкт подсказал Сонхе, что Джингён прикрыл глаза. Он сдался под напором этой мольбы.
Не теряя ни доли секунды, Сонха обхватил его за талию, прижимая к себе вплотную, и углубил поцелуй. Дыхание стало одним на двоих.
Это был его самый первый, по-настоящему осознанный поцелуй.
Опомнившись, Джингён слабо дернулся, попытавшись отстраниться, но Сонха лишь крепче сжал объятия и хрипло выдохнул прямо в его губы:
Зрение леопарда примерно в восемь раз острее человеческого. Они безупречно видят во тьме и безошибочно фиксируют малейшее движение. Сонха просто не мог ошибиться. Он видел всё ясно. И, что самое главное, — он был не из тех хищников, что отпускают добычу, уже попавшую в их когти.
Оправдание так и не прозвучало. Сонха воспользовался этой заминкой, скользнув языком сквозь приоткрытые губы Джингёна. Невысказанные слова были безжалостно проглочены жадным поцелуем.
Поцелуй. Биологический процесс, при котором люди соприкасаются губами ради тактильной стимуляции. Раньше, натыкаясь на подобные описания в книгах, Сонха лишь брезгливо морщился и поспешно перелистывал страницу. Сама мысль о том, чтобы вторгаться в чужое пространство ради эфемерного подтверждения чувств, казалась ему верхом абсурда и омерзения.
Сонха зарылся пальцами в волосы на затылке Джингёна, а второй рукой еще крепче стиснул его талию, вынуждая податься навстречу. Весь его прежний скепсис рассыпался в прах. Он целовал его исступленно, сминая податливые губы, мягко покусывая их и сплетаясь с его языком в жарком танце.
Это простое, абсолютно первобытное действие сводило с ума — до темных кругов перед глазами, до пульсирующей боли в висках. Закрыв глаза, Сонха самозабвенно отдавался этому чувству. В пылу страсти они то и дело неловко сталкивались зубами. Это был отчаянный, до смешного неумелый поцелуй. Наконец, когда легкие начало невыносимо жечь от нехватки кислорода, им пришлось отстраниться друг от друга.
Оба тяжело дышали. Сонха, едва восстановив сбившееся дыхание, хрипло позвал:
Джингён, всё еще дезориентированный и затуманенный, непонимающе поднял на него влажный взгляд.
От одного этого прямолинейного слова лицо Джингёна вновь залилось краской. Хищное желание впиться в него, буквально откусить кусок, накатило на Сонху с новой, непреодолимой силой. Подчиняясь порыву, он подался вперед и снова властно захватил губы учителя.
Он целовал его жадно, с какой-то звериной прожорливостью, неистово сминая и терзая. По всему телу разливалось тягучее дурманящее онемение. Нависнув сверху, Сонха словно накрыл Джингёна собой, цепляясь за него обеими руками и отказываясь прерывать контакт ни на долю секунды. Лишь когда они начали по-настоящему задыхаться, их губы с влажным звуком разомкнулись.
Судорожно хватая ртом воздух, Джингён невнятно выдохнул:
— Подождите… — и закрыл губы Сонхи дрожащей ладонью. — …Прекратите.
— Потому что… такое… — Джингён виновато опустил глаза, не в силах выдержать его тяжелый взгляд. — Такое делают только с тем, с кем собираются вступить в брак.
— Ты же кувыркался со всякими мужиками, с которыми никуда вступать не собирался!
Джингён вскинул голову, и их взгляды столкнулись. Ощущение было таким, словно раскаленный добела золотой слиток прожег грудную клетку насквозь. Не выдержав этого тяжелого взгляда, Джингён поспешно опустил глаза.
— Значит, с другими ты вел себя как шлюха, а со мной — нельзя? — зло выплюнул Сонха. — Так будь шлюхой и со мной!
— Это потому, что я не какой-нибудь урод?
— А в чем тогда дело?! Почему нельзя?! Ты же спишь со всеми подряд, тебе вообще плевать с кем! Сам говорил, что тебе нравятся мужики! Так почему именно мне — нельзя?! …Раз так, ты должен был просто уйти!
Дыхание Сонхи сорвалось. Золотистые зрачки хищно сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели. Он удорожно выдохнул, и голос внезапно упал до надломленного шепота:
— …Ты должен был уйти. Должен был бросить меня там… и уйти.
Он задал тот же самый вопрос, что когда-то давно. Но сейчас между ними не было и следа той ленивой атмосферы вечернего парка аттракционов. Воздух в комнате был тяжелым и наэлектризованным от боли.
— Поэтому ты возишься со мной?
— А ты не можешь… делать это и дальше?
Этот отчаянный, обнажающий душу вопрос застал Джингёна врасплох, окончательно лишив дара речи.
— У меня нет родителей, — глухо произнес Сонха. — И скоро… из семьи вообще никого не останется. Меня останется только жалеть. Так что… просто продолжай жалеть меня. Продолжай возиться со мной.
Он требовал сочувствия. Открыто, без капли стыда и малейших колебаний.
Дерзко и обворожительно — в точности так, как подобает истинному хищнику.
Но Джингён видел совсем другое.
Он видел зверя, который дождливой ночью лежал совсем один в стеклянной оранжерее и с тоской смотрел на цветы. Огромного парня, который сидел на корточках в холодном коридоре просто потому, что ему некуда было идти. Потерянного мальчишку, который цеплялся за мысли о забытых тетрадях, пока его дед лежал в реанимации…
Жалость — это всегда снисхождение, взгляд сверху вниз. Но чувства Джингёна никогда не позволяли ему смотреть на Сонху свысока. Ему было достаточно просто находиться рядом, чтобы сердце мучительно заходилось от нежности.
Даже в те моменты, когда Джингёну приходилось смотреть на высокого Мок Сонху снизу вверх, его эмоции, бросая вызов самой гравитации, устремлялись ввысь, до краев переполняя грудь.
— Я никогда не делал ничего подобного.
Сонха нервно прикусил нижнюю губу. Должно быть, он принял эти слова за прямой отказ.
— Именно поэтому… я ни с кем не целуюсь. Я просто не умею. Поэтому я… — Джингён запнулся на полуслове и поднял глаза, встречаясь с ним взглядом.
Это длилось лишь неуловимое мгновение. Чтобы моргнуть, человеку требуется около четырех десятых секунды. Но Сонхе, с его звериными инстинктами, хватило и доли этого времени, чтобы безошибочно прочесть всё, что мелькнуло в ясных глазах напротив. Понять, в какую сторону окончательно и безвозвратно сдалось сердце Джингёна.
Мок Сонха резко подался вперед, перехватил Джингёна и жадно впился в его губы. В этот раз он прижимался к нему с еще большей силой. Их дыхание сбилось, а языки неистово сплелись, не оставляя пространства для вдоха. Твердое обнаженное тело Сонхи вплотную льнуло к Джингёну. Не церемонясь, он задрал край его футболки и скользнул ладонями по горячей коже. Сонха обхватил его с такой силой, словно пытался связать, вжать в себя до хруста в костях.
Они сминали губы друг друга в отчаянном ритме. Это был неумелый, торопливый поцелуй двух совершенно неопытных людей, но именно он вознес их на такие вершины блаженства, о которых оба не смели и помыслить. Острые клыки Сонхи на мгновение прокусили губу Джингёна. На коже выступила кровь, которую шершавый язык тут же бережно слизал. Сглотнув солоноватый металл, Сонха с новой силой припал к чужим губам.
Потеряв равновесие в этом бешеном водовороте, они тяжело впечатались в стену. Из-за пугающей разницы в габаритах Джингёну на миг показалось, что он оказался зажат в тисках между двумя бетонными перекрытиями. С той лишь разницей, что преграда спереди была живой — она обжигала жаром, тяжело наваливалась и неумолимо подчиняла себе.
Это было сродни сладкому удушью.
Сонха втиснул колено между бедер Джингёна, не оставляя между их телами ни единого зазора. С каждым напористым движением этого твердого бедра Джингён невольно приподнимался на мысках.
Ухватившись за ворот футболки, Сонха рывком потянул ее вверх, не разрывая поцелуя ни на секунду. Казалось, он не готов пожертвовать даже тем жалким мгновением, пока ткань скользит по лицу, — и едва освободив Джингёна, он снова неистово набросился на его губы.
Скомканная ткань упала к их ногам. Сонха хрипло выдохнул и тут же впился зубами в чужое плечо. Острые клыки обожгли нежную кожу, и Джингён испуганно подавился собственным рваным вздохом.
— ...потому что хочу съесть, — глухо отозвался Сонха, легонько прикусывая его плечо.
Джингён кожей чувствовал, как шевелятся чужие губы, роняя каждое слово. Позвоночник осыпало ледяной крошкой: он никак не мог отделаться от мысли, что этот хищник и впрямь готов растерзать его на части. Но он не отстранился. Точнее, просто не нашел в себе сил оттолкнуть этого парня.
Так было с самого начала. Рядом с ним Джингён всегда становился непозволительно слабым. Если говорят, что в любви всегда виноват тот, кто полюбил первым, то в их истории Джингён был закоренелым грешником.
Этот неловкий, потерянный в человеческом мире детеныш зверя затронул самые потаенные струны его души, и Джингён влюбился без памяти. В каждом его жесте заботы, в каждом робком поступке пряталась щемящая нежность. Зная, что эти чувства обречены и никогда не найдут отклика, Джингён честно пытался возвести между ними глухую стену, но в итоге сам же разбил ее вдребезги.
Ему следовало послушаться здравого смысла, закрыть дверь и уйти. Только так он мог защитить их обоих. Но заставить себя переступить порог спальни оказалось невозможно. Когда он увидел, как этот огромный пугающий парень забивается под кровать, дрожа от первобытного страха и издавая полные боли стоны, — уйти оказалось выше его сил.
Будь это лишь жалость, он бы просто запер зверя, вышел в коридор и с облегчением выдохнул. Но слепая привязанность к Сонхе не знала тормозов, заставляя делать еще один неосторожный шаг навстречу пропасти.
— ...Да. Всё, что мне говорил учитель, всегда было правильным.
«Уж на этот раз это точно не правильный ответ».
— ...Такой мягкий, — пробормотал Мок Сонха, осыпая его плечо влажными поцелуями.
Джингён всё прекрасно понимал. Сонха ни разу не говорил о симпатии, ни разу не произносил слов любви. Он просто хотел, чтобы Джингён был рядом. Хотел не разрывать эту связь. Хотел утолять свою жажду. Это было не более чем проявлением слепого, эгоистичного упрямства ребенка, который ни за что не отдаст свою любимую игрушку.
У брошенного всеми ребенка, запертого в изоляции, лишенного семьи и друзей, выбор был невелик. Его гон не был направлен на кого-то конкретного — лишь слепая физиологическая потребность, неизбежная смена сезонов в зверином теле. Джингён просто по роковой случайности оказался рядом в этот уязвимый период.
Собственные чувства казались Джингёну уродливым подгнивающим плодом — больным яблоком, которое следовало бы безжалостно срезать, спасая ветвь. Но этот плод из последних сил цеплялся за дерево, отчаянно противясь падению. Эта безответная любовь по определению была ядом. И чем дольше он будет держаться за эту мертвую ветку, тем быстрее сгниет изнутри, так и не успев расцвести.
— ...Учитель, — тихо позвал Мок Сонха.
Джингён поднял взгляд и встретился с его глазами, в глубине которых таилась едва уловимая улыбка. На мгновение захлестнуло столь пьянящее чувство, будто он очутился посреди бескрайнего поля распустившихся цветов. И в эту секунду Джингён всё понял.
«Даже если мне суждено захлебнуться в этом море, я буду снова и снова, без остатка, отдавать ему свое сердце».
Сонха мягко прихватил губами нижнюю губу Джингёна, дразняще потянул на себя и нехотя отпустил.
В памяти холодным сквозняком скользнул голос секретаря Кана, который как-то небрежно бросил: если вдруг захочется свести счеты с жизнью, нужно лишь выбрать море.
Брови Мок Сонхи недовольно поползли вверх, изломившись под угрожающим углом.
— Ты сказал, что думаешь о каком-то Море. Кто этот очередной ублюдок?
Джингён окончательно лишился дара речи. Весь трагизм момента разбился вдребезги. И хотя он сам был виноват, абсурдное недоразумение нужно было срочно прояснять, пока чья-то звериная ревность не вышла из-под контроля.
— Это не человек. Я имею в виду море как... огромный водоем. Воду. Ну, знаете, когда говорят про океаны, материки, моря...
— ...Эту тему мы ещё не проходили, — пробурчал Сонха слегка обиженным тоном.
Джингён тихонько выдохнул, пытаясь унять колотящееся сердце.
— Я расскажу вам об этом позже.
— Этому тоже научи. Покажи, как надо. Я всё правильно делаю?
«Да откуда мне знать?!» — мысленно взвыл Джингён.
К своему великому стыду, в двадцать пять лет он не то что не целовался по-настоящему — он вообще ни разу никого не касался губами. Всего минуту назад, когда Сонха набросился на него с жадностью голодного зверя и грубо вмял чужие губы в свои, весь мир для Джингёна померк. Разум просто капитулировал, оставив после себя лишь белую пустоту.
Это совершенно не походило на первые поцелуи из фильмов или романтических книжек. Ничего общего с тем трепетным, сладким и нежным мгновением, которое он смутно себе фантазировал. Сонха целовал его так, словно и впрямь вознамерился сожрать. И это перестало быть метафорой: каждый раз, когда острые зубы впивались в нежную плоть, с влажным хлюпаньем вытягивая из нее жизнь, Джингён физически чувствовал себя добычей, которую поедают заживо. Кожа надрывалась, на губах выступала кровь, а горячий шершавый язык тут же слепо зализывал ранки, пытаясь исцелить нанесенный урон.
И всё это время Сонха судорожно сжимал его в объятиях. Лихорадочно, до синяков ощупывая чужое тело, он выдыхал прямо в губы хриплые рваные стоны. Их зубы болезненно сталкивались, воздуха катастрофически не хватало, а тяжелое тело безжалостно вдавливало Джингёна в стену.
Это действительно было похоже на море. Словно швырнуло в пучину гигантской волны. Он задыхался, тонул, и ему было до смерти страшно.
— У меня хорошо получается? — хрипло выдохнул Мок Сонха. Он требовал ответа с такой исступленной настойчивостью, словно от этого зависела его жизнь.
С каждым новым касанием этих жадных губ сердце Джингёна билось так неистово, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Грохот чужого пульса, отдающийся в его собственной груди сквозь тесные объятия, и обжигающий жар этого огромного тела наполняли его такой всепоглощающей эйфорией, что еще секунда — и он просто умрет от счастья. Разум мутился от того, насколько это было хорошо. До сладостного безумия.
Не в силах облечь эту бурю чувств в слова, Джингён смог лишь судорожно кивнуть. В этот миг казалось, что у его ног беззвучно осыпаются горы тех самых, так и не созревших яблок его больной любви — и теперь было совершенно плевать.
Мок Сонха чуть склонил голову, заглядывая Джингёну в глаза. А в следующее мгновение — и никто бы уже не вспомнил, кто подался вперед первым — их губы снова отчаянно смяли друг друга. Сонха легко обхватил Джингёна руками и оторвал от пола. В себя Джингён пришел лишь тогда, когда его спина коснулась матраса той самой кровати с вырванным с корнем изголовьем.
В душном воздухе комнаты их рваные выдохи слились в единый тяжелый звук. После пары неуклюжих попыток Сонха, наконец, нашел нужный наклон головы — тот идеальный угол, при котором их зубы перестали болезненно сталкиваться, уступая место чистой, опьяняющей чувственности.
Сквозь влажное сплетение губ Джингён медленно втянул глоток воздуха.
Он и вообразить не мог, что поцелуй с любимым человеком способен дарить такое ослепительное наслаждение. Джингён в принципе никогда не думал, что ему доведется целоваться, а уж тем более — с тем, кто безраздельно завладел его сердцем.
«Наверное, до конца своих дней я больше никогда не испытаю ничего подобного».
Крепко зажмурившись, Джингён вскинул руки и изо всех сил вцепился в плечи Мок Сонхи, прижимая его к себе еще ближе.