Розы и шампанское (Новелла) | Глава 17.2
Над главой работала команда WSL;
Наш телеграмм https://t.me/wsllover
Снегопад, давший им короткую передышку, обрушился с новой силой. Набрякшее небо, казалось, решило похоронить этот дом под бесконечными слоями белого савана. Ивон подошел к окну, прильнув к узкой щели между досками, которыми сам же наспех заколотил разбитые рамы. Там, снаружи, мир исчез, растворившись в мутной круговерти. Он долго смотрел на этот хаос, а затем медленно повернулся к камину.
Огонь уже сдавался. Угли подернулись пеплом, пламя лизало дерево лениво и неохотно. Ивон подбросил пару поленьев; огонь на мгновение замер, будто раздумывая, но затем с жадным треском вгрызся в сухую древесину, взметнувшись вверх рыжими языками. По комнате поползло тепло, но лицо Ивона оставалось таким же мрачным и застывшим.
Дрова прогорали слишком быстро — и в этом крылась главная угроза. Поленница таяла на глазах, а буря за окном только набирала обороты. Пока перевал не расчистят, они замурованы в этом ледяном склепе.
Ивон принялся мысленно инвентаризировать ресурсы.
«Если растянуть консервы из кладовой и урезать пайки, протянем неделю. А когда дрова закончатся... что ж, в топку полетит мебель».
Губы искривила горькая усмешка. Даже в такой безнадежной ситуации его разум продолжал работать как отлаженный механизм, игнорируя бурю, бушующую в душе.
Он снова уставился на пляшущие искры.
По сути, так ли велика разница? Его отношения с Цезарем строились по тому же принципу, что и выживание здесь: сухой расчет, обмен ресурсами, и ничего личного. Каждый получает свое, сделка закрывается, и пути расходятся. Вывод был предельно ясен, логичен, но от этой ясности во рту разливалась горечь.
Ивон уже не мог обманывать себя. Его чувства к этому человеку изменились, и изменились бесповоротно.
«Смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на него как прежде, когда мы вернёмся?»
Внезапный шорох, разрезавший тишину дома, вывел Ивона из мыслей. Со стороны жилых комнат донеслось тихое бряцанье, и вскоре звук повторился. Он бесшумно двинулся на шум. В кухне и ванной было пусто и темно. След вел дальше. Он осторожно приоткрыл дверь спальни.
В ледяной комнате, где температура была едва выше, чем на улице, и изо рта вырывались густые облачка пара, Цезарь сидел на краю кровати. Он был обнажен по пояс. Рядом, на тумбочке, стояла раскрытая аптечка.
Цезарь спокойно обрабатывал раны и накладывал повязки. Его движения были точными и выверенными — это движения человека, который привык полагаться только на себя и никогда не ждал помощи.
На его широкой, бугрящейся мышцами спине живого места не было: старые, побелевшие от времени шрамы переплетались со свежими багровыми кровоподтеками и глубокими порезами, создавая жуткую карту.
«Сколько же чувств ему пришлось убить в себе, чтобы получить каждый из этих шрамов?»
Ивон молча смотрел, как перекатываются жилы под кожей при каждом движении рук. И тишина комнаты становилась тяжелее.
Ивон намеренно шагнул в комнату, намеренно громко наступая ботинками. Цезарь на миг застыл, а Ивон, не говоря ни слова, подошёл к кровати, открыл аптечку и вытянул кусок стерильной ваты.
— Я справлюсь сам, — сухо бросил Цезарь, не оборачиваясь.
— Я тоже кое-что умею, — невозмутимо ответил Ивон, пропитывая вату антисептиком. — В кино видел.
Он почувствовал, как Цезарь напрягся. Наверняка сейчас на его лице застыло то же выражение крайнего недоумения, что и утром, когда речь зашла о сэндвичах. Ивон не стал проверять; он просто прижал влажную вату к ране на лопатке. Рана должна была отозваться острой болью, но Цезарь даже не шелохнулся.
— Я всегда считал, что моя жизнь была суровой, — негромко произнёс Ивон, обрабатывая повреждённую кожу, — но рядом с тобой мне даже похвастаться нечем.
Он почувствовал, как по телу Цезаря прошла едва заметная вибрация — тот коротко, беззвучно усмехнулся.
— Не думал, что ты решишь мне помочь. Я был уверен, что ты мечтаешь меня придушить.
— Каким бы подонком ни был человек, я не стану его убивать.
На определение «подонок» Цезарь никак не отреагировал. В комнате снова воцарилось странное молчание. Лишь спустя пару минут Цезарь заговорил:
— Этого не должно было случиться. Я не планировал втягивать тебя в такое.
Ивон на мгновение остановился, а затем молча выбросил использованную вату в корзину. Стоило потянуться за чистой марлей, как его запястье внезапно перехватила чужая ладонь. Пальцы Ивона застыли в воздухе. Цезарь медленно потянул его руку к себе и прижался лицом к предплечью.
Сквозь плотную вязку свитера Ивон ощутил мягкое давление горячих губ. Брови невольно сошлись на переносице. Он замер, боясь шелохнуться и выдать охватившее его смятение, позволяя Цезарю делать всё, что тому вздумается.
Цезарь осторожно прихватил зубами край рукава, оттягивая ткань вверх. Обнажив запястье, он коснулся губами нежной кожи там, где, предательски сбиваясь, билась жилка. Пульс зачастил так неистово, что скрывать волнение стало бессмысленно. Ивон задержал дыхание, когда Цезарь, не отрываясь от его руки, едва слышно выдохнул:
Ивон скосил глаза вниз, на светлую макушку; голос Цезаря звучал непривычно тяжело и подавленно.
— Пострадал здесь только ты, — глухо отозвался он.
Цезарь промолчал. Выждав паузу, Ивон продолжил своим обычным, лишённым эмоций тоном:
— Ты был прав. Каждый из нас получил то, что хотел, и на этом всё. Я тоже преследовал свои цели, так что не бери в голову, — он попытался высвободить руку. — В любом случае, когда это закончится, мы больше никогда не увидимся.
Этот холодный приговор, казалось, ударил Цезаря сильнее пули. Он рывком развернулся и снова вцепился в руку Ивона, заставляя того посмотреть себе в глаза.
Договорить он не успел. Цезарь с яростной силой рванул его на себя. Не ожидав такого напора, Ивон потерял равновесие и рухнул на кровать, увлекая раненого за собой.
— Ты, — Цезарь навис над ним, придавливая своим весом. — Больше никогда не смей говорить подобного. Я не прощу.
Ивон издал короткий, нервный смешок.
— Сначала используешь меня как приманку, а теперь несёшь этот бред?
Он попытался оттолкнуть грузное тело, но Цезарь перехватил его запястья и прижал их к матрасу.
— Ты слишком гордый, — выдохнул Цезарь ему в самые губы.
На миг показалось, что губы Цезаря вот-вот тронет привычная усмешка, но его лицо оставалось серьёзным. Железная хватка на запястьях вдруг ослабла; вместо этого он бережно убрал упавшую на лоб прядь иссиня-чёрных волос, словно лаская их кончиками пальцев.
— Именно это меня в тебе и зацепило.
Шёпот опалил кожу, и в следующую секунду дистанция исчезла. То, что началось как осторожное касание, вспыхнуло, превращаясь в неистовую схватку. Ивон судорожно втянул воздух, но не оттолкнул. Ресницы дрогнули, и он медленно прикрыл глаза.
Почувствовав эту уступку, Цезарь окончательно утратил контроль. Он углубил поцелуй, вторгаясь и подчиняя, захватывая всё пространство. Их языки сплелись в жадном ритме; Цезарь то сминал губы Ивона, то на долю секунды отстранялся, чтобы снова впиться в них, выпивая чужое дыхание до последней капли.
Поцелуи следовали один за другим, сбиваясь в лихорадочную череду, где уже невозможно было разобрать, кто ведет, а кто подчиняется. Время растворилось, реальность сузилась до ощущения горячих губ и тяжести чужого тела. Когда Цезарь на долю секунды отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Ивон, ведомый инстинктом, сам подался вперед, жадно ловя его рот. Их сбившееся дыхание смешалось в единый ритм, а острое, граничащее с болью возбуждение вырвало из груди обоих глухой стон.
Наконец Цезарь разорвал поцелуй. Он смотрел на Ивона с такой обнаженной жаждой, что перехватило горло. Но он не отвёл взгляда, выдержав этот напор.
С губ Цезаря сорвался тяжелый вздох — смесь отчаяния и невыразимой нежности. Ивон нахмурился, сбитый с толку этой внезапной переменой, но Цезарь продолжал смотреть на него как на божество. В глубине расширенных зрачков Ивон увидел собственное отражение — растрепанное и опаленное страстью.
Цезарь снова склонился к нему. Их дыхание, влажное и горячее, сплелось воедино. В тот миг, когда их языки встретились в мягком касании, в голове Цезаря пронеслась шальная мысль: «Даже Бог сейчас мне завидует».
Тишину нарушил судорожный выдох — Ивон уже не понимал, кому он принадлежал. Ясно было лишь одно: в эту секунду он осознал, насколько отчаянно жаждал этого поцелуя.
Перестав бороться с собой, Ивон позволил дыханию вырываться наружу хриплыми всхлипами. Ладони скользнули по обнаженным плечам Цезаря, оглаживая спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются твердые мышцы.
— Ах… — Ивон запрокинул голову, открываясь навстречу ласкам.
Цезарь тут же приник к его шее, оставляя на бледной коже горящие метки. От невыносимого жара в голове стало пусто и звонко. Перехватив инициативу, Ивон резким движением перевернулся, подминая Цезаря под себя. Тот, не теряя ни секунды, рванул вверх край его свитера, жадно прижимаясь губами к обнажившейся груди.
— Ха-ах… — глубокий стон вырвался из самой груди Ивона.
Кожа встретилась с кожей. Стоило их соскам соприкоснуться в электризующем трении, как Цезарь хрипло выдохнул. Человек, который и бровью не повел, когда в его открытую рану лили спирт, теперь метался под Ивоном, задыхаясь от переизбытка чувств. Ивон прижался к его груди, прикусывая чувствительную плоть. Цезарь заскрежетал зубами и, в очередной раз меняя расстановку сил, перекатился по кровати, увлекая его за собой.
В пылу борьбы они потеряли равновесие и с глухим стуком рухнули на пол. Но даже удар не заставил разжать объятия. Снова оказавшись сверху, Ивон вжался пахом в бедро Цезаря. Сквозь грубую ткань они чувствовали обжигающий жар друг друга. Руки Цезаря, трясущиеся от нетерпения, рванули пряжку ремня Ивона. Тот ответил тем же, помогая стягивать мешающую одежду.
Когда ладонь Ивона наконец коснулась обнаженной плоти, Цезарь низко затонал. Ивон замер на секунду, приподняв голову. В ледяном воздухе неотапливаемой комнаты их тяжелое дыхание сталкивалось, образуя густые клубы пара. Лица, искаженные страстью, находились в опасной близости.
На мгновение в глазах Ивона мелькнула тень сомнения. Заметив эту заминку, Цезарь сжал ладонь на его затылке, притягивая к себе. Казалось, он принудил Ивона снова погрузиться в поцелуй, и тот, сдавшись, с новой силой толкнул язык в его рот. Ощущения стали запредельными. Чувствуя, как немеет кончик языка, Ивон принялся дразнить Цезаря, лаская нёбо, скользя по ряду зубов и касаясь самого корня языка. Дыхание Цезаря оборвалось, и Ивон едва успел отстраниться, чтобы не быть укушенным в порыве безумной страсти.
Стиснув челюсти до боли, Цезарь рывком стянул с Ивона брюки. Широкая, горячая ладонь сжала упругую ягодицу, притирая его ближе к себе. В тот же миг Ивон почувствовал, как их возбужденные тела соприкоснулись без преград, и в испуге распахнул глаза. Лицо Цезаря исказилось от острой гримасы наслаждения; он остановился, позволяя себе одно лишь это мгновение.
Оглушительный грохот, донесшийся из глубины дома, заставил их замереть. Прерывистые вздохи оборвались. Оба, с пылающими лицами и бешено колотящимися сердцами, в оцепенении уставились друг на друга.
Но это было лишь начало. В коридоре раздался тяжелый топот армейских сапог, и следом чей-то сорванный крик:
Лицо Цезаря исказила гримаса бешенства. Впервые Ивон услышал, как из уст этого человека срывается отборная брань.
Ивон очнулся первым. Вскочив с пола, он принялся лихорадочно застегивать ремень, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Цезарь, тяжело дыша и всё ещё не остыв от страсти, сел на край кровати и резкими движениями натянул бельё. Но едва его пальцы коснулись пуговицы на брюках, мир взорвался.
Дверь спальни не просто открылась — она распахнулась с таким чудовищным треском, словно её вынесли тараном.
Ивон, застыв с ремнем в руках, ошеломленно уставился на ворвавшегося. Существо, закутанное в объемный пуховик, больше походило на снежного йети, чем на человека. На плечах, шапке и огромных сапогах лежали сугробы, а за его спиной в дверном проеме бесновалась полярная вьюга, врываясь в тепло комнаты вихрем ледяной крошки.
Увидев этого гиганта, ростом почти с самого Цезаря, Ивон лишился дара речи. Однако этот снеговик, едва сорвав с головы обледеневший капюшон, тут же бросился к кровати.
— Боже мой, ты цел! Ты хоть представляешь, как я извёлся, Цезарь?! Я видел по датчикам, что твой пульс упал до критической отметки! Я уже собирался вырезать здесь всех к чёртовой матери, если бы с тобой что-то случилось!
Мужчина поднял невообразимый шум. Он попытался на радостях сгрести Цезаря в охапку, но тот, даже не вставая с постели, просто выставил вперед ногу. Тяжелая подошва ботинка впечаталась точно в солнечное сплетение визитера.
С глухим стуком мужчина отлетел назад и рухнул на пол, а Цезарь, сверкнув глазами, ледяным тоном бросил:
Он снова буркнул что-то себе под нос, отворачиваясь. Ивон не расслышал слов, но по интонации безошибочно угадал очередное проклятие.
Впрочем, незваного гостя это не смутило. Он резво подскочил с пола и затараторил с прежним жаром:
— Уходим. Я привёз врача. Рассказывай, что стряслось? Здесь все на ушах стояли. Судя по следам, ты потерял уйму крови. Шока не было?
Он сыпал вопросами с пулеметной скоростью, будто заранее знал, что произошло с Цезарем.
Тот тяжело поднялся и, прежде, чем выйти из разгромленной комнаты, обернулся.
— Выходи не спеша, — низким голосом сказал он Ивону.
Дмитрий — а это был именно он — уловил в голосе брата несвойственную ему мягкость. Он с любопытством вытянул шею, пытаясь рассмотреть Ивона за широкой спиной Цезаря. Но не успел он и рта раскрыть, как Цезарь накрыл его лицо своей огромной ладонью и, словно нашкодившего щенка, грубо вытолкал в коридор.
Дверь захлопнулась. Ивон остался один в тишине, пытаясь унять дрожь в коленях и привести мысли в порядок.
Когда они наконец вышли на улицу, в лицо ударил жесткий мороз. Цезарь на ходу нахмурился, скользнув взглядом по изуродованной входной двери — петли были вырваны с мясом. Спрашивать имя вандала не имело смысла.
— Царь, вам нужно немедленно в тепло, такая стужа погубит вас! Скорее в вертолёт, обработаем раны внутри! — врач, увидев полуобнажённого Цезаря, едва не лишился чувств от ужаса.
Цезарь обернулся, и Дмитрий, поняв его немой вопрос, кивнул:
— Иди, прими помощь. О твоём друге я позабочусь сам.
— Твоё давление упало до шестидесяти. Мы летели сюда, готовясь к настоящей войне.
И действительно, лица бойцов личной гвардии были жесткими, готовыми к решительным действиям. Один из телохранителей набросил на плечи Цезаря тяжелое зимнее пальто, скрывая полуобнаженное тело от пронизывающего ветра.
— Что произошло на самом деле? У меня чуть сердце не выпрыгнуло, — пробормотал Дмитрий, провожая Цезаря к трапу.
Тот продолжал идти, глядя строго перед собой.
— Нас ждал снайпер. Пустяки, я лишь слегка задет.
Глаза Дмитрия опасно сузились. Лицо Цезаря утратило маску безразличия — от него исходила такая аура жажды крови, что Дмитрий невольно затаил дыхание.
— Раз им так по душе методы Ломоносовых, — произнёс Цезарь, — мне придётся ответить им тем же.
Дмитрий, услышав этот приговор, лишь прищурился в предвкушающей улыбке.
Оставшись один, Ивон принялся приводить себя в порядок после прерванной близости. Занятие не из приятных.
Закончив, он вышел из спальни. Гостиная встретила тишиной; дом казался внезапно вымершим и опустевшим. Ивон недоуменно огляделся и почти у самого выхода столкнулся с тем самым «снеговиком», который как раз возвращался в дом.
Завидев его, гигант стряхнул снег с плеч и широко улыбнулся.
— Господин адвокат, кажется, мы ещё не были представлены лично.
Ивон непроизвольно нахмурился. «Он меня знает?» Бесцеремонный тон незнакомца заставил его настороженно замолчать, но тот, ничуть не смутившись, протянул руку:
— Я Дмитрий. Двоюродный брат Цезаря.
Ивон с любопытством и странным чувством присмотрелся к нему: Дмитрий чем-то напоминал Цезаря, но по своей сути казался полной противоположностью. После короткого рукопожатия Дмитрий сразу перешёл к делу:
— Цезаря сейчас латают. Пойдём, я провожу.
Подняв с пола свое пальто, Ивон последовал за ним на улицу. Снегопад почти утих, лишь редкие крупные хлопья лениво кружились в ледяном воздухе, оседая на ресницах. Сугробы намело до колен, идти было тяжело, и Ивон старался ступать след в след за широкой спиной Дмитрия, пробивающего путь.
— Как вы нас нашли? — спросил он, не выдержав. — Мне говорили, что из-за бурана всё сообщение отрезано.
Дмитрий негромко рассмеялся, не оборачиваясь.
— Координаты зашиты прямо в теле Царя.
Ивон удивлённо моргнул, и Дмитрий пояснил:
— У Цезаря под кожей электронный чип. Если он ранен или его жизни угрожает опасность, система тут же подаёт сигнал. Датчики отслеживают пульс и температуру, так что любой критический сбой запускает тревогу. А спутник передаёт точное местоположение. Мы найдём его, даже если он окажется на дне океана.
Ивон лишился дара речи. О подобных технологиях он только слышал, но никогда не думал, что столкнется с этим в реальности. Это казалось чем-то из совершенно другой жизни.
Пока он переваривал услышанное, Дмитрий остановился у вертолета.
Перед ними, разрезая лопастями воздух, высилась огромная винтокрылая машина. Ивон вновь ощутил растерянность. Тяжёлый военный вертолёт, используемый для частных нужд — это не укладывалось в голове. Когда он уже занес ногу над трапом, Дмитрий вдруг придержал его за локоть и, склонившись, негромко спросил:
— Мне вот что интересно… чем вы там занимались вдвоём?
Ивон замер и медленно обернулся. Лицо Дмитрия оставалось открытым и веселым, но в глубине глаз плясали лукавые искорки.
— Дом промёрз насквозь, а в той комнате было по-настоящему жарко. Откуда это пекло? Да и на спине у Цезаря синяки, которые явно оставил не снайпер…
Намекающий тон и эта бесстыдная ухмылка заставили Ивона помрачнеть.
— Я не обязан перед вами отчитываться.
Он хотел было пройти дальше, но голос Дмитрия, внезапно ставший холодным, заставил его остановиться:
— Не могу понять, станет ли твоё присутствие для Цезаря благом или ядом.
Ивон почувствовал, как Дмитрий шагнул вплотную. Горячее дыхание коснулось уха, когда тот прошептал:
— Если ты превратишься в помеху, я убью тебя с самой лучезарной улыбкой. Просто имей это в виду.
Бросив это как бы между прочим, он, насвистывая, легко взбежал по трапу и скользнул внутрь, оставив Ивона стоять в оцепенении посреди снежного поля.
Внутри вертолёта царил организованный хаос. Салон больше напоминал мобильный штаб или операционную: повсюду мигали мониторы, люди суетились, перекрикивая гул турбин. Ивон увидел Цезаря в центре этого урагана. Он сидел, окружённый плотным кольцом охраны и медиков.
Врач и несколько помощников возились с оборудованием, назначение которого Ивону было неизвестно. Дмитрий уверенно протиснулся сквозь толпу к брату и что-то негромко зашептал ему на ухо. Цезарь слушал его, сосредоточенно сдвинув брови.
Вскоре медики закончили первичный осмотр и дали отмашку пилотам. В салон хлынули остальные бойцы — настоящая карманная армия, существующая лишь ради одного человека. Лучшие хирурги, аналитики, элитные гвардейцы.
В этот момент Ивон остро ощутил разверзшуюся между ними пропасть. Человек, с которым он ещё час назад делил одно дыхание, теперь казался бесконечно далёким.
С тяжёлым сердцем Ивон отыскал свободное кресл. Вертолёт дрогнул, двигатели взревели на пределе мощности, и тяжёлая машина, качнувшись, оторвалась от земли, взяв курс на материк. Навалилась дикая усталость. Прикрыв глаза и слушая монотонный гул винтов, Ивон пытался понять, что ждёт его впереди, но мысли путались.
Полёт прошёл как в тумане. Когда шасси коснулись посадочной площадки, всё повторилось, и Цезаря, всё ещё окружённого свитой врачей, немедленно увели в дом. За всё время пути им не удалось перемолвиться и словом.
Ивон остался стоять у вертолёта, провожая процессию взглядом. Он долго смотрел на освещённые окна второго этажа особняка, где, судя по всему, располагались покои Цезаря. Силуэты людей метались по занавескам, там кипела жизнь.
Ивон постоял ещё немного, а затем направился к своему флигелю.