___________________________________________

Оглавление

Мир без доверия
Война, которую никто не ждал
Лучше быть атомизированным, чем коммунизированным
Советский ядерный ответ
> Гарантированное взаимное уничтожение
___________________________________________

Уже к концу 60-х годов СССР и США достигли паритета в возможности гарантированного взаимного ядерного уничтожения: т.е. в случае масштабной ядерной войны обе стороны могли свести ситуацию к тому, что победителя в ней не будет. В теории это должно было стать фактором сдерживания любого конфликта. Ядерное устрашение в его истинной форме.

«Должен ли президент в случае ядерной атаки оставить единственный вариант — отдать приказ о массовом уничтожении гражданского населения противника, несмотря на уверенность, что за этим последует массовая резня американцев?» - президент Ричард Никсон, выступая перед Конгрессом.

Осознание тупиковости ситуации заставило СССР и США в конце 1960-х начать разработку серии соглашений по контролю за вооружениями, которые должны были заложить основы стратегической стабильности за счет взаимных уступок друг другу в сфере вооружений.

Одним из ключевых соглашений стал договор 1972 года о ПРО, который фактически запрещал разработку мер защиты от гарантированного ядерного уничтожения, ограничивая ПРО одним позиционным районом на всю страну. Если в СССР таким образом прикрыли от ракетного удара столицу Москву, то в США - позиционный район стратегических ядерных сил в Северной Дакоте.

Сам этот договор появился не случайно, так как обе стороны, понимая, какую роль выполняет ядерный фактор в сдерживании, начали попытки нивелировать возможность его потери. Была выдвинута теория, что в случае встречного ракетно-ядерного удара шансы продиктовать условия будущего мира будут у той страны, которая сумеет сохранить возможность нанести повторные ядерные удары. Поэтому, в условиях все большей роли ракет в качестве средств доставки, создание действенной ПРО могло заметно изменить баланс, снизив риски для той стороны, которая первая ввела бы её в строй.

Договоры ОСВ-1 и ОСВ-2 ограничивали общее число носителей и пусковых у обеих стран, с одной стороны гарантируя возможность взаимного уничтожения, с другой - делая такой удар рискованным из-за ограниченности числа носителей. Тем самым закреплялся взаимный ядерный паритет, гарантирующий, что применение стратегических ядерных сил одной из сторон приведет к гарантированному взаимному уничтожению, что должно было исключить СЯС из средств ведения любой войны. Фактически СЯС превращались в средство сдерживания применения противником своих СЯС и финальным аргументом при угрозе полного поражения в войне.

Но это не значило, что войны теперь в принципе невозможны. Осознавая исключительность положения СЯС, министр обороны США Джеймс Шлезингер сформулирует новую доктрину, ставящую во главу угла ТЯО и вариативность его применения. Вместо старой лестницы эскалации вводилось несколько новых, где, в зависимости от условий, власти США могли выбирать из разных вариантов высокоточного применения ядерного оружия: от демонстративных акций до обезглавливающих атак. Фактически это было переиздание доктрины “гибкого реагирования”, но на новом техническом уровне.

Эскалация ради ограничений

Ключевой проблемой “доктрины Шлезингера” являлось то, что она просто перекладывала часть функций СЯС на ТЯО, в частности “контрсиловые” возможности - уничтожение командных бункеров и позиций СЯС. Атака на советские пусковые СЯС с помощью ТЯО легко могла вызвать массированный ответный ядерный удар, так как любая такая атака подрывала ядерный паритет. Поэтому доктрину Шлезингера активно критиковали и в СССР, и в самих США, так как она самим своим существованием мешала достижению стратегической стабильности. Закрепление подходов доктрины Шлезингера в документах военного планирования при Картере и Рейгане фактически привело к тому, что риски ядерной войны снова вырастали.

Осознавая проблематичность применения ядерного оружия, в конце 70-х и начале 80-х в США активно разрабатывали концепции обезглавливающего первого удара высокоточным неядерным вооружением, как начальной ступени лестницы эскалации. Целью его должны были стать штабы, а также основные места базирования советских ядерных сил. Однако данная концепция была слишком рискованной: в случае неудачи она гарантировала ответный удар всем возможным ядерным арсеналом. А рост числа подвижных наземных и морских ракетных комплексов у СССР, живучести шахтных комплексов, а также появление большого числа крылатых ракет, способных на зеркальные действия, ставили саму эту концепцию под сильное сомнение. Поэтому от идеи обезоруживающего первого удара все же отказались.

В СССР в конце 1970х шли совсем иные процессы. В ответ на осознание тупиковости ядерной эскалации, начало меняться мнение и относительно ядерной войны. Первые признаки этого проявились уже в упомянутой в прошлой части статье из Военной энциклопедии, где признавалось не только, что будущая война может быть неядерной, но и неприменение СССР ядерного оружия первым. Публично это было озвучено впервые в 1982 году: СССР обязывался применять свое ядерное оружие только в ответ на его применение противником. Эти же соображения неоднократно повторял и начальник Генерального штаба Н.В. Огарков в своих заявлениях - он отвергал саму возможность ограниченной ядерной войны, указывая, что СССР не будет использовать ЯО первым, но не сможет не ответить в случае его применения со стороны НАТО.

А в 1986 году в доктрине нового начальника Генерального штаба С.Ф. Ахромеева было закреплено, что советская сторона в течение нескольких недель после начала западной агрессии не наносила бы ответного ядерного удара по территории и базам противника и не совершала бы действий, ведущих к эскалации. Вместо ответного удара новая доктрина предлагала сначала искать «политическое решение».

Такое изменение ядерной доктрины было вместе с тем связано с убеждением в принципиальной возможности достижения победы в Европе без применения ядерного оружия. Учения, проводимые в начале 80-х, в частности знаменитые “Запад-81” служили для отработки именно такого гипотетического конфликта. Советские военные планы и учения хоть и продолжали учитывать ядерное оружие, но оно занимало все меньшую роль. Таким образом положение сторон заметно поменялось, и теперь США выступали стороной, чьи действия неминуемо привели бы в случае столкновения к взаимному уничтожению.

Благодаря деятельности разведки американское военно-политическое руководство было в общих чертах осведомлено о советской ядерной доктрине, а также её приложении в виде планов учений и статей в сборниках военной мысли. Однако данные сведения не были ни исчерпывающими, ни достаточно актуальными. Так в докладе ЦРУ 1985 года «Тактические силы Варшавского Договора: Возможности и готовность к ядерной войне», излагались общие положения советской ядерной доктрины в 1970-х и констатировалось, что в случае неядерного конфликта советская сторона будет наносить массированные ядерные удары не только в ответ на ограниченное применения ТЯО странами НАТО, но и в случае обнаружения факта подготовки к таковому. Так как возможности выявления подготовки к ядерному удару заметно ограничены, то ядерная эскалация в этом случае может наступить даже в случае, если НАТО на самом деле не готовилось к ядерному удару.

Поэтому публичная риторика советского военно-политического руководства о неприменении первым ядерного оружия американцами воспринималась со скепсисом. А в прямолинейных словах Огаркова о невозможности ограничения ядерного конфликта и неизбежности его перерастания в полномасштабный - видели то ли угрозу, то ли подтверждение того, что СССР готов развязать ядерную войну.

Такое отношение отлично ложилось на представления администрации Рональда Рейгана, которая рассматривала конфликт с СССР в такой же экзальтированной форме, как в 50-е. Рейган был уверен, что СССР активно реализует “гранд стратегию” подчинения мира своей воле и противопоставлял ей свою не менее агрессивную стратегию. Более того, он открыто заявлял, что хотя он знает о невозможности победить в ядерной войне, но вот “советское руководство верит, что ядерную войну можно выиграть”. Иронично, но в попавшем в 1982 году в руки журналистов документе Пентагона «Руководство по обороне 1984-88 годов», утверждалось, что США может победить в ядерной войне…

С точки зрения Рейгана, СССР был сильнее США во всех компонентах сдерживания: в СЯС СССР получил преимущество, внедряя разделяющиеся боевые блоки ракет; в области ТЯО - модернизацией ракет средней дальности; в обычных силах имея преимущество в живой силе и технике над силами НАТО. Таким образом, по мнению Рейгана, СССР мог в любой момент развязать войну, уверенный в том, что ядерное возмездие США либо вообще не состоится, либо будет нивелировано за счет контрсиловых действий советских СЯС. Эта точка зрения была закреплена в National Security Decision Directive 13, которая определила стратегию ядерного сдерживания в период правления Рейгана.

Поэтому Рейган начал очень рискованную игру в попытке эскалировать гонку вооружений в надежде, что сможет усадить тем самым СССР за стол переговоров и навязать взаимные ограничения арсеналов. В части ядерного оружия это означало его модернизацию, а также разработку средств эффективного преодоления ПВО противника (самолеты с технологией “стелс”), высокоточного управляемого вооружения с ядерной БЧ и прочие “средства первого удара” для создания реальной угрозы якобы имеющемуся советскому ядерному доминированию. Ту же цель преследовала и афера с СОИ - убедить советы, что окно возможностей для ядерного сдерживания скоро может закрыться. При этом никто не мог дать гарантии, что такая эскалация в конце концов не приведет к развязыванию конфликта в Европе.

Рейгану повезло, что у руля СССР встал Горбачев, который разделял страхи полномасштабной ядерной войны и выступал за ядерное разоружение. Старт переговорам по ТЯО (договор РСМД) и СЯС (договоры СНВ) стал желанным для Рейгана исходом, но он не привел к пересмотру основ оборонной политики США. Фактически до самого распада СССР американская доктрина сдерживания предполагала при любой эскалации возможность использования ТЯО с соответствующими рисками.

Только в 90-е, в условиях прекращения противостояния двух блоков, концепции ведения войны и ядерного сдерживания пришли в США и РФ в соответствие друг другу. Обе страны отказывались от использования СЯС первыми при условии отсутствия угрозы самому существованию государства, а также от использования ТЯО в конфликтах любой интенсивности, ограничиваясь только конвенциональным оружием. Такая стратегия полностью отвечала отсутствию серьезных взаимных угроз военного нападения друг на друга.

На данный момент вновь активизировались разговоры о возможном пересмотре ядерной доктрины по обе стороны океана. В 2010е годы большая часть договоров времен Холодной войны об ограничениях были прекращены американской стороной из-за “невыгодности” участия в них. Роль ядерного оружия в сдерживании размылась из-за неясности готовности его применения каждой из сторон. А потому мир все чаще сталкивается со страхами внезапной ядерной эскалации, как будто Холодная война никуда и не уходила. Неопределенность часто страшнее и опаснее явной угрозы.

Эпилог

При рассмотрении истории развития ядерного сдерживания обращает на себя внимание тот факт, что на значительном временном отрезке периода Холодной войны ядерное сдерживание не только не уменьшало риски начала ядерной войны, но в некоторых случаях даже увеличивало. Неверная оценка мотивов противника, рациональные и не очень страхи привели к тому, что механизмы сдерживания войны оказались эффективны лишь из-за того, что руководство обеих сторон в реальности никогда не хотело воевать друг с другом.

Одним из факторов сдерживания в американской теории является критерий “рациональности поведения противника”. Это едва ли не главное условие для того, чтобы сдерживание работало. К сожалению, далеко не все действия сторон в ходе Холодной войны показывали рациональность политиков, в частности в оценке рациональности их оппонентов. Постоянная подозрительность, ожидание того, что противник все время хочет обмануть и на самом деле преследует не те цели, что декларирует, вкупе с крайне ограниченной возможностью разведслужб узнать реальные мотивы соперника, приводили к искажению восприятия оппонента по обе стороны Атлантики.

А это в свою очередь приводило к тому, что любой неверно интерпретированный шаг мог быть расценен, как подготовка к неминуемой агрессии. Ведь отличить переброску и концентрацию сил или вывод средств СЯС из районов дислокации в случае учений и подготовки к превентивной войне довольно проблематично. Поэтому вообще не удивляет очень нервозное отношение к любым подобным учениям по обе стороны Железного занавеса. Ведь сама возможность гипотетического превентивного обезглавливающего удара толкала в сторону мысли “а почему бы и нет?”. Особенно, если саму эту мысль приписать своему оппоненту.

И это усугублялось все снижающимся окном возможностей по оценке и реакции. Если в 60-е от получения сведений о взлете вражеской авиации с вероятно боевыми задачами до падения первых ядерных бомб могли пройти часы, то к 80-м с переходом на МБР это время снизилось до не более получаса. За это время требовалось оценить сведения, понять не закрался ли технический сбой или ошибка интерпретации, попытаться связаться с противной стороной, принять решение о характере ответных мер и дать приказ о них. Это кажется, что 30 минут - это вагон времени. На деле, в условиях стресса и спешки, любое решение рисковало стать не результатом вдумчивого анализа, а импульсивной и эмоциональной реакции.

В определенном смысле, в том, что мир избежал ядерной войны, была огромная доля удачи. Нам просто повезло, и хочется верить, что этот запас удачи еще не исчерпан.

Источники:

Хлопов О.А. «Концепция сдерживания и проблемы ядерной безопасности в российско-американских отношениях»

Леонов П.О. «Вражеские уроки»

Фененко А.В. «Эволюция теории ядерного сдерживания в США в годы холодной войны»

Фененко А.В. «После победы» (https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/posle-pobedy/)

Дворкин В. «Ядерное сдерживание: концепции и риски»

Джейкобсен Энни «Ядерная война. Сценарий»

https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/effektivno-li-yadernoe-sderzhivanie/?sphrase_id=140909717

https://globalaffairs.ru/articles/sderzhivanie-stratstabilnost-pro/

MICHAEL GORDON JACKSON “Beyond Brinkmanship: Eisenhower, Nuclear War Fighting, and Korea, 1953-1968.“

Murat Iplikci “Why Did the Eisenhower Administration Decide To Deploy Jupiter Missiles in Turkey: a Case Study in Nuclearization of Nato Strategy”

Gates Mosley Brown “Miscommunication and Misunderstanding: Eisenhower, IRBMs, and the NATO Alliance”

Adam B. Lowther “Guide to Nuclear Deterrence in the Age of Great-Power Competition”

FRANK VON HIPPEL, SIDNEY D. DRELL “Limited Nuclear War”

Edward C. Luck “The Reagan Administration's Nuclear Strategy”

ERIK BEUKEL “The Reagan Administration, the Soviet Union and Nuclear Arms: Hopes and Fears”

NSC 68; NSC 162/2; NSC 5422/2; NSC 5810/1; NSC 5904/1

https://www.nps.gov/articles/series.htm?id=D9FAADFC-FD49-C8A1-B7349C1E4CDF97CE

https://sinonk.com/2023/03/25/the-rhetorical-politics-of-ending-the-korean-war-eisenhower-dulles-and-maos-china/

https://www.commondreams.org/views/2008/03/18/real-eisenhower-planning-win-nuclear-war#:~:text=For%20Eisenhower%2C%20the%20point%20of,was%20%22to%20achieve%20a%20victory.%22https://www.nytimes.com/1984/06/08/world/us-papers-tell-of-53-policy-to-use-a-bomb-in-korea.html

https://www.politico.com/story/2019/03/16/eisenhower-defends-use-of-nuclear-weapons-march-16-1955-1224003

https://millercenter.org/president/reagan/foreign-affairs

Доклад ЦРУ “MOSCOW'S VIEW ON VICTORY IN GENERAL NUCLEAR WAR”, 1981 (https://www.cia.gov/readingroom/document/cia-rdp05s00365r000500080001-2)

Доклад ЦРУ “Warsaw Pact Tactical Forces: Capabilities and Readiness for nuclear war”, 1985 (https://www.cia.gov/readingroom/docs/1985-06-01b.pdf)

Доклад ЦРУ “Warsaw Pact Forces Opposite NATO”, 1979 (https://www.sightraider.com/wp-content/uploads/2020/11/DOC_0005517771.pdf)

Beatrice Heuser “Warsaw pact military doctrines in the 1970s and 1980s: Findings in the East German archives”, 1993

https://www.armscontrol.org/act/2004-07/arms-control-today/looking-back-nuclear-arms-control-legacy-ronald-reagan

https://www.nytimes.com/2024/12/02/magazine/nuclear-strategy-proud-prophet.html?smid=nytcore-ios-share&referringSource=articleShare

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

___________________________________________

Оглавление

Мир без доверия
Война, которую никто не ждал
Лучше быть атомизированным, чем коммунизированным
> Советский ядерный ответ
Гарантированное взаимное уничтожение
___________________________________________

Хотя в СССР до 90-х годов и не использовался на официальном уровне термин “сдерживание”, тем не менее советская внешнеполитическая и военная доктрина вынуждена была подстраиваться под новые реалии, формируемые в Вашингтоне. Так как СССР заметно отставал от США по развитию ядерных технологий, то и центр тяжести в политике сдерживания в начале 50-х был заметно смещен на мощную сухопутную компоненту. Советское руководство, как и американское при Трумэне, считало ядерное оружие всего лишь очень мощной бомбой, которая принципиально не меняла ключевых факторов, от которых зависела победа. Именно сухопутные силы должны были совершить рывок на Ла-Манш и обеспечить быструю победу в Европе, после чего можно было выходить на переговорный процесс.

Отсутствие длинной руки, чтобы дотянуться до США, не позволяло СССР реализовывать симметричную тактику ядерного шантажа (возмездия) против США. Что в условиях серьезного роста ядерных возможностей Америки во второй половине 50-х делало позицию Москвы довольно слабой. Военная доктрина СССР, как и американская, в 1950-е предполагала, что любая война с участием СССР будет крупной и ядерной - ведь США не оставляли иного выбора. Советская армия должна была применять ядерное оружие с самого начала конфликта, причем преимущественно тактическое: сначала чтобы остановить наступление стран запада, а при переходе в контрнаступление - для обеспечения необходимого темпа операции в 100 км в сутки. Советские танковые армады должны были захватить всю Западную Европу и тем самым лишить США возможности наносить с её территории удары, но проблема была в том, что это могло не привести к окончанию войны. Более того, и предотвратить войну угроза советских танков тоже не могла - страх перед ними мог остановить от агрессии европейцев, но не американцев, защищенных океаном и делающих ставку на длинную руку с ядерным аргументом.

Такая несимметрия положения породила у советского руководства серьезный страх: американцы могли в любой момент начать ядерную войну без угрозы получить ядерное возмездие. У СССР такой возможности не было, и пока страна не могла ответить на американский ядерный шантаж созданием адекватной угрозы территории США - ни о какой безопасности речи быть не могло.

Поэтому огромные усилия были брошены на создание новых средств доставки, способных дотянуться до США. Фактически действия Хрущева с сокращением дорогостоящей сухопутной армии в пользу ракетных войск сильно напоминали действия Эйзенхауэра, как по сути, так и по причинам: страна не могла одновременно тратить деньги на содержание танковых армад и производство сотен ракет, приходилось выбирать что-то одно. Поэтому работы по межконтинентальным баллистическим ракетам (МБР) и баллистическим ракетам морского (подводного) базирования получили в СССР высочайший приоритет, даже больший, нежели в США, где ВВС долгое время имели монополию на ядерное оружие.

Не смотря на то, что советская сторона и осуждала эйзенхауэровское массированное ядерное возмездие, но фактически в конце 1950-х в СССР принимается схожий с американским подход к будущему конфликту. Появление дизель-электрических подводных лодок с первыми баллистическими ракетами и МБР в конце 1950-х хоть и не приводило к ядерному паритету - США все еще могли нанести гораздо более массированный удар, но теперь данный удар не остался бы вообще без ответа. Этого было недостаточно, чтобы гарантированно предотвратить войну, но это позволяло отвечать на американские ядерные угрозы своими. Да, пока СССР мог выпустить по территории США десятки ядерных зарядов, США по СССР могли - сотни, но исправление такого положения было лишь вопросом 5-10 лет. Однако их могло и не быть.

Появление ракет Юпитер в Европе для США принципиально не меняло ситуацию, так как это было одно из множества средств потенциального удара по СССР. Но у советской стороны такое приближение ракет к собственной границе вызвало вполне обоснованный страх - зачем еще придвигать ракеты поближе, если ты не готовишься их применить?

Поэтому Хрущев решил создать симметричную угрозу для США - разместить в их подбрюшье на Кубе собственные ракеты с ядерной БЧ. Они, опять же, принципиально ничего не меняли, так как их было бы слишком мало для массированного возмездия. Но психологически их размещение ощущалось американцами так же болезненно, как Москвой турецкие или итальянские Юпитеры - как приставленный к голове пистолет, из которого можно сделать не смертельный, но серьезный выстрел. Это была ахиллесова пята всей концепции ядерного возмездия - баланс угроз оценивался сторонами вслепую, по косвенным признакам и с серьезной долей непонимания мотивов и настроений друг друга.

Паника, возникшая в высших политических кругах США в ходе Карибского кризиса, очевидно, совершенно не соотносилась с уровнем угрозы - СССР все еще не мог надеяться выйти из войны с меньшими, чем у США, потерями. Но проблема заключалась в том, что американские оценки мощи советской стороны были заметно завышены, из-за чего уже в меморандуме NSC 5904/1 от 1959 года страну готовили к частичному ядерному экстерминатусу:

«Цели

1. Одержать победу и выжить как нация, способная управлять своей судьбой.

…

1. Сохранить в Соединенных Штатах способность быстрого восстановления после ядерного нападения.»

То есть уже на момент 1959 года в документе военно-политического планирования США было заложено ожидание массированного ядерного ответа со стороны СССР. В 1962 году, когда советские ракеты оказались на Кубе, американское руководство впервые столкнулось с тем, что эта гипотетическая угроза может стать вполне реальной и при этом постоянной. И это вызвало жесткую и непропорциональную реальной угрозе реакцию, которая чуть не доведет мир до ядерной войны. А ведь всего за пару лет до этого один из ведущих сотрудников RAND Томас Шеллинг в одном из докладов предупреждал, что доктрина ядерного возмездия приведет у обеих сторон к возникновению «взаимного страха внезапного обезоруживающего нападения».

Более того, аналитики (Киссенджер, Шеллинг, Осгуд) предупреждали, что с учетом постоянного роста количества ядерных бомб в арсеналах США и СССР само понятие победы в войне теряет всякий смысл, так как скорее всего обе стороны понесут такие потери, что ни одна не сможет воспользоваться плодами “победы”.

После разрешения Карибского кризиса политическому руководству США стало предельно ясно, что концепция ядерного возмездия может стать не способом избежать глобальной ядерной войны, а наоборот прямым билетом в апокалипсис.

Ограниченная ядерная война

Выходом из стратегического тупика, к которому вела доктрина ядерного возмездия, стала теория эскалации конфликта, выдвинутая в конце 1950-х Германом Каном. Она рассматривала конфликт как очередность стадий эскалации (лестницу эскалации), где каждая ступень означала расширение масштаба и тяжести конфликта. Одним из важнейших понятий, введенных Каном, стал “ядерный порог” - готовность применить ядерное оружие одной из сторон. В случае доктрины Эйзенхауэра этот порог был низким, так как любой конфликт с СССР гарантированно вызывал ядерный ответ. Столь низкий порог приводил к тому, что у политиков было чрезвычайно узкое окно возможностей для деэскалации. И эту проблему следовало решить.

Идеи Кана лягут в основу разработанной по заказу министра обороны США Роберта Макнамары концепции гибкого реагирования, принятой в 1962 году в США и к 1967 году ставшую основой планирования НАТО. Её базисом была идея соразмерности ответа на гипотетическое нападение. Выделялось три стадии конфликта:

(1) прямая защита (direct defense): сдерживание советского наступления исключительно с помощью обычных вооружений;

(2) запланированная эскалация (deliberate escalation): применение ТЯО в случае, если конвенциональные силы НАТО не в состоянии остановить советское наступление;

(3) генеральный ядерный ответ (general nuclear response): нанесение тотального ядерного удара сначала по военным, а затем по гражданским объектам СССР в случае, если применение ТЯО не привело к деэскалации конфликта.

При этом в новой концепции впервые изменилась роль СЯС: их основными целями стали пусковые комплексы ракет и военные аэродромы, а не промышленность. Таким образом американские военные отказывались от стратегического разрушения промышленности и городов противника, в надежде на то, что это поможет ограничить масштаб конфликта.

Данная концепция в общем виде станет основой американского военного планирования до конца 80-х. Будет меняться набор ступеней эскалации и их вариантов, но не сам подход. При этом развитие техники и ядерных потенциалов двух стран были уже таковы, что по американским оценкам конца 60-х - начала 70-х даже ограниченный ядерный конфликт, в ходе которого целями СЯС станут только шахты ракет и аэродромы, приведет к гибели до трети населения США. Что уже очень приближало последствия к уровню “неприемлемого ущерба”, оценивавшегося Макнамарой в ⅓ населения и ⅔ промышленности. Поэтому “ограниченным” по последствиям такой тип конфликта можно назвать лишь очень условно.

Кроме того, у “гибкого реагирования” были и серьезные концептуальные недостатки, в первую очередь связанные с восприятием конфликта противной стороной. В СССР в 60-е отвергали саму возможность “ограниченной ядерной войны”, а основной концепцией вооруженного конфликта со странами запада было “нанесение стратегических ракетно-ядерных ударов по противнику на всю глубину”, а также массированное использование ТЯО для поддержки сухопутных сил. Т.е. советские планы на случай войны в большей степени соответствовали видению доктрины массированного ядерного возмездия. Причина такого подхода крылась в мнении, что у стран НАТО попросту не будет шансов победить в конвенциональной войне без массированного применения ядерного оружия. Даже если бы СССР решил сдерживать свои ядерные силы, применяя их лишь в качестве ответа или демонстрации, как предлагали некоторые советские военачальники в конце 60-х, между планами войны СССР и США было коренное противоречие: условием успеха сухопутных сил СССР в войне было поражение сил НАТО в Европе, которое безусловно вызвало бы “генеральный ядерный ответ”. Поэтому, если переход любого крупного конфликта в ядерную стадию неизбежен, то зачем сдерживаться?

Однако и в СССР к 70-м годам с ростом возможностей ядерного возмездия стали проявляться признаки осознания кризиса избранной концепции. Начали подниматься вопросы условий перехода доядерного конфликта в полномасштабный ядерный и варианты ограниченного применения ЯО. Но что у нас, что на западе существовали серьезные сомнения в реалистичности самой возможности контроля за уровнем эскалации.

Это соображение подтверждали штабные игры. Так в 1983 году в США была проведена штабная игра “Гордый пророк”. Согласно её условиям «красная» сторона (американские военные, изображающие ОВД) намеренно старалась не использовать свое ядерное оружие, чтобы не спровоцировать «синих» (американские военные, изображающие НАТО). Однако, в условиях невозможности остановить фронт «красных» «синие» применили ТЯО, после чего довольно быстро конфликт эскалировал до взаимного массированного обмена ударами химическим, биологическим и ядерным стратегическим вооружением. В ходе учений обе стороны использовали “горячую линию”. Последними словами, сказанными по ней, было послание, адресованное красным: «Гори ты в аду, как горим здесь мы». И это была всего лишь штабная игра.

К схожим мыслям склонялось и советское военное планирование. В 70-е оно отошло от безусловности применения ядерного оружия и опиралось на требование, что в случае начала конфликта необходимо выявить признаки подготовки противником к нанесению ядерного удара и упредить его в этом. Решение о применении ядерного оружия могло принять только Политбюро (в отличии от США, где решение о применении ТЯО было за военными, и только СЯС подчинялись непосредственно президенту). Но после него обратного пути не было - только эскалация. В 1979 году в статье “Стратегия военная” в 7 томе Советской военной энциклопедии под редакцией начальника Генерального штаба маршала Н.В. Огаркова заявлялось, что советская военная стратегия предполагает возможность ведения будущей войны с блоком НАТО исключительно конвенциональными средствами, однако есть немалая вероятность ядерной эскалации. Но и в этом случае перед Вооруженными силами СССР ставилась цель одержать победу в войне. Какой бы она ни была…

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

Ядерный шантаж - именно так можно охарактеризовать политику сдерживания президента Эйзенхауэра. Он не хотел войны с СССР, однако из-за недоверия и непонимания мотивов сторон, он избрал такую политику, которая эту войну могла в любой момент разжечь.

___________________________________________

Оглавление

Мир без доверия
Война, которую никто не ждал
> Лучше быть атомизированным, чем коммунизированным
Советский ядерный ответ
Гарантированное взаимное уничтожение
___________________________________________

Новая политика ядерного сдерживания впервые будет сформулирована в меморандумах СНБ NSC 162/2, NSC 5422/2, где будет введена доктрина “массированного ядерного возмездия”. Согласно этим документам любое нападение СССР на США или союзников по НАТО должно было вызвать удар всеми ядерными силами, что есть, по территории СССР. С точки зрения составителей концепции действенность данного принципа сдерживания была обусловлена следующими соображениями:

а) Страх перед последствиями ответного применения таких стратегических бомбардировок;

б) Возможность того, что ни одна из сторон не получит решающего военного преимущества от такого обмена ядерными ударами.

Однако, как говорил сам Эйзенхауэр: “Война разрушительна, и ее следует избегать, если только уклонение от войны не окажется опаснее её самой ”.

Чтобы у противника не возникло мысли нанести неожиданный обезоруживающий удар, требовалось поддерживать в постоянной готовности ядерные силы такого размера, чтобы гарантировать нанесение сокрушительного удара возмездия. А вот сухопутные войска можно было сократить, так как держать фронт от них более не требовалось - только поддерживать порядок и добивать выживших.

«Быстро ударь парня изо всех сил, если он прыгнет на тебя»; «Ударь... всем, что есть в ведре» - Эйзенхауэр в частном разговоре так кратко описывал суть новой доктрины сдерживания.

Публично новый подход к сдерживанию был озвучен госсекретарем Джоном Фостером Даллесом под названием “Новый взгляд” (New look). Он публично заявил, что любая большая война с участием СССР и США будет исключительно ядерной, а отношение США к ядерным бомбам будет таким же, как и к обычным. При этом Даллес уточнил, что удары будут наноситься преимущественно по военным объектам, а следовательно, они будут более гуманными, нежели привычные ковровые бомбардировки. Хотя все отлично понимали, что вынос военной и промышленной инфраструктуры, значительная часть которой расположена в городах, приведет к сотням тысяч или даже миллионам жертв. Учитывая, что, согласно опросам, большая часть жителей США верила в неизбежность войны с СССР и что СССР будет наносить ядерные удары (при том, что в 1954 году у него не было даже технической возможности достать до материковых США, кроме как тайком ввезти бомбу), данная доктрина встретила одобрение населения.

При этом вопрос применения данной доктрины в рамках локальных конфликтов, по типу Корейского, ответа не имел. Официально США готовы были помогать любым странам “свободного мира”, подписавшим с ними соглашения об этом. И частью поддержки могли быть действия ВВС в том числе и тактическим ядерным оружием (ТЯО), о чем прямо говорил Даллес. Но в то же самое время непублично Эйзенхауэр бил по рукам политиков и военных за любые идеи втягивания США в локальные конфликты, да еще и с применением ядерного оружия. Например, такая реакция была у него на предложение помочь французам в Индокитае:

“Вы, мальчики, должно быть, сумасшедшие. Мы не можем использовать эти ужасные вещи (ядерное оружие) против азиатов второй раз за десять лет. Боже мой"

Т.е. публично США не опровергали, что вообще любая война в принципе с их участием будет ядерной, что должно было сдерживать не только СССР, но и его сателлитов. Но на деле, так как США в период правления Эйзенхауэра после Кореи ни в одном локальном конфликте не участвовали, то и подтверждать или опровергать данную позицию не пришлось.

Здесь следует сделать небольшую ремарку по поводу подхода американских военных той эпохи к любому кризису. Он звучал просто: “В любой непонятной ситуации предлагай шарахнуть ядерной бомбой”. Я не шучу, генералы предлагали шарахнуть ядерной бомбой по советским войскам, если те начнут подавлять восстание в Польше или в Венгрии в 1956 году. Те же рекомендации предлагались в отношении возможного конфликта Тайваня и коммунистического Китая. Во всех случаях президент отвергал такой вариант, но американские военные будут раз за разом его предлагать. Так что американское кино не столь и неправо, когда показывает у Пентагона подобное поведение.

Тем не менее неопределенность с ядерным возмездием порождала дилемму: США могли в любой момент вмешаться в любой конфликт и, посчитав участие в нем советской стороны чрезмерным, нанести “удар возмездия”. Например, в случае возобновления боев на 38 параллели в Корее американцы как минимум прорабатывали планы ядерных бомбардировок, в том числе территории Китая. По мысли американских планировщиков, СССР имел полный контроль над своими марионетками, а потому любые их действия воспринимались как рука Москвы. Но если данное восприятие еще более менее адекватно в отношении большей части стран Восточной Европы, то вот в азиатском регионе у Москвы были скорее партнеры, контроль которых был довольно условным. И выходит, что любое достаточно сильное и длительное обострение, возникшее без всякого влияния Москвы, могло породить цепочку неверных выводов и следствий из них, итогом которых стал бы обмен ядерными ударами.

Осознавали ли такие риски в Вашингтоне? Да, вполне, хотя и не совсем адекватно оценивали роль Москвы в мировом коммунистическом движении. Другой вопрос, что Эйзенхауэр вовсе не собирался лезть во все в локальные конфликты, считая, что сдерживание угроз конвенциональных конфликтов локального характера лежит полностью на самих странах. США же готовы оказывать лишь ограниченную поддержку в этом процессе. Исключением была только Европа, где нападение на страну НАТО считалось за нападение на США и гарантированно вызвало ядерное возмездие. Военные долго и упорно пытались доказать порочность такого подхода, так как США по факту лишались большей части неядерных возможностей в локальных конфликтах, и были правы, что и докажет Вьетнам.

В любом случае доктрина Эйзенхауэра строилась на опасном балансировании угрозы и оценки рисков. Американцы должны были ясно давать понять СССР, что достаточно сильны, чтобы нанести неприемлемый урон ядерным возмездием, буквально вбомбив в каменный век. В то же самое время нельзя было быть достаточно слабым, чтобы СССР поверил в то, что нанеся удар первым, можно выиграть войну или нивелировать разрыв в ядерных возможностях. Вопрос заключался в том, как это обеспечить.

Было вполне очевидно, что для успешного сдерживания требовалось иметь бомб и носителей не меньше, нежели у оппонента, чтобы он был уверен, что не сможет своим первым ударом все их нейтрализовать. И столь же очевидно было то, что СССР будет стремиться достичь паритета или превзойти США. Поэтому обе страны клепали ядерные заряды, как горячие пирожки, постоянно совершенствуя их и развивая. Также развитие получило и ТЯО, так как теперь США готовились исключительно к масштабной ядерной войне, где они крайне необходимы. При этом Эйзенхауэр понимал, что такая гонка вооружений сама по себе может стать фактором дестабилизации, поэтому он высказывался за необходимость контроля за вооружениями и их ограничения. Но при этом никаких первых встречных шагов в сторону оппонента делать не желал, чтобы не показать слабость.

Тем не менее оставался вопрос в доставке ядерных подарков. Территория США была слишком далеко от СССР, чтобы можно было закидывать бомбы, не выходя из дома. Развитие ракетных технологий только к концу 50-х позволит создать межконтинентальные баллистические ракеты и лишь к концу 60-х они станут достаточно многочисленными, чтобы оказать влияние на стратегический баланс. Поэтому вся тяжесть будущей ядерной войны, которую Эйзенхауэр хотел избежать, ложилась на ВВС и ракеты средней и меньшей дальности, размещенные в Европе. Чем ближе были данные ракеты к СССР - тем успешнее могло быть ядерное возмездие.

А теперь представьте себя на месте СССР, вокруг которого, как грибы, появляются базы НАТО с ракетами и бомберами. А, стоп, нам же и не надо представлять. Появление на постоянном дежурстве американских бомберов с ядерным оружием в Великобритании и Западной Германии было делом хоть и опасным, но ожидаемым. А вот когда ракеты средней дальности появились в Италии, Британии и Турции, у советского руководства под ложечкой засосало от неприятного предчувствия. Так как лететь этим ракетам до Москвы минуты, а средств их перехвата пока не придумано. И их количество росло быстрее, чем у СССР. Т.е. сложилась ситуация нацеленного в голову пистолета, ответить на который было в тот момент толком нечем.

Причем американцы, размещая ракеты, о рисках того, что их неправильно поймут, думали мало. Эйзенхауэру нужно было купировать скандал с запуском СССР первого спутника, после которого в США народ осознал, что в любой момент с неба на них могут упасть советские боеголовки. А кроме того, СССР в 1955 году испытал баллистические ракеты подводного базирования, что в будущем серьезно изменит правила игры и позволит СССР, если надо, приставить свой ядерный пистолет к виску американцев. Требовался мощный символический жест, чтобы успокоить ястребов. Поэтому-то в Европе и начпли разворачивать ракетные пусковые, а в 1961 году (уже при Кеннеди, но решение принимал еще Эйзенхауэр) ракеты Юпитер с ядерными боеголовками и отправились в Турцию. Вот только для СССР это стало последней каплей и вызвало совсем не ту реакцию, которую ожидали в Вашингтоне.

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

___________________________________________

Оглавление
Мир без доверия> Война, которую никто не ждал
Лучше быть атомизированным, чем коммунизированным
Советский ядерный ответ
Гарантированное взаимное уничтожение
___________________________________________

Допустимость применения ядерного оружия в локальном конфликте сразу же стала предметом острой дискуссии. В ходе споров вопрос рассматривался в двух плоскостях:

1)использование ЯО как тактического средства для поддержки войск на фронте;

2) использование ЯО, как стратегического средства для достижения не только военных, но и политических целей.

Проблемой тактического использования ядерного оружия была все еще посредственная точность его сброса, из-за чего риски для своих же войск были слишком велики. А вот стратегическое использования ЯО (использование СЯС - стратегических ядерных сил) виделось некоторым военным и политикам способом быстро победить в войне. Однако стратегическое разрушение промышленности Северной Кореи и было бессмысленно из-за ее почти полного отсутствия, а следовательно минимального влияния на ход конфликта. А вот политический аспект использования ядерного оружия как средства устрашения оказался центральным в повестке дня.

Опыт политического использования ЯО у американцев уже был. Ранее, во время Берлинского кризиса, в Британию были перекинуты часть бомбардировщиков с ядерным оружием, тем самым показывая и европейцам, и СССР, что в случае войны США готовы быстро нанести ядерный ответ. Хотя эту меру можно рассматривать как первый пример ядерного сдерживания, ирония ситуации была в том, что Трумэном это действие рассматривалось именно как жест поддержки собственных союзников: никакого влияния на позицию СССР оказано не было. Да и само развертывание показало неготовность ВВС к оперативной переброске бомберов в Европу.

В ходе войны в Корее, опираясь на этот опыт, были высказаны идеи о необходимости ядерного шантажа СССР и Китая, принимавших участие в войне опосредованно. Причем речь шла не просто о переброске ядерных сил поближе к Корее, а именно о прямом шантаже: угрозе Китаю и СССР, что если они не прекратят вмешательство, то последует ядерная бомбардировка Кореи. Госдепартамент во главе с Дином Ачесоном выступал против «эскалации конфликта ради деэскалации», так как считал, что власти Китая могут неадекватно расценить действия США и втянуть страну в полномасштабную войну. Ту же позицию занял и Трумэн, на публике высказывавшийся очень обтекаемо о перспективе применения ядерного оружия (“мы будем применять все необходимые средства").

Максимального накала ситуация достигла после того, как китайские «добровольцы» отбросили войска ООН до 38 параллели (США возглавляли коалиционные силы ООН). Командующий силами ООН в Корее генерал Дуглас Макартур требовал не только расширить географию войны, нанося удары по советским и китайским базам в Манчжурии, но и начать публично угрожать применением ядерного оружия. Вторили ему и выводы Комитета начальников штабов (КНШ), высказанные в документе JSC 1776/202, о том, что только полная победа в Корее позволит США достичь стратегических целей, что неизбежно ведёт к полномасштабной войне с Китаем.

Президент Трумэн и госсекретарь Ачесон, стремящиеся к деэскалации, оказались под перекрёстным огнем критики от “ястребов” из военных кругов и политических оппонентов. В этих условиях, чтобы немного успокоить их страхи, авиакрыло с 9 атомными бомбами было перекинуто на Окинаву на случай, если войска ООН продолжат теснить. Трумэн ограничился намёками, что ядерное оружие может быть применено, но только в случае эскалации конфликта - ударов авиации с аэродромов сопредельных стран. Таким образом, администрация президента чётко обозначила, что ядерное оружие будет применено только в случае перехода конфликта локального в “глобальный”.

Выбор из плохих вариантов

Избирательная кампания кандидата в президенты Дуайта Эйзенхауэра в 1952 году шла под лозунгом масштабной ревизии всего курса Трумэна, заведшего страну в Корейский тупик. Хотя будущий президент и обещал более жесткий курс, но его параметры попросту не были определены. Однако избирателям было достаточно обещаний найти путь к выходу из всех подзадолбавшей войны. Вступив в должность в начале 1953 года, Эйзенхауэр вынужден был искать решение Корейского конфликта, где линия фронта застыла по 38 параллели.

Комитет начальников штабов, ожидая от нового президента более агрессивной политики, сдул пыль с планов эскалации, отвергнутых Трумэном в 1951 году, и предложил Эйзенхауэру нанести масштабный ядерный удар по Китаю. Но такие предложения не устроили президента, так как в КНШ признавали, что этот подход несет риски перерастания войны локальной в глобальную, чего президент не хотел. Но коммунисты этого не знали, а потому Эйзенхауэр решил попробовать ядерный шантаж: через индийское правительство в Москву и Пекин была передана информация, что США готовы начать масштабные ядерные удары в случае, если в Корее начнется эскалация. При этом по официальным каналам была доведена информация о готовности к переговорам о перемирии. То есть с помощью ядерного шантажа американцы убеждали оппонента, что дальнейшее ведение войны бесперспективно. Хотя формально в Корее вскоре был достигнут успех - война остановлена, но фактически даже в самой администрации президента были не уверены, что именно ядерный шантаж помог.

Уже после окончания войны в Корее в рамках СНБ был запущен проект “Солярий” по выработке новой политики сдерживания СССР. Три группы экспертов должны были предложить способ выстроить внешнюю политику в условиях необходимости бюджетной экономии. Последнее условие было крайне важным для Эйзенхауэра, так как он считал, что рост расходов бюджета вредит росту экономики, а последний был необходим для выживания страны.

Группа А под руководством дипломата Джорджа Кеннана предложила продолжить политику Трумэна по политическому и экономическому сдерживанию, придав ей более агрессивный характер: активно вести подрывную деятельность против сателлитов СССР, продолжать поддержку любых антикоммунистических режимов в мире и собственных союзников.

Группа Б под руководством генерал-майора ВВС Джеймса МакКормака предложила сделать ставку на ядерное устрашение: очертить границы сферы влияния СССР и публично заявить, что любые действия, направленные на расширение влияния за пределы этой границы, приведут к немедленному массированному ядерному удару.

Группа В под руководством вице-адмирала Ричарда Конолли предложила пойти на намеренную эскалацию сейчас, чтобы разрешить конфликт с СССР и за счет этого сэкономить деньги потом. Конолли предлагал активизировать силовую борьбу с коммунистическими режимами в Азии, добившись краха их власти в Китае и Северной Корее, задавить компартии в прочих странах мира и подорвать власть компартий в странах Восточной Европы, после чего любыми средствами, вплоть до прямой конфронтации, заставить СССР признать проигрыш в войне. Такая вот эскалация для деэскалации на максималках.

Так как все три группы по понятным причинам не смогли прийти к компромиссу, то составлять новую доктрину пришлось из отдельных идей, высказанных ранее. И здесь очень важную роль сыграли взгляды Эйзенхауэра на войну. Он немало размышлял над тем, какие изменения несло ядерное оружие в облик войны. В частности, он утверждал, что будь у нацистов ядерная бомба, высадка в Нормандии закончилась бы очень быстро. Ядерное оружие позволяло уничтожать огромные силы противника всего лишь одной единственной бомбой. Поэтому в новых условиях роль сухопутных сил могла быть нивелирована, и это при том, что их содержание было довольно дорогим - заметно дороже, чем самолетов с ядерными бомбами.

Отсюда вытекал совершенно новый характер войны. Раньше победу одерживал тот, у кого была сильнее армия, соответственно, и для сдерживания требовалось иметь армию не слабее нежели у противника, хотя бы количественно. Но в реалиях появления ультимативного оружия, позволяющего одной единственной бомбой стирать с карты целые города, вопрос победы и поражения в войне начинал зависеть исключительно от способности первому нанести непоправимый урон противнику: уничтожить его развернутые войска и промышленную базу. Ядерное оружие, в теории, позволяло решить эту задачу за несколько дней, достигнув такого уровня разрушения, которого конвенциональные силы достигали бы годами. При этом стоимость содержания самолета с ядерной бомбой была в разы ниже стоимости тех войск, которые он за один вылет мог уничтожить. То есть ядерная война попросту экономически была более выгодна.

Более того, наличие у СССР ядерного оружия позволяло предполагать, что любая конвенциональная война очень быстро может перерасти в ядерную. А значит не было никакого смысла поддерживать паритет по сухопутным силам с СССР. Требовалось вложить все силы в рост числа ядерных зарядов и их носителей, а также устойчивости войск к применению ядерного оружия. Тем более, что у США был солидный гандикап перед СССР в числе ядерных зарядов. Поэтому переход к ядерному сдерживанию был попросту неизбежен.

Продолжение следует

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

Считается, что именно обладание ядерным оружием США и СССР предотвратило переход войны Холодной в горячую. Однако влияние ядерного оружия на политику и военное планирование на протяжении всей Холодной войны было куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. И в некоторые периоды оно было не фактором сдерживания оппонента, а скорее раздражителем лишь усиливающим риски начала Третьей мировой войны. Поэтому в данном цикле мы рассмотрим эволюцию концепции ядерного сдерживания по обе стороны Атлантики. Начнем с подготовки сцены на которой будет происходить эта драма.

После окончания Второй мировой спокойнее в мире не стало. Серьезное усиление положения СССР, благодаря победе над Германией, и столь же заметное ослабление прочих государств Европы довольно быстро привело к формированию двух блоков стран с принципиально разным видением мирового порядка. А не совсем адекватная оценка целей и задач друг друга, вызванная слишком идеологизированным подходом к анализу по обе стороны «железного занавеса», привела к катастрофическому росту недоверия.

Фактически, начиная с 1945 года, США и СССР будут постоянно подозревать друг друга в желании распространить свое доминирование по всему миру, в том числе силовыми методами. Любое действие оппонента будет рассматриваться как шаг в сторону усиления его господства, а следовательно, как угроза не только для существующему миропорядку, но и себе.

В США считали, что в СССР хотят любой ценой распространить коммунизм на весь мир, и поэтому «сдача» Западной Европы красным будет прелюдией к падению США. В СССР зеркально считали, что западные капиталисты хотят уничтожить государство победившего пролетариата. Ни те, ни другие воевать не хотели. Поэтому по обе стороны Атлантики довольно быстро начала формироваться политика сдерживания оппонента от агрессии. Первыми начали это делать в США.

Как тебя сдерживать?

Проблема сдерживания советской угрозы, впервые четко сформулированная в «длинной телеграмме» Джорджа Кеннана (в тот момент посла в СССР) в 1946 году, не имела одного истинно верного решения. Трумэн, вопреки распространенному мнению, с 1945 года вел последовательную политику ограничения расходов США. Что означало и снижение милитаризма. Расходы на армию, как и все траты госбюджета, были жёстко ограничены, а внешняя политика в 1945-1946 годах строилась из расчета, что к 1950 году необходимости военного присутствия в Европе не будет.

Однако эти ожидания были крайне оптимистичными, так как уже с 1946 года отношения между США и СССР становились все более напряженными. Активная смена режимов на коммунистические в странах Восточной Европы, давление СССР на Иран и Турцию, противоречия по вопросу объединения Германии и её экономического восстановления сильно беспокоили американские элиты. Приоритетом Трумэна все еще оставалось развитие экономики США, как главного гаранта безопасности страны. Но уходить в изоляцию, как раньше, было чревато разрушением хрупкого баланса сил в мире. Поэтому начиная с 1946 года красной линией во всех американских документах политического планирования будет проходить мысль о необходимости сдерживания коммунистической угрозы.

Однако особенностью политики сдерживания этого периода была её ставка на политические и экономические меры: восстановление экономики Европы по Плану Маршалла, поддержка военного потенциала стран союзников в рамках «доктрины Трумэна» и создание блока коллективной безопасности стран Запада (НАТО) должны были стать тормозом, как для роста влияния коммунистов в странах Европы, так и гипотетического нападения СССР. Меры военного сдерживания рассматривались, однако, как нежелательный исход из-за огромных затрат и невозможности достижения надежного мира даже после полной победы. Этот подход был закреплен в стратегии национальной безопасности, изложенной в меморандуме Совета Нацбезопасности (СНБ) США NSC-68 (подробнее читайте тут).

Хотя от сдерживания военными средствами во всех политических документах отказывались, военное планирование США исходило из того, что невоенные методы могут оказаться неэффективны, а угроза начала большой войны в 1950-е рассматривалась как существенная. Поэтому неразрывно со стратегией сдерживания СССР создавались планы военного ответа на агрессию в Европе.

Вопрос ядерной бомбы

«Если вы подойдете к проблеме и скажете: “Мы знаем, что правильно, и мы можем использовать атомную бомбу, чтобы убедить вас согласиться с нами”, - тогда вы окажетесь в очень слабом положении и у вас ничего не получится... Это чисто одностороннее заявление; вы обнаружите, что пытаетесь силой оружия предотвратить катастрофу.» - Роберт Оппенгеймер в прощальной речи перед Ассоциацией ученых Лос-Аламоса 2 ноября 1945 года.

В конце 1945 года США были единственными обладателями ядерного оружия, и осознание этого факта серьезно повлияло на все военное планирование США. С одной стороны, часть политиков и военных рассматривали ядерное оружие как ультимативный завершитель любых войн. В этом их убеждал тот факт, что Японская Империя капитулировала именно после двух ядерных бомбардировок (по мнению этих политиков!!!). Это соображение было экстраполировано и на другие страны. Но эта идеалистическая позиция вызвала немалую критику со стороны скептиков.

Причина была проста — ядерная бомба по своему эффекту хоть и заменяет сотни бомберов с обычными (конвенциональными) бомбами, но опыт войны в Европе показал, что тотальное уничтожение городов Германии не оказало заметного эффекта на её готовность продолжать сражаться. Поэтому расчет на сдачу противника после применения ядерного оружия мог оказаться серьезным самообманом.

Исходя из этого, по их мнению, ядерное оружие следовало рассматривать просто как очень мощную бомбу, которая позволит гораздо меньшими силами нанести урон противнику. А следовательно, применение ядерной бомбы рассматривалось лишь как часть военных усилий по отражению советской угрозы. Данная концепция окажется гораздо ближе военно-политическому руководству США, не склонному в тот момент к идеализму.

Поэтому с 1947 года в военной доктрине США прочно пропишется ядерное оружие (ЯО). Основной задачей ЯО в этот период считалось уничтожение промышленного потенциала противника, так как именно он определял способность страны длительно воевать. Но имеющиеся прицельные приспособления бомбардировщиков вкупе с ПВО противника не позволяли достичь приемлемой точности метания ядерной бомбы: для уничтожения цели типа “завод” стандартным зарядом в 15 килотонн требовалось уложить её в круг радиусом до километра с центром на цели, но на учениях не всегда удавалось попасть макетом даже в цель типа “город”, в десятки раз большей площадью. Поэтому фактически была принята стратегия ядерной бомбардировки городов как центров промышленности, как бы негуманно это ни звучало. В этом случае повышались шансы, что будет нанесен критический урон промышленности противника.

Чисто военный характер применения ядерного оружия был зафиксирован и в меморандуме Совета Нацбезопасности США (СНБ) NSC-68:

«В настоящее время Соединенные Штаты обладают достаточным атомным потенциалом (с точки зрения количества атомного оружия и средств его доставки), способным при условии его эффективного применения нанести серьезный урон военно-промышленным мощностям СССР. Однако сомнительно, что подобный удар, даже если он приведет к полному уничтожению намеченных целей, вынудит Советский Союз просить о мире или помешает советским вооруженным силам оккупировать Западную Европу.»

Правда, составители меморандума немного лукавили относительно “достаточности” числа ядерных зарядов. План “Дропшот”, разработанный в 1949 году и предусматривавший сброс более 300 ядерных бомб по 200 целям на территории СССР и Восточной Европы, был на момент 1950 года невыполним: достаточное число ядерных зарядов и их носителей было накоплено США только к 1958 году! По понятным причинам использование ядерного оружия для нанесения ударов по войскам противника на линии соприкосновения не предусматривалось: кроме того, что был серьезный риск попасть по своим, так и самих бомб было мало.

Не смотря на то, что планы войны с СССР предусматривали ядерные бомбардировки территории Союза, все они носили чисто оборонительный характер: нападение на одну из стран Западной Европы должно было вызвать немедленный ответ со стороны США, в том числе и ядерный. В том, что именно СССР будет нападать первым, мало кто в США сомневался, особенно после того, как в 1949 году у него появилась своя ядерная бомба.

«Факт обладания каждым из полюсов атомным оружием, а также неспособность (по различным причинам) сторон доверять друг другу делают вариант «неожиданной войны» против нас весьма привлекательным.» - Меморандум СНБ NSC-68.

Но оборонительный характер военной доктрины вызывал серьезное недовольство у ряда “ястребов”, преимущественно из ВВС. Они публично оппонировали генеральной линии администрации Трумэна, апеллируя к неизбежности войны с СССР и тому, что внезапный превентивный удар позволит одержать победу малой кровью, подорвав военные возможности противника еще до начала боев на земле:

«[Вражеская] нация будет мертва, без промышленности, связи, транспорта, топлива и правительства. После сокрушительного атомного удара небольшие цели могут быть атакованы обычными методами в качестве зачистки.» - полковник Дэйл О. Смит.

«Если мы позволим себе увлечься аспектом человечности, мы можем оказаться в ситуации, когда проиграем войну, потому что нам не удастся использовать мощь современной науки для собственной защиты. Долгосрочный взгляд на человечество, несомненно, признает, что человечеству лучше всего послужит выживание западной цивилизации, а не ее разрушение… Мы всего лишь защищаем себя, хотя и делаем это, перенося войну на врага.» - генерал Орвил А. Андерсен.

Мысль о превентивной войне была крайне соблазнительна - у СССР до 1957 года не было средств доставки ядерных подарков до жителей США. Следовательно, ни массированного, ни даже ограниченного ответного удара США могли не ждать, чего не скажешь об их союзниках в Европе и войсках там. Но чем больше проходило времени, тем все меньше оставалось шансов для реализации сценария. СССР мог в любой момент обзавестись своими средствами доставки и тогда, ядерная война неизбежно пришла бы на территории США в случае конфликта.

Особенно ратовали за принятие плана превентивной войны в ВВС. Однако Трумэн остался непреклонен - ядерная доктрина США будет носить при нем исключительно оборонительный характер: только нападение СССР на страны Западной Европы было указано поводом для расчехления ядерных арсеналов. Военные, открыто выступавшие за превентивную войну, получали жесткую обструкцию от администрации Трумэна и даже увольнялись.

Однако в начале 1950х этот подход будет подвергнут серьезному испытанию в ходе войны в Корее.

Продолжение следует

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

Просто вдумайтесь. На троне империи сидит узурпатор Фока, который сверг Маврикия и этим дал формальный повод для нападения сасанидской Персии. Римские полевые армии бьются одна за другой, города берутся штурмом и прежняя линия обороны в Месопотамии и Армении падают, а персы вторгаются в Сирию и Малую Азию. В этих условиях легитимность Фоки падает и элиты африканских провинций поддерживают военачальника Ираклия, который берет власть.

Ситуация из-за этого мятежа становится лишь хуже, а ведь она и так была уже катастрофой. Полевых армий толком нет, резервов тоже, финансы все уменьшаются, а остановить натиски персов не удается - у них больше людей и денег, при этом неспокойно и на других границах. Ираклий носится по провинциям, собирает ресурсы и людей, организует оборону в Малой Азии, понимая, что Сирию, Палестину и Египет долго не удержать.

А персы не останавливаются и прут паровым катком. Они сговариваются с аварами: конгломератом племен в т.ч. славян, которые доминируют на Балканах и благодаря китайскому новшеству - требушету - очень сильны в штурме городов. Они разоряют балканские провинции, а потом вместе с персами прорываются каждый со своей стороны к Константинополю. Все похоже на то, что смена правителя сделала все только хуже.

Но на самом деле Ираклий в это время понемногу переворачивает доску. Он тренирует армию, отчаянно маневрируя ей по тылам персов громит их коммуникации. Разоряет Армению, вторгается в бывшую римскую Месопотамию и Сирию. У него небольшая полевая армия - скорее всего 15-20 тысяч, остальные силы удерживают города. У персов сил значительно больше, но Ираклий их умудряется все время переманеврировать и разбить по частям. Он раз за разом побеждает посланные против него армии, но даже не пытается отбить ни один город - любая осада замедлит его и даст персам шанс привести большие силы.

И персам просто нечем это крыть. Константиниполь не пал, вместо этого у персов полыхает тыл. Авары не могут долго держать армию и уходят к себе. А римляне тем временем заключают союз с тюрками - мощным объединением кочевников, которые очень хотят пограбить персов. Вместе они разоряют Армению, тюрки атакуют персов и на других границах. А Ираклий совершает бросок армии в самое сердце империи сасанидов.

Его армия быстрым маршем проходит через всю Месопотамию, мимо городов прежней римской и персидской линий обороны. Они оставляют в тылу огромную армию персов, которая по неизвестной причине будет бездействовать (возможно ее военачальника подкупили). Их цель дворец шахиншаха и столица Ктесифон. Там вообще нет сил, все они удерживают захваченные римские земли или пытаются сдерживать натиск тюрков. Остановить Ираклия просто некому.

И в этих условиях у персидских элит сдают нервы. Они видят как римляне разоряют окрестности столицы. Даже 20 тысяч в таких условиях могут показаться сотней, а то и двумя. В условиях, когда ты почти 20 лет кряду побеждал в войне и почти уничтожил своего противника внезапное появление его армии под стенами твоей столицы действительно вселит ужас. И несговорчивого Хосрова 2 просто свергают, а Ираклию обещают мир с возвратом всего захваченного. У персов еще много сил, они удерживают основные города захваченных римских провинций, но у них больше нет воли воевать. И это в условиях, когда всего 5 лет назад Римскую империю почти похоронили.

Не знаю как вам, а мне кажется это один из эпичнейших моментов. Сверхдерзкая ставка all in, сыгравшая на все сто. Ираклий достоин находиться в римском пантеоне величайших военачальников в одном ряду с Сципионами или Цезарем.

К сожалению для Ираклия его грандиозная победа в почти проигранной войне не приведет к длительному миру. И всего через 10 лет истощенная империя не сможет сдержать натиск новой угрозы - арабов. Но это ничуть не преуменьшает грандиозности предыдущей победы Ираклия.

Подписывайтесь на мой ВК
Подписывайтесь на мой ТГ

В 1981 году не смотря на два громких кассовых успеха в виде “Звездных войн” Лукаса и “Чужого” Скотта дела у студии 20 Century Fox шли хуже некуда. Все дело в том, что от пролившегося на неё долларового дождя у боссов студии началась эйфория и они начали скупать разнообразные доходные непрофильные активы. С 1977 года во владении студии оказались гольф-клуб и горнолыжный курорт, заводы по розливу Coca-Cola, кинотеатры в Австралии и Новой Зеландии, музыкальное издательское подразделение, недвижимость в Лос-Анджелесе (в частности участок на котором будет построено здание Fox Plaza, сыгравшее роль «Nakatomi Plaza» в «Крепком орешке») и еще куча потенциально прибыльных вещей.

Однако у студии не было ни опыта управления, ни какого-то плана по использованию своих активов. Долларовый дождь без новых сверхуспешных релизов иссяк, а кассовые провалы и непрофильные активы начали настолько активно сжирать ресурсы Fox, что к 1981 году у студии накопился долг в 600 миллионов долларов. Банки реструктуризировать его отказались, а боссы студии начали чесать в затылке и думать где же им найти лоха, простите, инвестора, который вытащит студию из задницы. Тут то на сцене и появился Марвин Дэвис.

К тому моменту Марвин был крайне успешным трейдером (по нашенски - спекулянтом). От отца ему досталась прибыльная фирма по добыче нефти, но Марвина сама по себе добыча интересовала мало - куда сильнее ему нравились сделки: купить подешевле, продать подороже, причем желательно на чужие деньги. Он перестроил свой бизнес нефтедобычи так, чтобы инвесторы оплачивали все издержки, а Марвин получал значительную долю прибыли. Тот же опыт он применил и в строительном бизнесе. Марвин не боялся входить в рискованные сделки и продавать активы, если это могло принести много прибыли или избежать многих убытков. При этом он сам признавал, что для него сам процесс сделки был куда интереснее её результата, а его партнеры и конкуренты отзывались о нем, как о крайне жестком переговорщике. В общем, если вы сейчас представляете себе Трампа, то не сильно ошибетесь.

Но была в жизни Марвина еще одна страсть кроме денег и сделок - кино. Он очень любил Голливуд. Не сами по себе фильмы, а именно киношный мир, голливудскую тусовку, к которой он хотел быть сопричастным. В Денвере, где он жил, он устраивал благотворительные вечера, куда стремились попасть многие звезды Голливуда. Теперь же у Марвина появился шанс с ноги войти в киномир - он предложил Fox выкупить студию со всеми её долгами за 722 миллиона долларов и боссы согласились. Но, и в этом весь Марвин, сделка была с двойным дном. Во-первых, у Дэвиса был тайный соинвестор Марк Рич, вложивший половину суммы и получивший за это права на половину студии, но без контрольного пакета акций. При этом оба они вложили всего по 111 миллионов, а 500 миллионов взяли в кредит у банка и намеревались как можно быстрее вернуть. Во-вторых, чтобы отбить затраты у Марвина уже был тайный договор с миллиардером Кирком Керкоряном, владевшим MGM, о разделе Fox и продаже кино- и телебизнеса. Проще говоря Марвин покупал Fox не чтобы спасти, а расчленить и распродать!

Однако все пошло не совсем по плану, так как то ли Керкорян передумал покупать активы Fox, то ли сам Дэвис решил, что это ему невыгодно и он сам будет рулить студией. Чтобы вернуть бабки первым делом он начал распродавать непрофильные активы, часть из них выведя в личную собственность в качестве дивидендов. Например так он поступит с горнолыжным курортом, который спустя 10 лет продаст суммарно за миллиард! Причем, вы же помните, что план был распродать Fox по частям. Так вот, Рич считал, что Марвин слишком медленно распродает активы и намеревался подать на того в суд, чтобы лишить контрольного пакета акций… но тут по совпадению Рича решили прихватить за задницу власти США за черную торговлю с подсанкционными Ливией и Ираном, из-за чего ему пришлось бежать в Швейцарию, а его доля студии была национализирована. Дэвис быстро выкупил её у правительства за жалкие 180 миллионов, что было вдвое дешевле оценочной цены и долгое время считалось самой выгодной сделкой на кинорынке.

Внезапно оказалось, что в отличие от нефтянки и строительства, в кино проблематично переложить все издержки на инвесторов или покупателей. Да и кино такой товар, где качество продукта подчас можно оценить только в конце производства, когда деньги уже будут потрачены. А это гораздо непредсказуемее нефтяного рынка с его американскими горками. Дэвис ничего в этом не смыслил, но он замкнул все процессы принятия решений в студии на себя и начал активно влезать во внутренние дела. С решениями не шарящего в кинобизнесе Дэвиса не соглашались многие работники, быстро возникли конфликты с топ-менеджерами, часть из которых ушли сами, а других ушли. Многие из них подавали потом в суд и выигрывали. На их место Марвин нанимал сотрудников сомнительной компетенции.

И вот на этом фоне в 1981 году начались переговоры Lucasfilm и Fox по условиям съемок и дистрибуции третьего фильма саги - “Возвращения джедая” (в тот момент еще “Мести джедая”). Руководство Fox, заинтересованное в доходах как можно быстрее, хотело пересмотреть условия выпуска фильмов Лукаса на VHS и ТВ. По старому договору это возможно было только не ранее 1986 года, чтобы не создавать у зрителей путаницу. Однако в студии боялись, что к 1986 году ажиотаж вокруг “Звездных войн” сойдет на нет и Fox получит дырку от бублика, а не доходы.

Переговоры с Lucasfilm возглавил лично Марвин Дэвис - он готов был пойти на любые уступки, в обмен на как можно более быстрый релиз “Звездных войн” на кассетах и ТВ. Лукас же наоборот принципиально хотел сначала выпустить “Джедая”, а уже потом релизы на носителях и ТВ. В общем, переговоры зашли в тупик. Проблема для Lucasfilm была в том, что у Fox было право первого отказа на предложение о съемке нового фильма. Не получив согласие или отказ от студии нельзя было идти искать нового дистрибутора, не рискуя судебным иском. Fox же могла затягивать переговоры, ожидая, что у Лукаса будут в это время сгорать его доходы от “Звездных войн” и делать его более уступчивым. Так что решение требовалось найти как можно быстрее, чтобы можно было приступить к производству третьего фильма.

И в этот момент команда юристов Lucasfilm сделала свою работу на все деньги. Как говорил Харви Спектр в шикарном сериале “Suits” - “Я играю не от расклада на руке, а от противника”. Расклад на руках Fox на момент переговоров был неплох - студия избавилялась от непрофильных активов и начала гасить долги, у нее были деньги от её доли в “Империи”, в работе находились новые фильмы. Слабым местом студии же был сам Марвин Дэвис. Он был эгоистичен, самоуверен, очень хотел заключить отличную сделку и получить признание. Дэвис радикально отличался от типичного главы студии и в Lucasfilm считали, что долго он на посту не задержится. А значит им можно было воспользоваться.

Переговорщики от Лукаса пошли на явную уступку Fox, согласившись на выпуск VHS в 1982 году и релиз на ТВ в 1984, еще и доплатив за это 2,4 млн долларов. А потом замаскировали подлянку за еще одну “уступку” - в качестве признания ведущей роли Дэвиса в договор было включено условие, что право на первый отказ остается за Fox, только если Марвин Дэвис возглавляет студию. Хотя это было явное ухудшение условий для студии, Дэвис был очень доволен заключенной им great deal: ведь студия получила все чего хотела, ценой несущественной оговорки, которая не только тешила его ЧСВ, но и ничего не меняла, ведь сам он никуда уходить не собирался. На личной встрече с Лукасом он обещал всем им море денег - Дэвису с фильмов, а Лукасу с инвестиций в нефть под его мудрым руководством.

Тем временем назначенцы Дэвиса не справлялись с удержанием студии на плаву. Сам мастер сделок все еще ни черта не понимал в кинорынке. А дела в студии шли всё хуже - кроме фильмов Лукаса у Fox с 1981 по 1983 год не было других кассовых успехов. На этом фоне Дэвису пришлось найти кого-то компетентного на роль управленца. Им стал бывший директор студии Paramount Барри Диллер. Под его руководством у Paramount вышло много хитов, в том числе совместный проект Спилберга и Лукаса “Индиана Джонс в поисках утраченного ковчега”.

Диллер получил 5% акций студии и право единоличного управления с подчиненностью только Дэвису. Однако между новым директором и мастером сделок быстро назрел конфликт из-за подхода к управлению студией. Дэвис не хотел увольнять несговорчивого менеджера, но и бодаться с ним подустал. А тут на горизонте появился Руперт Мердок и предложил купить половину студии за скромные 250 миллионов долларов. Мердок славился упертостью, особенно в отношениях с чужими менеджерами. Так что Дэвис думал, что между Диллером и Мердоком тоже возникнет конфликт и тот пойдет на уступки Марвину. Кто же знал, что эти двое имели одинаковое видение будущего студии, в котором не было места Дэвису. И теперь они вместе стали давить на незадачливого босса. В результате в 1985 году Дэвис ливнул, отхватив еще 325 миллионов у Мердока. Да, продал дешевле чем купил, но напомню, что все прошлые затраты он уже давно отбил с запасом.

Не успели еще все участники великой сделки допить шампанское, как в офис Диллера пришло сообщение из Lucasfilm, что студия в соответствии с пунктом договора более не скована условием о первом отказе от Fox. Диллер сначала не поверил, что такая оговорка вообще могла быть в договоре и сильно удивился обнаружив её и не найдя способов обойти. В индустрии так никогда не делали, так что его удивление можно понять. И хотя Лукас не изъявлял более желания снимать новые фильмы по “Звездным войнам”, очень тяжело переживая развод с Марсией, Fox нельзя было терять столь ценный актив. Однако на последовавших переговорах у студии просто не было козырей на руках и пришлось договориться о джентльменском соглашении, что если Лукас захочет все таки снять новый фильм, то у Fox будет 30 дней чтобы предложить удовлетворительные условия дистрибуции. Fox больше не имела никакого влияния на Lucasfilm и это была полная победа юристов Лукаса.

Подписывайтесь на мой ВК

Подписывайтесь на мой ТГ

Если почитать комментарии на популярных ресурсов, то можно заметить, что для обывателя наиболее годной линией дипломатии является этакая позднереспубликанская римская модель, когда страна никого ни во что не ставит, легко нарушает договоры, еще проще обвиняет в этом других и очень легко объявляет войны соседям за то, что тот якобы слишком охренел. В общем, доктрина чоткого пацанчика с района - Рим всегда прав и все должны ссаться от страха.

На деле у поздней Республики, судя по всему, все было не очень радужно даже без гражданских войн и еще лет 50 такой политики безудержного нападения вообще на всех, окончательно разорили бы сначала восточные, а потом и западные провинции, отправив государство в кризис, который по глубине и масштабам мог превзойти события 3 века.
При этом, если смотреть на политику принципата, т.е. империи на пике мощи, то там не только героические победы в обилии, но и ненавидимые многими красно-коричневые линии, договорнячки, спецоперации, пошедшие вообще не по плану, поражения, которые обе стороны объявляли победой и рассказы о 100500 уничтоженных германцах. Да и расширение территории было довольно ограниченном, что у части обывателей воспринимается, как начало конца империи.

Но на деле весь цимес в том, что в тот период Рим жил в мире с соседями больше времени, нежели воевал. Императоры пытались всеми силами избежать конфликтов, которые были им не нужны. Потому что войны, внезапно, это дорого, на них нужно собирать ресурсы, которые не факт, что удастся вернуть. Да, воинская слава это круто, но её на лепешку не намажешь и солдатам не раздашь. При том, что всегда существовал ненулевой шанс проиграть.

А империя вот вообще не просто так пика по куче показателей достигла именно во 2 веке н.э.: потому что 200 лет относительной стабильности и мира позволили интегрировать захваченные территории в экономику, и за счет этого поднять её на небывалые высоты. И императоры, едва ли не единственные имевшие достоверную информацию о макропоказателях империи, отлично понимали, почему идея тотальной войны фигня и надо аккуратно к вопросу подходить, даже иногда глотать гордость и фиксировать убытки. Чтобы не потерять еще больше.

Но народу и аристократии все это приходилось подавать под видом "от победы у победе идем". Потому что эти господа не видели картину целиком и вполне искренне считали, что если император не побеждает всегда и везде, то он слабый и негодный. А значит его можно и нужно свергнуть. Благо недовольных и жадных до власти хватало всегда.

И если вы думаете, что так было только в Риме, то нет - это общая черта древних государств. Правитель должен был казаться сильным. И отсюда значительная театрализация политики. Когда любые провалы маскировались, задним числом менялись цели или и вовсе объявлялась победа. Проведённый после войны парад или отчеканенные победные монеты были хоть и ложью, но способной удовлетворить милитаристские амбиции большей части населения. А те кто знали правду вынуждены были молчать - ведь кто они такие, чтобы клеветать на правительство. При этом истина так-то никому была сама по себе не нужна. Кто в итоге побеждал в политике - тот ее и устанавливал.

При этом доевнего обывателя в, даже аристократа, в его нежелании принимать, что внешняя политика это не только перманентное курощение всех и вся, извиняет прискорбно низкий уровень знаний о мире. Они видели небольшой кусочек реальности и судили по нему обо всем.

Мне конечно же возразят, что Империя вообще-то как только прекратила воевать, то сразу и начала сдуваться. Но эта точка зрения современной наукой не поддерживается. Римская империя начала сдуваться изза череды эпидемий, унесших до трети (!) населения, изменений климата, тяжелейшего внутреполиттческого кризиса и на этом фоне череды не менее болезненных поражений. Да, это все я описал кризис 3 века. Исправить все вышеперечисленные проблемы внешними войнами вышло бы едва ли.

Римская экспансия прекратилась из-за того, что все что можно завоевать и переварить уже завоевали. На остальное требуется до жопы ресурсов, которым можно найти иное применение. У германцев можно было в основном налутать только рабов, у парфян и персов золота и серебра, да вот только их завоевать даже у империи на пике мощи не вышло, а ресурсов было затрачено немеряно. С той же Парфией/Персией Рим несколько раз пытался по крупному воевать и всегда, добивишись лишь ограниченных успехов, в итоге вынужден был отступать. Иногда из-за собственных ошибок, но чаще из-за того что тупо не мог удержать территории - на это требовалось много больше ресурсов, чем их было.

А ведь новые территории нужно обустраивать по римскому образцу: строить города и укрепления, дороги и акведуки, социальную инфраструктуру. Если в случае Парфии/Персии это менее актуально, то вот в Германии нужно было все возводить с нуля. Что очень дорого. Британию так отстраивали десятилетия за счет доходов со всего государства. А вот были ли доходы с Британии крайне интересный вопрос и есть основания считать, что нет.

Согласитесь, что если не воспринимать ресурсы государства, как бездонную бочку и заботиться не только об их бездумном выкачивании, то все становится сильно сложнее. И вот уже Адриан видится не националпредателем слившим почти выигранную Траяном войну с парфянами, а разумным государем, решившим сберечь ресурсы. Равно как и Аврелиан устроил жест доброй воли с оставлением Дакии тоже потому что ну не было лишних ресурсов защищать еще и ее. Но понятно это было далеко не всем.

Подписывайтесь на мой ВК

Подписывайтесь на мой ТГ

Внешнюю политику Республики определял сенат - орган коллективной власти из 300 "лучших" людей государства. По вполне понятным причинам любое внешнеполитическое решение сената было итогом взаимодействия множества фракций внутри него и зависело от их влияния. Повлиять на успех в такой ситуации было сложно - ведь требовалось договориться не с одним или двумя людьми, а с десятками. И, что хуже - любая договорённость могла рухнуть из-за того, что расклады внутри сената поменялись.

Однако до 2 века до н.э. можно очень осторожно говорить о том, что римская внешняя политика все же была довольно предсказуема. Сенат чаще всего реагировал на разные ситуации однотипно: менялся объект приложения действий, но не их набор. Римляне руководствовались понятием fides (верность, надежность, доверие), как основой внешней политики. Они не скрывали того, что желают взять на себя господство в Италии в обмен на защиту подчиненных и союзных общин. Предсказать реакцию Рима на отказ исполнять договор с ним или нападение на его союзников поэтому не представляло большой сложности. Конечно же, при условии, что ты знаешь этот набор реакций и римскую упертость. Пирр вот не знал и поэтому просчитался. А многие италики, поняв чего хочет Рим, смирились с этим и начали даже получать удовольствие.
Но вот во 2 веке до н.э. все стало много хуже.

Появилось большое число провинциальных командований, способных действовать независимо от столицы. Хотя формально промагистрат-наместник должен был воевать исключительно с разрешения сената или в рамках самообороны, нередко это нарушалось. Жадный до воинской славы или денег наместник мог развязать войну исключительно по личным мотивам. Определить внешнему наблюдателю ломают тебе лицо по приказу из Рима или из-за самоуправства наместника было крайне сложно. А выяснение этого вопроса могло затянуться. Митридату Понтийскому на своей шкуре повезло почувствовать на себе такое. Две первые войны с ним были личными инициативами наместников. Просто в первом случае Митридат решил бить в ответ и проиграл, а во втором таки добился от Рима окрика на зарвавшегося военачальника.

Позиция сената по таким личным войнушкам наместников была совершенно неопределённой и во многом зависела от их влияния и успешности ведения конфликта, а также того как сильно это вредило позициям Республики в регионе (читаем уважаемых людей в сенате). Например, перманентные войны в Иберии никто толком даже не пытался останавливать, потому что они долгое время приносили всем участникам много доходов. Равно как и действия Цезаря в Галлии, когда он в рамках защиты союзников за год завоевал половину её территории, не встретили никакого сопротивления, так как он же побеждал.
При этом война законная и санкционированная сенатом вполне могла по инициативе командующего значительно расширить географию, как то было с Лукуллом или Помпеем на востоке во время Третьей Митридатовой войны. А еще наместник мог под предлогом защиты провинции развернуть наступательную войну, как то провернул Цезарь в Испании. Что опять же не добавляло предсказуемости. Причем не только врагам, но и союзникам - ведь по ним конфликт мог тоже проехаться совершенно для них неожиданно.

Но мало того, любая договоренность с наместником не стоила ни гроша, пока не будет утверждена в сенате. И вот ты такой красивый, достиг договорённости с римским командующим, а в сенате её не утвердили и ты снова вынужден воевать. Примером таких ситуаций могут служить Нумантинская или Югуртинская войны, когда уже достигнутые вроде как договоренности в сенате не проходили по разным причинам. Или опять таки можно вспомнить Митридата - мирный договор с которым после первой войны сенат так и не ратифицировал, причем не объясняя вообще понтийскому царю почему так.

И все усложнялось нарастающим кризисом римской политической системы во 2 и 1 веках до н.э. Во-первых, произошел значительный рост фракционности сената, когда противостояние часто начало идти не между позициями людей, а между самими людьми независимо от того, что они предлагали. Во-вторых, началось активное вмешательство всадничества с помощью народных трибунов в политику: например можно вспомнить, что именно они торпедировали все попытки заключить компромисс с Югуртой, довели ситуацию до войны, абсолютно не нужной Республике в моменте из-за угрозы кимвров на севере, а потом отказывались принимать любой исход кроме полной победы.

В-третьих, многие политики начали воспринимать римских соседей и союзников как дойную корову, с помощью которой можно решить сиюминутные проблемы Республики или конкретного политика. Причем формы это явление могло принимать разные: попытки за счет италиков решить проблемы обезземеливания римлян при Гракхах; развязывание войн на востоке ради добычи; давление на союзные державы с целью получения от них денег и в случае отказа лишение их государственности (вспоминаем как в 50-е годы до н.э. Клодий торговал престолами восточных царств) и т.д. т.п. Прилететь могло даже за попытки соблюдения нейтралитета или посредничества, как то случилось с Родосом во время Третьей Македонской войны.

Ну и в-четвертых, так как сенат был коллективным органом ответственным за общее видение внешней политики, то на самом деле там царствовала коллективная безответственность. Пока промагистраты решали свои частные задачи, ограниченные выданными им провинциями, не было никакого общего видения целей и возможностей римской внешней политики, а также планирования. Республика жила текущим моментом, решая какие-то краткосрочные задачи без оценки долгосрочных последствий. Сложно сказать сколько Республика продержалась бы в таком режиме, так как ресурсы государства были не бесконечны.

Фактически можно говорить о том, что никаких правил в ведении внешней политики в тот период просто не было. Рим хаотично расширялся во все стороны, без какого-либо плана, чисто по инициативе отдельных людей. Процесс этот был непредсказуемым и малоконтролируемым. А договороспособность Рима была крайне мала из-за внутренних конфликтов. То есть Республика была черным ящиком с неприятностями, готовыми в любой момент излиться вовне. Даже на тех, кто считался её союзником. Что особенно ярко проявлялось в случае вспышек гражданских войн - встав не на ту сторону или даже заняв нейтралитет, можно было потом получить кучу проблем на свою голову. Рим одним своим присутствием создавал стратегическую нестабильность в огромном регионе.

Однако установление единоличной власти принцепсов разительно изменило ситуацию. Август полностью подчинил себе весь военный и внешнеполитический контур управления государством. Теперь все наместники пограничных провинций были лишены большинства возможностей на самодеятельность и вынуждены были действовать сообразно приказам из Рима. Попытка проявлять излишнюю инициативу же могла привести к плачевному исходу, так как это было проявление нелояльности принцепсу.

Также, хотя формально сенат сохранил функции определения внешней политики, фактически теперь все решения принимал принцепс и его ближний круг. Хотя среди этих людей едва ли всегда было согласие, тем не менее финальное слово всегда было за правителем. Поэтому зачастую теперь внешняя политика менялась только со сменой принцепса. Что позволяло выстраивать долгосрочные, прогнозируемые отношения.

Более того, теперь принцепс был тем, кто видел всю картину целиком и нес ответственность за всю империю. Огромный масштаб государства и осознание ограниченности её ресурсов заставляли правителей осторожно вести политику. Взмах меча варвара на рейнском лимесе мог вызвать тектонические сдвиги на дунайской или месопотамской границе из-за перебрасывания сил оттуда. Император обязан был учитывать такие возможности и не мог безоглядно тратить ресурсы государства на расширение во все стороны. А потому римские правители были заинтересованы в обеспечении стабильности в пограничье. Что делало политику римлян куда предсказуемее.

Это не значило, что Рим стал безопасным соседом. Отнюдь. В любой момент к власти мог прийти кто-то типа Траяна, с планами новых завоеваний. Однако даже Траян был в общем-то предсказуемым политиком, чей стиль читался по его первым годам. Да и жителям Британии или германцам империя с излишком готова была показывать свои клыки при правителях, считавшихся мирными. Но все таки там как таковых государств не было, а вот там где они были - на востоке - Рим получил довольно длительный период мира и стабильности. Потому что стал более договороспособным и относительно понятным соседом.

Подписывайтесь на мой ВК

Подписывайтесь на мой ТГ

Для начала, конечно же, следует проговорить базовые вещи, которые и так без меня все знают: что античный Рим был аграрной экономикой, где большая часть населения (от 80%) была занята в сельском хозяйстве, а товары питания и продукты переработки сельскохозяйственных культур занимали львиную долю торговых потоков. При этом Средиземноморье — территория довольно уникальная, представляющая собой конгломерат регионов, в каждом из которых свои природные условия, а следовательно, и возможности по выращиванию продуктов питания и добыче полезных ископаемых. Что толкало эти регионы к специализации и торговле.

Здесь важно отметить, что речь идет не о том, что какой-то регион переходил только на производство определенных товаров и выращивание определенных культур, а о том, что коммерчески более выгодные начинали занимать куда большую, чем нужно для собственного потребления, долю в объеме производства. Их излишки обменивались на другие товары на внешних для региона рынках. Например, на Сицилии выращивалось большое количество зерна, которое можно было обменять на оливковое масло и вино из других регионов.

Но долгое время такие обмены носили ограниченный характер, так как торговля на дальние расстояния была сопряжена с рисками — в первую очередь пиратов, бывших бичом Средиземноморья до эпохи Римской империи. Заслуга Рима была в первую очередь в том, что его флот сумел сделать безопасным судоходство в Средиземном море, что привело к резкому росту морской торговли и способствовало еще большей специализации регионов. В имперский период для многих товаров благодаря наличию спроса на них (и не важно, вызван он был их ценой, качеством или модой) стало нормальным преодолевать сотни и тысячи километров до их потребителей. Причем это касалось не только предметов роскоши, но и продуктов питания.

И здесь я снова должен указать на очевидный, я надеюсь, момент. Хотя обычно при разговоре о римской логистике все внимание обывателей уделяется римским дорогам, в экономической жизни они имели довольно ограниченную нишу — локальные перевозки товаров от места производства до ближайшего центра потребления или порта. Затраты на сухопутную перевозку грузов были в десять раз выше, нежели у речных, и в 500 раз выше, нежели у морских перевозок. Просто потому что упряжка из двух волов, служивших основным тягловым животным, потребляла порядка килограмма корма на километр пути для 100 кг груза. Поэтому основная часть межрегиональных торговых потоков во времена империи были морскими и речными, а не сухопутными.

Другой важной проблемой торговли на дальние расстояния долгое время было обилие таможенных барьеров. Пересекая границы разных политических образований, груз облагался пошлинами. Империя и тут оказала благотворное влияние, устранив часть пошлин за счет включения территорий в свой состав, а оставшиеся постепенно унифицируя и сводя к единым правилам.

Все это давало солидный буст торговли. Так, в исследовании «Roman Transport Network Connectivity and Economic integration» подсчитано, что увеличение издержек на перевозку товаров в античности на 1% снижало количество перевозимого товара на 3% (данные получены из статистики распространения различных товаров в находках и сравнения расстояний перевозки от места происхождения). Таким образом, неудивительно, что экономическим хребтом империи стали морские коммуникации. Именно благодаря им многие регионы начали развивать рыночную специализацию и производить больше товаров для их продажи на внешних для них рынках.

Хотя империя и была единым экономическим пространством, в то же самое время говорить о едином рынке сложно. И виной всему опять же логистика. Все дело в том, что наибольшей степенью интеграции друг с другом обладали торговые узлы, издержки доставки товаров в которые были минимальны. Например, порты на одном побережье или реке. Чем выше затраты на доставку товаров, тем меньше товарооборот и меньше влияние на удаленный рынок. Нехватка зерна на юге Иберии отразилась бы на всем Иберийском полуострове, а также соседних приморских регионах, но могла не вызвать никаких эффектов в более удаленных Греции или Сирии.

Более того, если торговый узел тесно интегрирован с другим, это отнюдь не значило, что и его сельская округа тоже. Чаще всего торговля была процессом многоступенчатым, где товар, прежде чем добраться до порта и уплыть к другим берегам, проходил через несколько рук. Например, владелец виллы продавал товар перекупщику, который отвозил его на рынок в городе второго ранга (небольшой городок на пересечении торговых путей в цивитасе — общине), оттуда товар уже другой купец вез в портовый город, там перепродавал еще одному, и только после этого он отправлялся в путь.

Более того, иногда сами эти цепочки имели кучу промежуточных пунктов сбыта. Например, часть товаров, поставляемых на север Галлии и в Британию, шла через Атлантику весь путь по морю (от Гибралтара и на север), а вот другие перемещались через речные системы севера Иберии с перевалкой по суше, при этом постепенно распродаваясь по дороге. Чем больше было звеньев, тем выше были шансы, что изменения на одном конце цепочки не окажут влияния на другой.

Однако тут стоит всё же отметить, что большая часть цивитасов (автономные политические и экономические единицы из крупного города и его сельской округи) всё же были самодостаточны по значительной части продуктов питания и предметов первой необходимости. Тогда как значительная часть объемов торговли приходилась на товары более качественные, нежели ширпотреб. Просто потому что доля затрат на логистику в стоимости таких товаров была ниже.

Однако и торговля ширпотребом на большие расстояния могла осуществляться в тех случаях, когда издержки на транспортировку были крайне малы. Например, были поставки дешевых товаров массового производства из регионов, связанных с анноной: государство субсидировало фрахт кораблей для перевозок в пользу государства, за счет чего дешевле можно было возить и коммерческие грузы на тех же кораблях. Таким образом, по всему западу Средиземноморья распространились сначала испанское вино и оливки, а с 3 века — североафриканские.

При этом торговля товаром даже в ту эпоху часто создавала сложные экономические цепочки. Например, если мы рассмотрим торговлю оливковым маслом. То кроме того, что оливки нужно вырастить и отжать из них масло, само это масло нужно разлить в тару для перевозки. Для этого возникало множество производств тары — амфор, а для этого нужно было добыть глину. Кстати, оборудование для мастерских и маслодавилен тоже нужно произвести, здания для них построить. Потом товары погрузить и довезти до порта. Если это делается по суше, то нам нужны волы и погонщики. Если по воде — корабли. Чувствуете, как простая задачка привезти масло в порт обрастает кучей дополнительных, требующих вовлечения все большего числа людей? И так для каждого товара. Сотни ниточек таких производственных цепочек связывали торговые узлы с их сельской округой, сплетались потом в тугие канаты и уходили вдаль, связывая торговые узлы друг с другом.

И вот теперь давайте представим, что они начали рваться или очень сильно деформироваться.

Для этого достаточно, чтобы путь товара от места производства до места потребления значительно усложнился: река стала небезопасной из-за набегов варваров, удобный порт разрушен войной или стихией, маршрут стал пролегать через независимую территорию, и приходится платить пошлины. Любые такие изменения серьезно увеличивали издержки на логистику, делая товар дороже. Чем дольше сохраняется такая ситуация, тем выше шансы, что найдутся более дешевые аналоги, возможно, что местные, которые постепенно вытеснят импортную продукцию. Так, например, случилось с италийским импортом в провинциях запада в 1 веке н.э., когда некоторые регионы Италии вынуждены были полностью менять модель производства из-за того, что местные производители вытеснили их с рынка.

Экстремальным случаем подобных процессов можно считать Британию, где через 50 лет после ухода римлян вся территория развалилась на сотни мелких политических образований, а прежние производственные и торговые цепочки просто исчезли.

Хотя спрос снизиться может и из-за других проблем: роста налогов, неурожая или разорения войной. В любом случае снижение спроса вызовет, если не прямо сейчас, то через какое-то время, и снижение закупок меркаторами, если они не увидят сигналов изменения ситуации. А следовательно, раз спроса нет, то снизится и предложение. Если это снижение достаточно глубокое, то часть участников цепочки останется не у дел. Это в меньшей степени важно для фермеров, так как они просто перейдут на нетоварные культуры и проживут на их урожае. А вот у ремесленников и работников транспортной инфраструктуры возникнут проблемы. Без доходов им просто может стать нечего жрать. Положим, первое время у них могут быть запасы, также могут помочь субсидиями и власти общины. Но если кризис продолжается длительное время, то неминуемо встанет вопрос жизни и смерти: где найти еду.

И ответ для любой эпохи до современности был прост: вырастить её своими руками, записаться в армию или пойти в бандиты и отнимать её силой. Естественно, что последние два варианта крайне рискованные, поэтому базовым был первый — переехать на село и стать фермером. Это было непросто, более того, иногда потоки людей могли быть одновременно в обе стороны: беженцы из разоряемых районов бежали в города, а из городов выезжали те, кто не вписался в рыночек.

Но рано или поздно, если кризис глубок и работы нет, люди все равно выбирали пусть небезопасное, но село. Такой процесс бегства населения из города нередко приводил к тому, что освободившиеся площади занимали огороды — то есть происходила рурализация (одеревенщивание) городов. Ну а в уже упоминавшейся Британии с её экстремальным развалом политической и экономической картины жизни многие римские города и вовсе были покинуты, так как они в новых условиях потеряли всякий смысл.

Однако настолько плохо всё же было не везде. На самом деле даже довольно грустный 5 век н.э. не был постоянной черной полосой, и на западе империя неоднократно пыталась пересобраться. Но установление снова политического и военного контроля над территорией не значило, что она восстановит экономическое положение. Потому что длительные изменения в производстве, логистике и сбыте в условиях аграрной экономики было крайне сложно откатить назад.

Когда ситуация стабилизируется, это не значит, что фермеры начнут снова засевать поля, как и прежде. Рыночно ориентированным хозяйствам нужен рынок — чтобы они перед посевной знали, что их урожай будет куда сбыть. А для этого в регион должны снова начать прибывать торговцы и формировать тем самым спрос. Фермерам нужно будет вновь распахать заброшенные поля, найти достаточно посевного материала и инструмента. Нужно будет также восстанавливать производство тары и искать перевозчиков, однако и те, и другие могут не захотеть бросать землю, боясь, что скоро снова всё пойдет по одному месту. Заброшенные шахты и карьеры будут требовать ресурсов для их расконсервации и возобновления добычи. Такие процессы не запустить за пару месяцев — на них нужны годы. И именно поэтому выползание из любых длительных кризисов было всегда чертовски долгим.

Особенно тяжко было регионам, не имевшим прямого выхода к морской логистике. Их торговые связи были ограничены соседними регионами. И длина цепочки от них до конечного потребителя (слабая интеграция рынков) в данном случае становилась тормозом, мешающим восстановлению спроса на продукцию. Скорость восстановления или создания новых торговых связей была критическим фактором для восстановления рыночной экономики региона. А теперь представьте, что подобные кризисы стали цикличными — раз в 5–10 лет. Никакая рыночно ориентированная экономика в ту эпоху такого не выдержит. А чем меньше регион производит продукции, тем меньше налоговые поступления с него.

И вот именно это и происходило в 5 веке. Первыми на себе эти процессы ощутили Галлия и Британия, потом Иберия, а затем и все другие провинции запада. Вторжения варваров и узурпации рвали торговые связи. Логистически удаленные регионы отрывались от общей имперской экономики, и даже в случае возвращения туда легионов становились в лучшем случае чемоданом без ручки. Постоянное изменение политических границ делало континентальную торговлю делом крайне рискованным. Однако пока Равенна(столица западной части империи в 5 веке) удерживала становый хребет из морских средиземноморских коммуникаций, всё было поправимо. Он позволял поддерживать прежнюю модель экономики хотя бы в приморских регионах. А вот когда и он оказался под угрозой из-за вандалов и действий прочих варваров, пытавшихся установить контроль над побережьем, экономика западной части империи начала сыпаться.

Археологические свидетельства довольно красноречиво показывают значительное снижение торговли на дальние расстояния при переходе территорий под власть варваров. Новые политические границы заметно сузили горизонты торговых связей на континенте (см. «The Last Horizons of Roman Gaul: Communication, Community, and Power at the End of Antiquity», «Trade and the End of Antiquity»). Регионы, ранее плотно интегрированные в средиземноморскую экономику, теперь сохраняли тесные связи только с дружественными регионами. Соседство с политическим противником могло привести к полному разрушению торговых связей. Но даже в случае дружественного или нейтрального статуса дальняя торговля становилась ограниченной ближайшими соседями.

Чуть менее драматичным было снижение связности узлов морской торговли — она хоть и упала в объемах, но сохранила многие черты прежней организации еще на несколько столетий. Однако с одним любопытным нюансом: во многих случаях освободившиеся на западе торговые ниши будут занимать производители с востока. Вероятно, по причине того, что там прежняя организация экономики всё еще работала в полную силу, позволяя снижать издержки за счет логистики и эффекта масштаба империи.

Источники:

1. Flückiger, Matthias; Hornung, Erik; Larch, Mario; Ludwig, Markus; Mees, Allard W. «Roman Transport Network Connectivity and Economic Integration»
2. Ryan Hayes Wilkinson «The Last Horizons of Roman Gaul: Communication, Community, and Power at the End of Antiquity»
3. Toon Bongers «Connectivity in the Scheldt Basin: The role of the river Scheldt in the Roman-era transport network»
4. CÈSAR CARRERAS AND RUI MORAIS «THE ATLANTIC ROMAN TRADE DURING THE PRINCIPATE: NEW EVIDENCE FROM THE WESTERN FAÇADE»
5. Johannes Boehm, Thomas Chaney «Trade and the End of Antiquity»
6. Simon Esmonde Cleary «The Roman West AD 200-500: an archaeological study»
7. Paul Reynolds «Hispania and the Roman Mediterranean ad 100–700 Ceramics and Trade»

Подписывайтесь на мой ВК

Подписывайтесь на мой ТГ