«Этим летом готовимся сочетать красное и голубое» — пишет автор поста в бьюти-блоге. — «Поэтому обязательно приобретите красную помаду, чтобы оставаться в тренде».

Из твоих губ вырывается очередной вздох, и ты уже забыла, что не одна в этой комнате: Рафаэль дремлет на твоей кровати, заслонив глаза рукой от света. Вернее, ты думаешь, что он дремлет, на самом же деле под твое негодование и разочарованные вздохи заснуть невозможно. Рафаэль хмурит брови.

Нужно выбрать подходящий оттенок, но ты совершенно не представляешь, как, да и коралловый для тебя — это ярко-красный, а бордовый — темно-красный. В общем, красный.

«Алый — не твой цвет» — ты вздрагиваешь, когда над ухом внезапно раздается голос.

«Рафаэль! Ты напугал!»

Рафаэль кладет подбородок тебе на плечо, накрывает твою ладонь своей и закрывает вкладки интернет-магазина одну за другой.

«Нет. Не то. Тоже нет. Ты ищешь среди теплых оттенков, а тебе нужен холодный. Я покажу» — он тянет тебя за руку, ведет к кровати и усаживает. Бегло осматривает комнату, находит косметичку и вопросительно смотрит на тебя — Можно ли? — ты молча киваешь.

Усаживается напротив, тянет за язычок молнии на косметичке, переворачивает ее вверх дном, и содержимое падает на одеяло. Карандаши, помады, румяна, тени — Рафаэль отбирает все, что имеет красный пигмент. На тыльную сторону своей кисти наносит малиновые румяна, рядом оставляет мазок бордового блеска — соотношение один к двум — и добавляет линию лиловым карандашом. Ты завороженно смотришь, подобрав под себя ноги, как Рафаэль с безмятежным выражением лица создает твой личный оттенок, растирая на коже краски, пока они не сольются в один тон. Он подносит к твоим губам покрытый новым цветом палец и, чуть задрав голову, командует: «Наклонись ближе, милашка».

И ты робко повинуешься.

Он придерживает тебя за подбородок, пока палец редкими и короткими мазками наносит винный на твои губы, мажет от центра к краям, иногда давит сильнее, чем легкое касание.

«Открой шире» — просит Рафаэль, и ты приоткрываешь рот, стараясь дышать только носом и не двигаться.

Края остаются мягкими, неровными, без четкой линии, с эффектом приглушенной дымки. Рафаэль любуется, уголки губ тянутся вверх. Не отрывая взгляда от твоих губ, он тянет руку к разбросанным тюбикам и футлярам, находит нужный, смахивает пальцем колпачок малиновой помады и придвигается еще ближе: «Последний штрих».

Мажет только по внутреннему краю губ, и яркий тон проступает изнутри. Безымянным пальцем растушевывает сердцевину, и глаза Рафаэля загораются.

«Тебе очень идет, милашка» — шепчет прямо в губы.

«Правда?»

Рафаэль смотрит завороженно, и победоносное выражение лица растворяется в очаровании. Наверное, ему бы следовало сначала подать тебе зеркало и показать наглядно, как оттенок холодной вишни подчеркивает твои голубые глаза, придавая им глубину; он бы мог объяснить тебе теорию цвета и показать на примере, какую роль играет тон кожи и цвет волос, он бы даже посоветовал тебе бренды и текстуры, но, скорее всего, он сделает это позже, потому что сейчас твои губы слишком близко, и ты близко, и тебе так идет, и Рафаэль сдается — он готов пожертвовать одним шедевром ради другого, и его губы, наконец, касаются твоих.

Помада беспощадно размазывается, рука зарывается в волосы, и выдох застревает в груди. Медленными поцелуями спускается к подбородку, шее, оставляя влажные и красные следы, и ты смеешься, когда он отстраняется, потому что весь измазан, и даже нос. И он тоже смеется:

«Кажется, я немного вышел за контур».

Пользователю BigOceanFish01 понравился пост «Тренды лета».

25 февраля, 2ХХХ г.

Чувство времени окончательно стерлось: за задернутыми шторами день и ночь перестали существовать как различимые состояния.

Сумрак. Сплошной сумрак, никогда не наступивший рассвет, да и ничто не предвещает его.

Томас сказал, что нужно стараться описывать свои чувства на бумаге, обещал, что это поможет. Видимо, я слишком отчаялся, раз послушал его и занимаюсь этим.

Как описать мое состояние?

Нежелание, бессилие, безучастность, отсутствие жажды. Сжатость в мыслях, ощущение замкнутого пространства, даже не вдохнуть полной грудью — что-то не позволяет, сковывает, и вдох упирается в ребра практически сразу. Мое «Я» больше не состоит из принципов, опыта и эмоций, теперь это лишь набор привычек и повторяющихся действий. И пока я буду продолжать делать то, что всегда делал Рафаэль, я, наверное, останусь собой: просыпаться поздно, принимать подолгу ванну, язвить. Писать картины.

Я думал, нет — я надеялся, что за три недели, проведенные здесь, я наконец что-то почувствую.

27 февраля, 2ХХХ г.

Дни вечно пасмурные, небо — выцветшее. Солнечные лучи, кажется, никогда не касались этой земли и не грели ее. Здесь ничего не растет.

Промозглый город с каждым днем мне все более ненавистен, хотя должен признать, это место дарит необъяснимое чувство душевного спокойствия.

3 марта, 2ХХХ г.

Я уже не надеюсь на вдохновение. Привезенные кисти и краски пылятся в этюднике, я не могу к ним даже притронуться, не могу на них смотреть. Они больше не мои.

7 марта, 2ХХХ г.

Сегодня будет закрыто.

От погоды все чаще мигрени, и мне опять снился этот чертов сон. Кости ноют, нужно не забыть написать Томасу и попросить выслать рецепт.

13 марта, 2ХХХ г.

Возможно, это место дарит не спокойствие, а безразличие.

4 апреля, 2ХХХ г.

Кошмары стали приходить чаще.

Деревня залита красно-оранжевым пламенем, но оно меня не трогает, не жжет и не печет. Я могу коснуться его: провести ладонью по языкам, будто глажу пшеничное поле на багровом закате, и в руках отдает только холодом.

Я отчетливо слышу крики, но деревня пустая. Я как-то заходил в один из таких горящих домов, но там никогда никого не было, только огонь на незастеленных кроватях, на столах с недоеденным ужином и в полуоткрытых шкафах. Гарь должна была прожечь мне нос и горло, но, делая вдох полной грудью, я ощущал только свежий воздух. Влажный и прохладный — такой воздух бывает только близко к воде.

И я всегда слышу крики. Каждую ночь.

5 апреля, 2ХХХ г.

Засыпать без снотворного становится невозможным. Напишу Томасу прямо сейчас. На звонок нет ни сил, ни желания.

Морской ледяной ветер свистит, щемится в неплотно закрытую оконную раму, пока не срывает створки и не врывается в и без того холодную спальню.

Наверняка уже обед.

Нехотя сползаю с кровати — нужно будет заказать у плотника хотя бы двуспальную — накидываю шерстяной плед и, морщась от холода, подхожу к распахнутому окну. Дерево отсырело.

Можно было бы выбрать дом получше, если бы здесь такие были, хотя лишнее внимание мне сейчас как никогда некстати. Единственный свободный в этой «деревне» дом с ванной, а не душем, — я более чем рад.

Приходится приложить усилие, чтобы совладать с сильным порывом ветра, и наконец оконный замок щелкает, сквозняку остается только жалобно скулить снаружи. На часах без пятнадцати два — сегодня даже встал раньше обычного.

Плетусь на кухню, шаркая тапочками и волоча плед по полу, взгляд задерживается на закрытом этюднике лишь на секунду, по традиции.

Нет, не сегодня.

Я не написал ни одной картины за последние почти два года. Вспоминая об этом — а я каждый день об этом вспоминаю, если не каждую секунду, — я гоню мысли прочь, потому что осознание давит, и с каждым днем перспектива возвращения к творчеству, возвращения к себе самому все больше кажется невозможной. Эти мысли отвратны.

Кухня, как и все в этом городе, маленькая, недостаточная: холодильник, умывальник, узкая столешница и навесной шкаф с одной створкой, обеденный стол метр на метр и два стула. Хотя что вообще означает «достаточно»?

Тянусь к шкафчику, на полке стоят только несколько банок, и достаю самую большую с бумажной этикеткой «Кофе» — его не соберется даже на чайную ложку. Все же придется сегодня выйти.

Турка пустует на столе, пока вещи из шкафа летят на пол одна за другой. Выбросить эти вещи, сжечь или отдать нуждающимся — что угодно, лишь бы не видеть их и не надевать. Они кажутся чужими.

В руки попадаются серый свитер и черные брюки, я устало хмыкаю — пойдет.

Пальто на плечи, ключи в карман — и выхожу из дома. Жители уже успели привыкнуть, что мастер работает в неопределенные часы и дни.

Входная дверь скрипит, цепляясь за вздутый от влаги порог, уличная блеклость и больнично-белый и никогда не желтый свет режет глаза, табличка еще остается висеть надписью «Закрыто» наружу. Без кофе я не начну — никак не могу привыкнуть, что оно имеет свойство заканчиваться.

Пытаясь запереть непослушную дверь, я стараюсь дышать глубоко, чтобы раздражение не овладело мной полностью. Краем глаза замечаю рыжего конопатого мальчика, сидящего на приставленной к моему дому скамейке, — он замечает меня, подскакивает и в два шага оказывается за моей спиной.

— Вы — мастер?

— Я. Еще не открыто, — вздутый порог с трудом поддается, дверь, наконец, захлопывается, и я проворачиваю ключ только вполоборота.

— Хорошо! Я тогда подожду еще.

— С детьми не работаю. — Даже не смотрю в его сторону, хотя глаза и так не разуть. Отступаю вбок и обхожу мальчика. До рынка десять минут пешком.

— Но мне уже семнадцать! Будет через месяц! Я уже работаю!

— Сказал же, с детьми не работаю.

Закутываюсь в пальто, прячу руки в карманы, прижимаю голову к плечам — шея покрылась гусиной кожей, и я снова забыл шарф, но возвращаться за ним не стану. Делаю шаг, но мальчик тянет руку и хватается за мое пальто со спины:

— Почему как пахать до ночи, так уже взрослый, а как татуировку сделать, так маленький? Я железо колю, это, по-вашему, работа для детей?

Он тянет сильнее, все же заставляя меня остановиться. Взрослый, а ноет как ребенок. Тру переносицу пару секунд, обдумывая, и после оборачиваюсь и смотрю через плечо с прищуром.

— Родители есть?

— Да.

— Вот у них и спроси почему. Расскажи потом, что ответили, — выдергиваю пальто, поправляю и, наконец, направляюсь к рынку.

Мальчик ничего не отвечает, только взмахивает рукой, опускает голову и остается стоять на месте, пиная ногой валяющийся на земле камешек и бубня себе под нос, скорее всего, что-то нелестное, хотя и вид у него больше поникший, чем озлобленный. Меня не должно это волновать, но что-то — совесть? — начинает грызть нутро где-то на пятом шагу, а может, я просто вспомнил, зачем я здесь. Я останавливаюсь, раздраженно вздыхая.

— Приходи через месяц. После дня рождения, — говорю не слишком громко — ведь это ему нужно постараться услышать меня. Мальчик мгновенно вскидывает голову, широко улыбается и радостно кричит вслед:

— Спасибо, мастер! Я обязательно приду! Правду говорят, вы — лучший!

Он мгновенно испаряется, не дожидаясь, пока я передумаю. И правильно делает.

Город Вирено с населением в пару десятков тысяч человек брошен в базальтовых скалах над морем. Это самая отдаленная точка на материке, где еще присутствует жизнь. Здесь постоянно облачно, ветрено и дождливо, а ближайший к Вирено город находится в двадцати часах езды на поезде, поэтому люди здесь либо рождаются, живут и умирают, либо уезжают отсюда навсегда.

— Свежие овощи и зелень! Привезены только утром! Подходите! Подходите!

— Только лучший мед, собранный пчелами на сочных лугах! Последние три баночки!

— Эй, мистер, осторожнее! Вы делаете такие сильные шаги, что ваша обувь заплевала мне юбку!

Уличные лавки не сказать чтобы ломились от переизбытка товаров, и торговец пряностями, завернутый в дутую куртку и с красным носом, предлагает мне только два вида кофе. Здесь все просто: есть арабика и есть робуста. Покупай и иди, и будь рад, что купил.

— Мне арабику. Три пакета, — я лезу в карман за кошельком и невзначай задеваю локтем кого-то рядом. Слышится глухой удар падающей на землю сумки, и я тяну руку, чтобы поднять, но меня опережают. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с голубыми глазами. Кудрявая прядь рыжих волос выбивается из платка на голове. Она улыбается и кивает — безмолвное «Ничего страшного», хотя я еще даже не успел извиниться.

— Осталось только два, — торговец шмыгает носом, переступает с ноги на ногу, поджав плечи, и забирает мое внимание.

— Тогда давайте два, — краем глаза ловлю ее уходящую фигуру.

— С вас двадцать шесть эртонов.

— Да, сейчас, — и когда оборачиваюсь снова, то рядом уже никого нет.

Двадцать шесть эртонов — это тринадцать эртонов за пакет. В прошлый раз было двенадцать, в позапрошлый — одиннадцать. Мне не жалко денег, их у меня достаточно, но я ненавижу, когда мне врут. Я поднимаю взгляд на торговца, тот прячет свой. Достает руки из карманов и начинает укладывать кофе в пакет, мельтеша, и процесс у него занимает слишком много времени, больше, чем нужно — он разыгрывает передо мной занятость, чтобы не было повода встретиться со мной взглядом. Он вызывает отвращение и ненависть. От его шарфа тянутся нитки, а в меховой шапке проплешины. Я кладу на прилавок тридцать эртонов — это намного больше, чем нужно, но и не настолько много, чтобы я запомнился; торговец протягивает мне пакет, и я ухожу, не дожидаясь сдачи.

На рынке гул смеха и споров, дети играют в догонялки, суетясь под ногами. Пакет с кофе висит на руке и бьется о бедро при каждом шаге. Людные места мне никогда не нравились.

В город Вирено приехал некогда известный художник Рафаэль — тот художник перестал писать, не продавал картины и не выставлялся последние два года. Оборвал связи и замкнулся. Поговаривают, то ли художник серьезно заболел, то ли переехал, то ли и вовсе умер. Сам Рафаэль на это ответил бы, что все из перечисленного — правда. В какой-то степени он действительно умер.

Холст всегда был неживым, но он оживал, стоило художнику только прикоснуться кистью. Искусство, а может, чудо или, вы можете сказать, дар, но секретным ингредиентом всегда была собственная душа. Картины всегда были частью создателя: последний штрих забирал с собой и долю чего-то, что спрятано за грудной костью, что прячется глубоко в мыслях и еще не успело обрести словесную форму, а, возможно, никогда ее и не имело вовсе. И если сердце было тревожным и беспокойным, то, высыхая, картина оставляла только долгожданный штиль, умиротворение и даже облегчение. И, отдавая часть себя, ты, в конце концов, получаешь в два раза больше. Это сравнимо с вечным двигателем.

Писать больше не выходило. Кончик кисти замирал на расстоянии пары сантиметров от холста, но рука вскоре опускалась, кисти возвращались в футляр, и свет в студии гас. Каждый вечер, изо дня в день.

Так, в город Вирено приехал не некогда известный художник Рафаэль, но мастер Рафаиль, и холст перестал быть неживым. О нет, он был самым живым на свете — из плоти и крови, дышал, страдал и радовался, терпел и плакал.

И я подумал, может, это меня спасет.

10 апреля, 2ХХХ г.

Снова деревня, пламя и крики.

Сценарий всегда один: гулять по черно-оранжевым улицам, зайти в любой горящий дом, наблюдать за его коллапсом и проснуться от разрывающего перепонки крика. И неважно, в какой из домов я зайду, неважно, какую дверь открою, комната внутри всегда одна.

Но сегодня кое-что изменилось.

Я переступил порог самого первого дома — мне хотелось, чтобы сон скорее закончился и я, наконец, проснулся. На столе все те же тарелки в голубой цветочек, ножка стула все так же трещит, догорает, ломается, и стол падает наискось. Посуда скатывается на пол по скатерти и звенит.

Сначала я даже ничего не заметил, подошел к окну и смотрел на утопающую в оранжевом море деревню. Я ждал, пока полы с треском начнут проваливаться подо мной, пока за спиной не услышал робкое:

— Привет.

И я замер.

Прежде я никогда во сне не слышал слова настолько отчетливо. Плач, вопль, стоны, невнятная мольба — но не это. Оцепенение проходит не сразу, и я прилагаю неимоверные усилия, чтобы обернуться.

На кровати сидит маленькая девочка.

Девять или десять лет, в пижаме на пуговках. Босые ноги свисают с кровати, и языки пламени щекочут ей стопы, но она как будто совсем не замечает огня.

— Долго меня ждешь?

«Если быть со мной приносит тебе только боль, тогда потерпи еще три дня».

Оказаться запертой в его квартире, пока проходят зачистки, наверное, не самое страшное, что со мной случалось; недомолвки и ссора — отнюдь не худшее, что случалось с нами. Он говорит, всего три дня, и я знаю, наверняка знаю, что это все для моей безопасности, это все крайние меры, не из прихоти. Он бы никогда не запер меня для себя. Пройдет три дня, зачистки кончатся, а я буду снова на воле, буду спокойно гулять по Линкон-Сити, пить ледяной чай, но так и не вдохну полной грудью. Мне неведом запах свободы.

Наверное, мы просто привыкли.

Говорят, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого.

Отчасти, так оно и есть. Сегодня моя свобода заканчивается здесь — в стенах его квартиры в Скайхевене, где мысли полковника Флота свободны от переживаний за жизнь человека, чей подарок имеет лишь одно место — у самого сердца, чья гравировка на металле — ключ от всех замков, а суть, заключенная в четыре самые простые слова, — единственная мечта.

When U Come Back.

Мы просто привыкли.

«Ладно, ладно… Возможно, это из-за меня тебя тогда заперли на чердаке».

Дурак.

Все было бы намного проще, если бы ты мне все рассказал. Ведь моя свобода тоже начинается там, где заканчивается твоя: ты заперт в своей форме под ключ и прицел, ограничен обязанностями, привязан к страху «не допустить», пока я продолжаю спокойно гулять по Линкон-Сити. Из попыток открыться только полунамеки и оставленный ключ на непонятно какой случай, ведь ты знаешь меня слишком хорошо, чтобы надеяться, что я не воспользуюсь им; а я знаю слишком хорошо тебя, и подобрать комбинацию из букв и цифр, что носишь у сердца, для меня так же просто, как и выстрелить в любого, кто тебе угрожает.

«Это дело рук Флота…? Они за это ответят».

Но даже если бы наша жизнь была другой, даже если бы ты стал самым опасным зверем, самым разъяренным монстром, я знаю, я уверена, я не сомневаюсь — ты бы запер себя от меня. Посадил бы на цепь, к замкам не подошел бы привычный шифр из сокровенных слов и цифр.

Ты бы оставил дверь открытой.

Ты всегда оставляешь для меня дверь открытой.

«Она все еще ищет меня?.. Или уже забыла обо мне, теперь, когда ее окружают другие люди?»

Твоя свобода ограничена не только дурацким кителем, не только перчатки отделяют меня от Калеба — это лишь внешние стены. У тюремной камеры в голове прочнее своды: своевольность мысли выжигается инородным телом внутри, жажда осязаний игнорируется в проводах, заперта внутри металлического каркаса. Жажда осязаний никогда не достигнет кончиков пальцев правой руки.

Они говорят, свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого.

Если бы меня попросили объяснить, что это значит, я бы взяла карандаш и бумагу, схематически бы обозначила так: точка А, точка Х и черта между ними.

«В лаборатории мы были разделены стеной. И в моей комнате это было зеркало. Я не знал, что оно одностороннее, пока его не разрушили».

Помнишь, тот кошмар, что тебе снился? Тогда ты проснулся и хотел… меня поцеловать?

«Тогда это обещание. До конца жизни и после смерти. Мы никогда не расстанемся».

Тебе снилась свобода?

Если так, тогда расскажи мне, что это такое. Расскажи, каково это — не быть запертыми в социальной тюрьме на пожизненный срок, в которую нас посадили еще в детстве, каково это — не быть облаченным в робу из ярлыков, не быть клейменным статусом и решать самой, что значит семья? Каково касаться тебя без порицаний? Касаться так, будто за это не придется расплачиваться никому.

Тебе снился такой мир? Я была там счастлива? Мы жили долго и умерли в один день?

Я бы хотела попасть в такой мир.

Я бы все сделала, чтобы попасть в такой мир.

Что мне нужно сделать, чтобы попасть в такой мир?

Ведь желание превращает стены и цепи в декорации и реквизит, мечта превращает замки и прицелы в игрушки. И если бы ни чип, и ни Эвер. Не глупые сны, и не сказки про монстров. К черту Флот и Скайхевен. Забудь, что чувствует только левая, коснись меня правой.

Есть лишь одно место, где я готова остаться. Одно место, где я готова добровольно стать заключенной.

«Частичная модификация завершена и все еще находится под контролем чипа Торинга. Однако мы не можем получить доступ к записям чипа о воспоминаниях Калеба. Вводимые данные исчезают, как только достигают определенной зоны».

Лишь одно место — в самом сердце, гравировка на нем — ключ от всех замков, и суть, заключенная в четыре самые простые слова, — единственная мечта.

Я тоже тебя люблю.

Калеб

Гидеон

Зейн

Рафаэль

Ориджиналы

Глава 1. Тутти-фрутти

Глава 2. Клубнично-ванильный

Глава 3. Со вкусом Кока-Колы

Глава 4. Лимонный

Глава 5. Вишневый

ДОСЬЕ

Субъект: Совершенное оружие Х-02 (неофициальное имя: Калеб)

Эвол: Гравитация

Энергетическая сигнатура: Созидание

Назначение: Совершенное оружие последнего поколения; единица анализа экспериментов Othan в исследовании связи с субъектом А-01

Психологический профиль: Демонстрирует высокую адаптационную способность к изменяющимся внешним условиям. Проявляет повышенное вниманием к субъекту А-01; склонен к самопожертвованию ради безопасности субъекта. Не агрессивен

Рекомендации: Приоритизировать выведение из действия перед А-01 (!)

Мир постепенно просачивается сквозь тьму и небытие, и я прихожу в сознание. Две-три секунды неведения, и все постепенно начинает приобретать смысл. К вещам возвращаются имена, к конечностям — чувствительность, но не сила — я сжимаю и разжимаю кисти несколько раз, чтобы удостовериться, но поднять их так и не удается: руки туго стянуты кожаными ремнями у подлокотников, ноги пристегнуты к ножкам стула у щиколоток. Слух возвращается вместе с отдаленным писком, зрение — с режущим и пока еще враждебно настроенным светом: сейчас он кажется намного ярче, чем есть на самом деле. По привычке не открываю глаза полностью — я помню, что в лаборатории слишком светло. Затылок справа пульсирует, там ощущается холодок от еще не полностью запекшейся крови. Постепенно возвращаются и воспоминания — боль справа на затылке и ее испуганное лицо было последним, что я помню до темноты.

Они нас нашли.

С трудом поднимаю голову — свинцовую, отекшую и спутанную, — чтобы осмотреться, но выходит только взгляд искоса: необлицованные и обшарпанные бетонные стены серого цвета и одинаковой длины, бетонный потолок с подтеками на стыках — не комната, а коробка; неровный пол с пробоинами и ямками от металлических ножек стула, от времени или еще от чего. Здесь пахнет сыростью и пылью — это не лаборатория. Они бы непременно доставили нас в лабораторию, а сознание бы вернули лишь после полной реконструкции целостности — тогда не осталось бы ни единого шрама на теле, ни малейшей трещинки на экзоскелете.

Передо мной — отлитый железный стол, покрытый шелушащейся ржавчиной на ребрах. Из-за пелены на глазах и еще не рассеявшегося тумана в сознании я не сразу замечаю слегка обросшего мужчину, на вид лет пятидесяти-пятидесяти пяти, сидящего напротив. Возраст выдают многочисленные морщины, расходящиеся от внешнего угла глаз, утратившая эластичность и здоровый цвет кожа, потерявшие навсегда цвет седые волосы. Раньше, чем приходит мысль, срабатывает рефлекс, и гравитационный эвол уже направлен на него. Сердце пропускает удар, когда тот под действием эвола не двигается ни на миллиметр. Пропускает еще один, когда повторная попытка пригвоздить его к земле оборачивается неуспехом. Сухие и жилистые руки даже не опираются о пол — он спокойно достает из кармана небольшую плоскую коробочку.

Какого черта здесь происходит?! Неважно, я найду способ выбраться — с эволом или без. Сейчас это совсем не главное.

— Где она?

Каждый слог дается с трудом: головная боль расходится и накатывает волнами от малейшего движения.

Я знаю, что ты жива. Я чувствую.

— Очнулись, — мужчина лишь бросает на меня короткий и ленивый взгляд, и в этом взгляде напрочь отсутствует тревога. Неторопливые и раскованные движения выдают почти избыточное спокойствие либо же усталость, и, что хуже, — он совсем меня не опасается. Не спешит отвечать — не пытается заверить меня в своих добрых намерениях. Значит, по-хорошему не будет.

Они тебя тоже пленили, да? По крайней мере, не причинили вреда — я бы понял: я всегда чувствую, когда тебе больно. Пусть только пальцем тронут — я отрежу каждый, и седоволосый умрет первым — я не удостою его ни секунды на просмотр мимолетного фильма о своей жизни. Хотя… всегда больнее видеть, что теряешь.

Плоская коробочка со щелчком раскрывается в его руках, и он с явной усталостью и искусственной вежливостью протягивает ее, предлагая содержимое. Коробочка чуть больше чем наполовину заполнена белыми целлюлозными гильзами с плохо утрамбованной засушенной травой внутри — самокрутки. Такие были в лагере мятежников в Лингшире, когда мы у них останавливались. Мятежники? Мы ведь на одной стороне.

В жесте читается издевка, учитывая положение, в котором сейчас нахожусь.

— Где она? — я повторяю снова, игнорируя его предложение так же, как и он проигнорировал мой вопрос.

Мятежник пожимает плечами: принял мой отказ, достает самокрутку для себя, и сухой табак просыпается на стол и раскрытую перед ним папку. Из краев папки торчат помятые и зажеванные листы скорее серого, чем белого цвета, с пожелтевшими краями — такие папки я видел во снах. Тянет самокрутку ко рту, зажимает сухими губами, подпаливает, затягивается с треском уголька, и выпускает дым куда-то в сторону, даже не мне в лицо, и начинает неохотно изучать содержимое несшитых листов.

— Отвечай, или я оторву тебе голову.

— Твой эвол не работает. Уже заметил? — его взгляд отрывается от папки и возвращается снова на меня, на лице теперь ехидная улыбка. — Твоя подружка здесь. Жива. Но ты помочь не можешь.

Потерпи немного, мы выберемся отсюда, нет — я вытащу тебя отсюда.

— Что это значит? Кто вы и что вам нужно?

Дознаватель снова игнорирует вопрос, без спешки затягивается самокруткой, глаза что-то ищут в моих, не находят и возвращаются к папке. Манера отвечать выборочно или не отвечать вовсе страшно раздражает. Это будет его последняя выкуренная самокрутка.

Он переворачивает страницу, накрахмаленную временем, и, кажется, на ней просвечивается пара коричневых пятен от пролитой и высохшей жидкости.

— Чтобы оторвать голову, эвол не нужен, — напоминаю.

Мои слова вызывают у него только смешок.

— Меня зовут Рив Кейд, я охотник за головами. — Представляется он скорее рутинно, чем заинтересованно, переворачивает еще одну пожеванную страничку, дым от самокрутки зависает между нами. — А своей подружке ты помочь не сможешь, потому что ее судьба от тебя соверше-е-енно не зависит.

— Хватит говорить загадками, — при желании раздражение в моем голосе распознать несложно, хоть я и не пытался его скрывать. Он несет бессмыслицу. Он не знает, что мы делим одну судьбу на двоих. Не знает, что мы чувствуем друг друга. Эта невидимая нить, которая со временем и с модификацией нас самих превратилась в колючую проволоку, всегда прочно нас связывала.

— Не знаешь, кто такие охотники за головами? — Рив удивленно посмотрел на меня. — Как давно ты не был на Филосе?

Я не знаю, сколько прошло времени. После того как нам удалось сбежать, я больше о нем не думал. Я бы мог считать, что каждая проведенная секунда — последняя, что вот-вот нас поймают. Конечно же, нас не убьют, но в очередной раз сотрут память — теперь уже не только ей — понизят уровень свободы до 0 % и навсегда исключат возможность «проснуться». Хотя это равносильно смерти. Я бы мог замолкать и прислушиваться к каждому шороху листвы, мог бы оставлять ее в укрытии и никогда не брать с собой, чтобы наверняка. Только я решил, что жизнь должна начаться здесь и сейчас, а не потом и если.

Мы искали дом. Но за время поисков я понял, что дом — это не место, не укрытие и не навес над головой. Я слышал, что дом — это место силы, и впервые я почувствовал, что могу все и любая мечта осуществима, если она рядом. Обыскать каждый уголок Вселенной, пока не найдем свое место? Проще простого. Создать новый мир, если не подойдет этот? Легко.

Непогода перестала быть напастью: пусть сегодня мы не отправимся на поиски протокоров для корабля, пусть сегодня не улетим исследовать очередную планету, зато сырая пещера, в которой прячемся от холодных капель, станет домом на день. Я просыпался в дождь с улыбкой, потому что знал: мы не отдаляемся от мечты на шаг — мечта уже здесь. Она бы попросила меня рассказать свои сны, внимательно бы слушала. И, если честно, дождливые дни — мои любимые. Удивительно, что весь тот ужас, пережитый ею, не отравил ее, что после всего произошедшего ее мысли остались кристально чистыми — не опороченные местью и не отягощенные ненавистью. Я таким похвастаться не могу. Но когда вижу ее неподдельную реакцию, я, правда, больше о ненависти и не думаю. Я больше вообще ни о чем не думаю, кроме нее.

В один из таких дождливых дней я бы рассказывал ей про сон, в котором люди устроили праздник.

«Праздник? Что такое праздник?» — «Праздник — это когда случается что-то хорошее. Близкие друг другу люди собираются, они даже дарят подарки, чтобы этот день был еще лучше!»

«Близкие люди? Кто это?» — «Это такие люди, которые… Которых ты хочешь видеть в этот день, с кем хочешь разделить это хорошее».

«А что они дарят?» — «Хм, дай подумать. Чаще всего они дарят то, что заставляет тебя улыбаться и радоваться».

«Калеб, выходит, у нас сегодня праздник?» — «Ха-ха-ха, почему ты так решила?»

«Ты рядом. А утром, пока я спала, ты принес серебряный фрукт. Разве это не праздник?» — «…Ты права, это самый настоящий праздник… Хочешь, я принесу тебе еще пять серебряных фруктов? Нет, десять!»

«Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Ты сказал, близкие люди должны быть рядом. Не уходи». — «Я никуда не уйду, обещаю».

«Калеб, я хочу, чтобы у тебя был тоже праздник. Но я не знаю, что тебе подарить». — «Ты уже сделала для меня самый лучший подарок».

«Но ведь я ничего не принесла». — «Подарок… необязательно вещь. Но я объясню тебе это в другой раз. Ложись и закрывай глаза — сегодня нам нужно как следует отдохнуть».

«Калеб, давай завтра тоже устроим праздник?» — «Конечно. Мы можем устраивать праздник каждый день, если захочешь».

«Хочу». — «Тогда засыпай, а когда ты проснешься, я буду рядом».

Я решил больше не гнаться за временем и довольствоваться отведенным.

Мне стоило быть осторожнее.

Луч света из так называемого окна — крохотной дырки в стене — дробился на короткие: листва за стеной колышется на ветру и заслоняет солнце. Свобода так близко, почти на ладони. Она всегда была рядом, но никогда не была по-настоящему нашей. Защитный механизм, который нам встроили в лаборатории, все чаще давал о себе знать. Я перестал жить здесь и сейчас и понял, что жизнь будет «когда механизм отключат» и «если колебания энергии разрушения внутри меня прекратятся». Я боялся потерять реальность, потому что потерять реальность означает потерять ее. Но хуже всего — я боялся разрушить мир, в котором существует она. Последний пункт стал причиной приостановки поисков дома: нам пришлось вернуться на Филос в надежде, что мятежники помогут нам. Жизнь и правда похожа на поезд, стремящийся к разрушенному мосту. Это мне тоже снилось.

— Центральное правительство свергли. Мы победили. — Рив тянется ко второй самокрутке, закуривает, затягивается. Возможно, ему меньше пятидесяти, просто он много курит. Если еще и поживет, то совсем немного.

Новость должна была меня обрадовать, но пазлы не складывались, иначе почему я все еще пристегнут к этому чертовому стулу.

— Новое правительство пришло к власти, с ним — новые законы, — продолжил Рив. — Слышал?

Я отрицательно качаю головой. Сколько нас не было? Месяц? Два?

— Тогда тебе не понравится, что ты услышишь дальше, — выдыхает дым в сторону и облизывает сухие губы. — По новому закону все, что принадлежало старой власти, должно быть уничтожено: бессмертные познали смерть, лаборатории смешаны с землей. Началась новая жизнь. Но здесь есть неувязочка, — Рив указывается дымящейся самокруткой на меня, — что нам делать с вами?

— С нами?

— Когда разрушили лаборатории, практически все данные были утеряны, с ними — и данные о вашей… природе.

— Все еще не понимаю, о чем речь. Мы никогда не были заодно с центральным правительством, мы от них бежали дважды. Среди мятежников должна быть женщина, она нас знает, ее зовут…

— Верю. — Перебивает Рив, опускает взгляд на папку, лежащую перед ним, и небрежно смахивает ладонью пепел. — Охотно верю. И женщина, которая вас знает, существует, и вы не виноваты. Вот только осталось разобраться, как вас судить: как человека или как… скажем, машину. Если ты — человек и действовал против своей воли — ты жертва. Если ты — машина, то тебя нужно уничтожить точно так же, как мы уничтожили все остальные инструменты. Чтобы не было ядерной войны, нужно избавиться от ядерных бомб, понимаешь?

Тишина повисла в воздухе вместе с пылью и дымом, и никакой надежды в этом воздухе не ощущалось более. Свобода снова оказалась за стенами, мы — снова по ту сторону от нее, в коробке, и разделены.

— Ты настолько слеп, что не видишь, что у меня идет кровь?

Рив Кейд засмеялся:

— Думаешь, люди, сумевшие открыть бессмертие, не смогут воссоздать человека?

— Ты говоришь о них как о Богах.

— Ты прав. Вряд ли бы машине было знакомо, что есть Бог. Хотя Бог и создал человека, хе-хе. Но нам еще предстоит это выясни… — собственный кашель перебил его, начал душить, щеки покраснели, и, казалось, Рива вот-вот вывернет. Откашлявшись, он глянул на самокрутку — осталась еще большая часть, решил, что тушить ее не стоит, и продолжил с намокшими из-за кашля глазами:

— Я проведу тест: задам тебе несколько простых вопросов. Все, что тебе нужно будет сделать, — это отвечать на них. Необязательно правду. Под столом устройство, оно поможет мне определить, кто ты. Ну, или что ты.

Наверное, слова Рива должны были выбить меня из колеи. Нет ни единого сомнения, что я живой — ведь только у живых есть чувства. Сострадание и радость, забота о ближнем, чувство счастья или отчаяния — лабораторные роботы не были наделены эмпатией. Но, по правде говоря, какими бы ни были результаты теста — для меня это не будет значить ровным счетом ничего. Они не поменяют мою суть, как и не изменят моего отношения к тем или иным вещам. Не имеет смысла, кто я — модифицированный андроид или совершенное оружие. Я навсегда останусь Калебом. Результат теста определит лишь то, насколько мало времени у меня останется, чтобы выбраться отсюда, прежде чем он решит убить меня.

— Милая беседа, а не допрос?

— Именно, — улыбнулся Рив, — вопросы будут самые обычные. Отвечай на них так, будто это беседа с другом.

Я дернул руками и ногами, чтобы напомнить ему, в каком положении сейчас нахожусь — ремни затрещали — это тоже рассмешило Рива. Он наклонился и достал из-под стола огромный надутый металлический кейс, на самом обыкновенном навесном замке — древние технологии. Внутри было что-то вроде компьютера, с выпуклым монитором и непривычной клавиатурой — всего несколько кнопок, меньше, чем обычно нужно. На ручке кейса небольшое, круглое приспособление — вероятно, камера. Рив несколько минут все настраивал, затем потянул из кейса тонкий проводок с небольшим диском на конце и приклеил его к моей щеке. Через несколько секунд после включения из приспособления на кейсе начал светить зеленый луч, и Рив очень постарался, чтобы луч светил точно мне в глаз.

— Устройство будет фиксировать твои ответы, а я решу: способен ты верить в Бога или нет. Начнем с самого простого. Как тебя зовут?

Дознаватель сверился с заметками в папке и устремил свой взгляд на монитор компьютера, который, ко всему прочему, издавал знакомые звуки — такие я часто слышал в лаборатории. Сердцебиение. И сейчас оно было спокойным.

— Калеб.

Ритм сердца не дрогнул, Рив улыбнулся. Записи на мятых листах в папке были рукописными и неразборчивыми для сторонних глаз, но если приглядеться, то на самом верху листа отчетливо виднелось: «Х-02».

— Назови свое настоящее имя.

Золотистый луч солнечного света зажигает горизонт, янтарно-красное сияние разгорается у края неба и с каждой секундой становится все ярче. Солнечный свет пронзает утренний туман и освещает капли росы на траве. Наступает рассвет.

Девочка в экзоскелете смотрит вдаль слишком долго, она касается датчика на голографических очках пальцем, и те исчезают. Теперь ее глаза видят наживую.

— Первый раз видишь рассвет? — спрашивает мальчик в точно таком же экзоскелете.

— Я не помню, — отвечает она, не отводя взгляда от неба. — Они стирали мне память, как только я возвращалась в лабораторию.

Девочка переводит взгляд на мальчика. Он немного выше, на полголовы, и его каштановые волосы блестят золотом на солнце, будто сами пускают лучики света. Как солнце поменьше. Он улыбается, и солнце греет.

— Как только мы выберемся из этих земель, им будет куда сложнее нас найти. Система может стереть только те воспоминания, о которых знает. То, что мы видим сейчас, принадлежит только нам. Это наш секрет.

Она всматривается в черты лица мальчика — его голографические очки активированы, и глаз не видно. Но ей почему-то все равно хочется ему верить. Рядом с ним ощущается совсем иначе, чем с другими: спокойствие вместо хаоса, надежда вместо безысходности и свет вместо тьмы. Она поднимает руку и указывает на мальчика пальцем:

— Калеб.

— Это какой-то код? — сначала недоумевает, но затем быстро осознает, что она имела в виду. — Звучит так, как будто это имя.

— Х-02. Калеб.

Он воодушевленно улыбается, поднимает армированную руку и опускает ей на макушку. Рука из самого жесткого материала гладит мягко. Девочка находит этот жест странным: в лаборатории никто так не делал. Она потом у него спросит, что это значит.

— Тогда могу я использовать это как свое имя?

— Калеб.

— Хорошо-хорошо, — смеется он. — Мне нравится. А у тебя есть имя?

— А-01, — недолго думая, отвечает девочка.

Калеб перестает улыбаться, армированная рука теперь тоже не гладит по волосам.

— Мне кажется, тебе бы подошло что-то другое. Например… — он нахмурил брови и задумчиво потер подбородок. Взгляд забегал по чертам лица, заскользил по волосам, попытался отыскать ответ и в глазах девочки, в голубо-розовом небе, в утренних облаках, во влажной траве и листве и, наконец, нашел. — Я знаю, что тебе подойдет! Идем!

Калеб радостно схватил ее за руку и ринулся вперед. Ходьба больше напоминала бег, и спустя несколько сотен метров они наткнулись на кустарник с белыми цветами. Он сорвал огромный цветок, почти размером с его ладонь, даже больше; лепестки гладкие, как фарфор, и нежные на ощупь, слегка изогнутые к краям. Калеб торжественно протянул ей цветок:

— Лили. Тебе бы подошло имя Лили.

Она не помнит, если когда-нибудь видела такие цветы. Если вообще видела цветы.

— Лили, — повторила она, пробуя свое новое имя и разглядывая подарок.

Калеб был доволен: ей совершенно точно идет это имя. Он сорвал еще один и аккуратно поместил цветок Лили за ушко. Его глаз не видно за голографическими очками, но уголки его губ тянутся вверх, и Лили совсем не чувствует опасности.

— Я не дам тебе забыть. Теперь Калеб будет тем, кого Лили будет видеть каждый день. Согни пальцы в-о-о-о-т так.

Он согнул все пальцы левой руки в кулак, кроме мизинца. Лили колебалась мгновение, но решила, что Калебу точно можно верить, поэтому повторила еще один незнакомый и, как она думает, странный жест. Их пальцы сплелись.

— Это обещание. Мы будем вместе каждый день и никогда не разлучимся.

Теперь у девочки есть имя. А еще у нее есть Калеб.

— Калеб. Мое настоящее имя — Калеб.

Гул голосов на фоне смешивается со стонами больного и периодическим писком кардиомонитора в палате за углом, и вода в кулере пузырится, когда Зейн наклоняется с пластиковым стаканчиком в руках и жмет синюю кнопку. Зейн не устал, но двадцатичасовая смена все равно накладывает отпечаток в виде покрасневших капилляров на белом яблоке глаза и потемневшей тонкой кожи под черными как смоль ресницами. Прическа тоже становится неидеальной.

Зейн делает два неспешных глотка, задумывается о чем-то, но уже спустя долю секунды забывает, о чем думал: двадцатичасовая смена влияет на скорость и качество мыслительных процессов; третий глоток опустошает стакан, и пальцы снова жмут синюю кнопку.

Жажда.

Зейн сгибает пальцы в кулак, когда те уже в четвертый раз тянутся к синей кнопке кулера. «Пить нужно маленькими глотками и неспешно» — это знают не только врачи. Сигнал о насыщении поступает в мозг с задержкой, и человек рискует выпить больше, чем нужно.

Но разве это плохо?

Телефон вибрирует в кармане белого халата, уставшие руки тянутся проверить, изможденные глаза за линзами читают сообщение: «Как прошла смена? Ты, наверное, устал? Приходи скорее домой, я приготовила ужин и принесла моти из кафе напротив. Целую и жду».

То ли «ужин», то ли «моти», то ли именно «целую» заставляет желудок Зейна скрутиться от голода или жажды: ведь эти два чувства очень легко перепутать. Пальцы все же тянутся в пятый раз к синей кнопке, и движение кадыка вторит двум громким жадным глоткам.

Тусклые желтые огни мелькают в тонированном окне заднего сиденья такси. Линкон ночью пуст, и автомобиль слегка превышает скорость. В любой другой день Зейн бы сделал замечание, не повышая голоса, непоколебимым тоном напомнил бы о последствиях, но сейчас он рад поскорее вернуться домой. Он откидывает голову на подголовник сидения, прикрывает веки и думает о моти. О клубничном, о черничном, о малиновом — во рту пересыхает и желудок сводит — о вишневом, о тоненьких пальчиках, что протягивают рисовое лакомство, — Зейн сглатывает и уже старается не думать о вкусе. Старается не думать, как сладкий джем тает на языке, как возбуждаются вкусовые рецепторы — зона, отвечающая за сладкое, находится на самом кончике, — как зубы утопают в мягкой текстуре, как губы пачкаются в сахарную пудру и смыкаются вокруг пальчика — настоящий десерт. Зейн открывает бутылочку воды, контролирует величину и темп глотков: счет должен помочь. Он убеждает мозг, что пить жадно не нужно.

Зейн не звонит в дверной звонок, он вставляет ключ в замочную скважину, делает оборот — раз, и на втором слышит приближающийся топот нетерпеливых ножек, толкает дверь вперед, и она бросается в объятия, обнимает за шею.

«Ужинать будешь?» — «Да».

Нежные руки отпускают холодную шею, теплые губы оставляют мягкий поцелуй на ледяных.

На ужин лапша с овощами и говядиной. Слабой прожарки.

Зейн захватывает палочками кусочек мяса, кладет в рот, разжевывает, и плечи расслабляются, почти слетает облегченный выдох, когда едва ощутимый металлический вкус появляется на языке.

«Очень вкусно. Ты не обязана меня ждать. Ложись спать, уже поздно».

Совет остается без внимания, палочки захватывают следующий кусочек, металлический вкус стелится на языке, и Зейн держится, чтобы не выдать лицом наслаждение, но она все равно замечает, и в очередной раз убеждается: да, лапша с говядиной — его любимое блюдо. После моти, естественно.

За ужином всегда следует десерт. Она находит эту черту — любовь непреступного и серьезного, важного доктора к чему-то маленькому, миленькому и сладенькому — весьма очаровательной; заботится, чтобы в доме всегда была в избытке сласть. На столе появляется тарелка с цветными моти, сахарная пудра блестит, как снег, — такой снег не хрустит, такой снег тает и даже не колется, если лизнуть, и если проверить, то так и будет. Зейн проверяет, и снег тает, кончик языка идентифицирует сладкое, веки опускаются, и зубы тонут в тесте мягче пластилина и плотнее облака, влажнее маршмеллоу и бархатистей желе; джем, густой и красный, медленно растекаeтся во рту. Вишня. Но желудок продолжает крутить: голод и жажду очень легко спутать.

«Ты выглядишь неважно, — подмечает она, — я наберу тебе ванну».

Он не спорит и не останавливает, оставляет десерт, следует за ней, потому что говядины с лапшой было недостаточно, потому что моти — это издевка, а не сладость. Плетется, как завороженный, и почти кривится от самой мысли о потере самоконтроля, когда она ослабляет галстук и расстегивает пуговицы его рубашки; в отличие от ее рук, его действуют вопреки воле разума: узел пояса домашнего халата ослабляется, легкая ткань скользит по узким плечам. Он ступает в воду, тянет ее следом; она ложится на холодную грудь спиной.

«Никак не могу привыкнуть к твоему эволу», — говорит по-доброму, и Зейн вопросительно хмыкает.

«Холодный».

Зейн беспросветно смеется, едва слышно, очки снимает и кладет в сторону, тянется к выключателю, и свет гаснет: «Глаза устали».

В синей тьме белая луна дрожит на воде, холодное тело прижимается к теплому, острый нос утыкается в шею.

Вдох.

Не будь глаза закрыты, зеленая радужка глаз утонула бы мгновенно в черном зрачке. Контроль, контроль, контроль. Бесконечное количество раз «контроль» крутится в голове, нарезая своевольные мысли на кусочки. Пальцы сжимают мягкие, но упругие бедра, язык еще помнит вкус вишневого моти. Помнит, как вытекает густой джем, стоить только прикусить.

Сердечко перед ним стучит быстрее, артерия на тонкой шее дергается, язык царапается о зубы, и губы тянутся к венке медленно, почти дрожат, обхватывают жилу поцелуем. Два уже острых клыка утопают в коже не протыкая.

Нет.

Она почувствует.

Губы сменяют зубы, поцелуй мучительно сменяет укус.

«Как ты себя чувствуешь?» — спрашивает он.

Зейн лично диагностировал ей анемию. Частые головокружения, слабость, низкое давление и бледность кожи. Учащенный пульс — сердце пытается компенсировать дефицит крови в организме.

«Эту неделю — замечательно», — она кладет свои руки поверх его, откидывает голову назад.

Участились отгулы в Ассоциации Охотников, капельницы с физраствором по утрам, курс железа в желатиновых пилюлях. Она рада, что у нее есть личный врач. Она знает, что в безопасности. «Я просто устаю на работе, — бесконечно оправдывается, — нет повода для беспокойств». Но Зейн настаивает на постоянном контроле показателей, ежедневных измерениях, и, естественно, на отдыхе.

«Эту неделю… замечательно», — повторяет он в мыслях. Жизненные показатели в норме, его лакомство поправилось. Чувство жажды крутит живот и чувство вины.

Зейн ведет губами ниже, ведет носом по плечу, спускается к лопатке — никаких следов с прошлого раза.

Он не планировал даже и пробовать ее, ни капли в мечтах, но тогда она искусала свои губы и потянулась к нему, и теперь — ждать ее сна, размазывать анестетик там, где она не увидит, и надеяться, что не проснется.

Он утыкается лбом в шею, и очень хочется пить.

Ведь ничего не случится, если он совсем немного возьмет. Лишь каплю. Закончить купание, уложить спать и ждать. Размазать анестетик, проткнуть со звуком кожу, попробовать настоящий десерт. Займет от силы час.

Зейн медленно ведет рукой по ее телу, уже предвкушает, ищет место, что спрятано ото всех, ищет венку, что сильнее для него бьет. Он найдет лучшее, он бы отметил место маркером, нарисовал бы крестик, как отмечают хирурги на операции цель, как на карте сокровищ отмечают самое ценное.

Руки? Нет. Слишком заметно.

Грудь?

О, нет, это займет вечность, думает он.

Или, может, бедра? Рука упорно ищет место, где горячее всего и пульс ощутимей.

Ее вдохи чаще, и есть план куда лучше прежнего. Отвлечь ее, украсть все внимание, чтобы не осталось на боль, дождаться, пока позовет.

На шее сзади — идеальное место.

Зейн торопится и спешит, давно примерился, в мыслях поставил крестик, поставил два и ждёт, усердно ждет, и она зовет его, но звук прокола кожи тонет в ее голосе, боль тонет в наслаждении.

Нельзя пить жадно. Нужно маленькими глотками и неспешно. Зейн контролирует величину и темп глотков — счет должен помочь, он всегда помогает. Колючий поцелуй в шею остается незамеченным, он прикрыт молнией, что еще пронзает тело. Счет уже на трех, и пора бы остановиться, но четвертый глоток вкуснее предыдущего, пятый точно утолит жажду, шестой утолит голод, и седьмой справится, если предыдущие не смогут.

Ей кружит голову, сердце бьется быстро, качает кровь, чтобы восполнить нехватку и поднять давление. Еще десять глотков, и она умрет. Зейн досадно рычит, колючий поцелуй больше не болит, и расчерченная шрамами рука, что сейчас собирала ее волосы, теперь сжимает шею, прижимается к следу, прижимает к груди.

«Тише-тише», — шепчет Зейн.

В синей тьме лишь дрожит белая луна на воде и два изумруда сияют.

Сейчас она заснет. Утром — головокружение и слабость, низкое давление, капельницы с физраствором и железо в желатиновых пилюлях; вечером — его любимые моти. В доме сласть всегда в избытке.

— Бро, серьезно? — Гидеон устало смотрит на Калеба, опустив плечи. Песок прилип к икрам и спине, осел наколенниками и налокотниками. Солнце в зените печет и режет глаза, но Калеб раздражает намного больше.

— Я всегда серьезно, — Калеб заводит руки за спину, переплетает пальцы в замок и наклоняется вперед; демонстративно делает растяжку и прекрасно знает, что тем выводит Гидеона. — Ничего не могу поделать, таков был спор. Счет три-два — я напомню.

— Абсурд, я не хочу играть роль твоей дурацкой доски для серфинга, — Гидеон бухтит под нос, щурит глаза то ли от солнца, то ли от Калеба: тому явно весело. — Может, я просто куплю обед в столовой или…

Театральная растяжка прекращается, Калеб выпрямляется, серьезно поправляет солнцезащитные очки, оправа которых измазана слишком белым и слишком толстым слоем SPF. Пару секунд смотрит через затемненное стеклышко, уголочки рта тянутся вверх, но милым это не назовешь.

— Давай, Гид. Лицом в песочек.

— Да пошел ты, — Гидеон взмахом руки посылает Калеба в самый конец Тоннеля, бормоча нецензурные слова, и в три движения ложится на раскаленный песок. Бормотание сменяется шипением, не меняя адресата.

Неудобный и горячий песок к щеке, раздражающий и окружающий беззаботный смех людей в уши, ненавистная ступня лучшего друга в районе лопаток. Калеб постепенно переносит вес на ногу, балансирует руками, и вторая ступня давит чуть выше ягодиц.

— Ты тяжелый. Обед был бы лишним, — говорит Гидеон чуть невнятно, вытягивая губы трубочкой, чтобы не нахвататься песка.

— Бро, это мышцы.

— Напомни мне, чтобы я тебя потом послал еще раз.

— Я бы на твоем месте особо не болтал, — ухмыляется Калеб и давит ногами сильнее, доказывая те самые «мышцы».

Доверяет ли Гидеон Калебу? С одной стороны: лучший пилот Академии, к тому же эвол — гравитация. С другой... С другой стороны, Гидеон вспоминает, как они играли на доверие, когда Калеб стоял позади и уверял, что поймает. Конечно же, он поймал. Поймал, когда плечи Гидеона были на расстоянии пары сантиметров от земли, и две гравитации боролись друг с другом. Гидеон тогда чуть не прибил Калеба; заявил, что на доверие с ним больше не играет и вообще настоящие бро так не поступают.

Спустя неделю Гидеон сам рассказывал одногруппникам, что его лучший друг может такое, чего не могут другие. Гордился и задирал нос, показывал на пальцах расстояние между между головой и землей, хвастался, что это была всего лишь разминка.

Гидеон доверил бы свою жизнь Калебу без задней мысли и не потому, что лучший пилот академии и эвол — гравитация. Он без сомнений доверил бы свою жизнь лучшему другу. И если один об этом никогда не скажет, то второй изведет до чертиков.

Под действием гравитации Гидеон отрывается от земли, и человеческое судно движется в сторону моря.

— Бро, нам надо быть лучше тех серфингистов во всем, — Калеб говорит в полголоса, аккуратно опускаясь на корточки и указывая на группу людей в гидрокостюмах. Он снимает свои солнцезащитные очки и надевает их на Гидеона.

— Боже, Калеб, они липкие.

— Гид, веди себя круто, — перебивает капитан, принимая наиболее устойчивую позу.

Человеческая доска для серфинга рычит глухо от раздражения, но выравнивает спину и гордо вытягивает голову:

— Если хочешь выглядеть круто, тогда поднажми.

Я уже бывал здесь вместе с тобой. Пейзаж одновременно знакомый и нет, но это точно не Скайхевен — там нет такого яркого солнца и обилия зелени. Солнце слепит, жжет затылок, плечи и икры — везде, где свет может дотронуться до моей кожи, жаром проникает в нос, отчего становится трудно дышать. Зачем-то несу в руке два рюкзака: розовый и черный. Кажется, розовый твой. Тебе он больше подходит, а себе бы я такой уж точно не выбрал. Ты скачешь вприпрыжку рядом, в одной руке держишь ванильное мороженное, другой ловишь верхушки полевых цветов, что растут вдоль дороги. Одна твоя косичка расплелась, и я останавливаюсь, зову тебя и сажусь на корточки. Ты послушно, все так же вприпрыжку, подбегаешь и разворачиваешься ко мне спиной, слизывая подтаявшее мороженное с руки. Ты не боишься меня. Я тяну руки к твоим волосам. Обе руки. Обе живые. Что здесь, черт возьми, происходит? Твои волосы на ощупь мягкие, бархатистые, воздушные, наверное, так бы ощущались облака, если бы их можно было потрогать. Но некоторые пряди светлее и жестче — выгорели на этом колючем солнце. Обе руки чувствуют эту разницу. Так непривычно. Прядь за прядью укладываю их в повторяющемся порядке. Откуда я умею это делать? Кажется, тебе это нравится, хоть ты и вертишь головой в разные стороны, создавая мне практически невозможные условия. Я прошу тебя не ерзать, говорю, что тогда заплету огромный узел, и тебе смешно. Смех такой звонкий, будто он имеет свою собственную частоту, проникающую в каждую клеточку моего мозга с целью обезвредить. Я, почему-то, тоже смеюсь. Спустя какое-то время твоя косичка снова расплетется и, мне кажется, сделано это было нарочно. Маленький избалованный ребенок, требующий внимания, уверенный в каждом своем действии. Странно, но меня это не раздражает.

Вскоре я начинаю привыкать к твоей прилипчивости. За эту свою черту ты заслуженно получаешь кличку «репейник», которой я тебя одариваю при каждом удобном и неудобном случае. Тебе она не нравится. Ты дуешь щеки, демонстрируя свое недовольство, за что получаешь новое звание «иглобрюх». Я тоже получаю за это. Как маленькая обезьянка, забираешься по мне, будто я пальма, пытаешься взъерошить мне волосы, что я добрых тридцать минут укладывал утром. Вот уж точно репейник. И затем я делаю то, что делал всегда: я делаю вид, что это выводит меня из себя, что ты победила. Ты улыбаешься, ликуешь, и, смотря на твою улыбку, я понимаю, что вот так, повиснув на моей шее, ты мне больше напоминаешь медаль, чем репейник. И самым тяжелым является держать роль и не начать улыбаться в ответ, не притянуть к себе или не заключить в объятия. Но я обязательно сделаю это. Потом. А пока наслаждайся своей победой, хотя в глубине души победителем я считаю именно себя.

На мгновение отворачиваю голову, и картинка вокруг меняется. Это все еще не Скайхевен, здесь все то же шиповатое солнце и все так же скачет на ветру зелень. Девочка со злым лицом лежит на траве, у нее разбита коленка. Это снова ты. Но ты выглядишь немного иначе, чуть взрослее, буквально на пару лет. Над тобой возвышается мальчик, смеется, насмешливо тычет в тебя пальцем. Это странное чувство в районе грудной клетки, будто ее распирает. Резкий прилив энергии и разряд, пробегающий по каждой моей мышце, натягивая их. Рука снова не металлическая, я это чувствую. Чувствую, как кулаки сжимаются, пока ногти не начинают впиваться в кожу. Я хочу убить этого мальчика. Задушить собственными, пока еще живыми руками. Но почему-то не делаю этого. Даже не кричу. Мы недолго о чем-то говорим, эти кадры стерты, а затем мальчик просто уходит. Протягиваю тебе руку, чтобы помочь подняться, но ты отвергаешь ее и встаешь сама, гордо задрав подбородок. Твои шорты грязные, в траве и земле, на руках мелкие кровоточащие ссадины, при виде которых ударило в груди чем-то тупым. Ты отряхиваешь себя, а затем большими грозными шагами уходишь. Я решаю следовать за тобой. Мне кажется, ты не рада, что я пришел. Тупые удары в районе солнечного сплетения сливаются в одно невыносимое давление, и грудь начинает изнывать. Ты злишься на меня, но я не чувствую вины, и ощущение собственной правоты прочно засело именно металлическим стержнем внутри меня. На него я и буду всегда опираться.

Я успеваю лишь моргнуть, и вот ты стоишь напротив меня. Мы ругаемся. Просишь, больше не ходить за тобой, не помогать. Я не понимаю. Я отказываюсь понимать. Кажется, чип в моем мозгу запрограммирован именно с этой целью, а твои слова хотят отнять мой главный и единственный смысл жизни. Я не хочу слушать твои слова, я не хочу слышать. Нет, нет, нет, ты не знаешь, что говоришь. Хочется закрыть уши, но я не делаю этого, даю тебе выговориться, и для меня это равносильно пытке. В голове пролетает тысяча вариантов ответа, но ни один из них не подходит. И я сдаюсь. Подставляю свое тело под каждый удар острого, как лезвие, твоего слова. Если бы ты только знала, какую боль мне причиняешь. Но ты никогда не узнаешь.

Эту ночь я не сплю. Ворочаюсь с бока на бок, кровать мерзко нагревается, что на ней становится невозможно лежать. Твои слова отдаются эхом в голове, пульсируют, пытаются обрести физическую форму и просочиться через голову наружу, но тюремная камера в виде черепа непреклонно удерживает их внутри. Это моя тюремная камера. За окном гром, которого, как твердят фальшивые воспоминания, ты так боишься. Обещают, что ты придешь, что ты всегда приходишь. Они врут. Кто-то нарочно поместил в меня этот поддельный опыт, иначе я не понимаю, почему тебя все еще нет. Я лежу час. Два. Стрелка часов с каждым тиком назойливо сообщает, что в этот раз твоя гордость оказывается сильнее. Время перешло в другую систему координат, где оно измеряется в вечностях. Ну почему ты такая упрямая? Не хочу тебя больше ждать. Не могу. Я сам к тебе приду, потому что я всегда сдаюсь первый. Собираюсь подняться с кровати, но вижу, как медленно поворачивается ручка двери. Мнимая надежда загорается во мне, словно кто-то поджег на ее конце фитиль, и я закрываю глаза и притворяюсь спящим. Так же медленно ты открываешь дверь и на цыпочках проскакиваешь ко мне в кровать, чтобы не разбудить. Тепло твоего тела другое, оно приятное, обволакивающее, обладающее одновременно успокоительным и пробуждающим действием. Ты рядом и, наконец, я могу дышать. Пульс отпускает меня. Ты хочешь переждать гром, а ранним утром скрыться незамеченной, будто тебя здесь вовсе не было. Но это все неважно. И как бы не было стыдно признавать, я рад этому грому. Я еще нужен тебе.

Наутро тебя уже нет. Как и нет некоторых вещей в комнате. Вместо фигурок самолётиков на полках стоят десятки, нет, сотни книг, учебников и мануалов. Еще слишком рано, но внутри меня все торопит и паникует. Я поддаюсь этой воле и мои руки машинально собирают случайные для меня вещи и складывают их в рюкзак. Робкий стук в дверь. Ты нерешительно заглядываешь и просишься войти. Теперь ты совсем взрослая. Босыми ногами и маленькими скачками ты добираешься до моей кровати и прячешься там за подушку, наблюдая за тем, как я собираюсь. Ощущения подсказывают, что я уезжаю далеко и надолго. У тебя испуганный вид, и я сажусь рядом, чтобы узнать причину. Ты плачешь. Нет, пожалуйста, не плачь. Я умоляю тебя. Я бы отдал тебе свое сердце, если твое так болит, но, возможно, мое окажется для тебя слишком тяжелым. Оно тяжелое даже для меня. Ты просишь меня остаться еще ненадолго. Хотя бы на день. Пропустить первое занятие, ведь, по твоим словам, я и так мистер умный. Твое расстроенное выражение лица, поднятые брови в немом прошении и наморщенный нос расчленяют меня на кусочки. Пытаюсь стереть слезы с твоих щек, но на их месте появляются новые вдвое больше. Ты больше не упрямишься. И я должен быть рад этому. Но я не рад. Я готов сделать что угодно, лишь бы ты не плакала. Я готов быть твоей безвольной куклой. Я уже она.

Только сейчас я по-настоящему замечаю, насколько ты красива. На самом деле, я всегда это замечал, но не давал себе этого признать. Например, когда ты лежала на диване уставшая, закинув ноги на спинку, когда ты ела свои любимые пирожные, испачкавшись в сахарной пудре, когда расстраивалась за главного героя в сериале, когда не могла найти свои носки или когда подглядывала, как я готовлю. Когда звала меня по имени. Каждая твоя эмоция, будь то злость, печаль или радость, будоражит меня. Каждая твоя эмоция напоминает мне, зачем я здесь и для чего. Каждая твоя эмоция вызывает еще десять во мне и каждая из них прекрасна. Но самая бесподобная – это счастье. Только сейчас я замечаю, что ты сидишь в моей майке. Спала в ней, чтобы быть ко мне ближе. Дурочка. Могла просто прийти. Кожа на твоих щеках еще мягче волос, что я заплетаю и высушиваю с особым личным удовольствием. Возможно, ты сама не понимаешь, насколько восхитительна в таком виде — в естественном, в честном, в открытом. И то, как ты сейчас нежишься в моих руках, не сравнится ни с чем. Я даже не знаю, за что я заслужил тебя. Мои ошибки точно перевесят любые заслуги, но, может, где-то там вверху перепутали бумажки, и тебя распределили ко мне? Раз так, то я готов принять этот мир со всей своей несправедливостью. Если честно, я готов принять любой, в котором ты есть. А если такого нет, то я его построю, обещаю. Мотыльки в моем животе оживились от твоего присутствия, запорхали, наконец, чувствуя источник света рядом, они стремятся к нему. Я стремлюсь к тебе. Последней ошибкой было посмотреть на твои губы — это самое желанное, что мне когда-либо доведется увидеть в жизни. И я целую их. Я не знаю, как более выразить свою любовь к тебе. Да, это любовь, и именно ты вызываешь ее во мне. Поцелуй такой сладкий и одновременно соленый от твоих слез. Поцелуй, отображающий нашу реальность. И он лучше, чем я даже мог себе представить. Он вскрывает черные коробки, оголяет одни раны, залечивая другие. Он является языком, на котором говорит моя душа, и я с радостью исповедуюсь, и каждое чувство обретет свой голос. Позже я буду искать схожее чувство везде, но так его и не найду, закрепив твой вкус на самой верхней позиции моего личного списка вещей, за которые я готов умереть. И если быть совсем откровенным, то этот список состоит лишь из 1 пункта – тебя. Я просто пустой сосуд, который ты наполняешь, твоя марионетка, твой щит и твой покорный слуга. Любая роль, какую захочешь, я исполню ее, потому что я не имею без тебя смысла.

Моя любовь перетекает к тебе сквозь наш поцелуй, приумножается и возвращается ко мне десятикратно. Она безусловна, нерушима, стихийна. Она сбивает меня с ног, и я чувствую, как проваливаюсь. Меня отбрасывает, уносит от тебя, затягивает в черную пустошь. Нет! Пожалуйста, не забирай ее у меня…

Я открываю глаза. Серый потолок. Здесь нет такого солнца, к которому я уже успел привыкнуть за эту ночь.

«Капитан, простите что бужу вас, но появилось безотлагательное дело».

Точно, капитан. Капитан этого ненавистного корабля. Реальность выталкивает из головы остатки ведения и заполняет ее собой.

«Капитан, ваше лицо мокрое».

Стираю рукой пот со лба. Слишком жестко. Рука металлическая. Холодная. Она лишь размазывает пот по лицу. И я ее уже не чувствую.

«Я понял, через десять минут у меня в кабинете».

Из ощущений осталась раскалывающаяся голова, воспоминания улетучились в этой бездушной комнате, оставив после себя только чувство дежавю.

Сегодня мне снова приснился кошмар.

Сжать глаза от вспышки, разорвать воздух, разорвать барабанные перепонки, упасть в вязкую пустоту. Оборвать звуки, оставить только писк, режущий и беспристрастный. Бороться с головокружением и глухотой, встать со стертых колен, опереться на сломанную ногу, снова почувствовать боль, придавить телом землю.

Повторить несколько раз, отчаяться, ползти.

Тереться кожей сквозь рваную одежду о раскаленный шершавый асфальт, вытирать слезящиеся от дыма глаза, задыхаться от копоти, надеяться, что ты жив.

Кричать на чужие руки, вырываться, раздражаться от их слепого непонимания.

Бояться смотреть на тлеющую разруху, бояться услышать слова, бояться думать о страшном, бояться думать.

Оказаться единственной выжившей. Сожалеть об этом.

Задыхаться от слез.

Найти на земле медальон с яблоком, приложить к губам, целовать, шептать бессмыслицу, сжимать крепче.

День второй.

Открыть глаза в белой комнате.

Ненавидеть свет, ненавидеть людей в белых халатах, ненавидеть таблетки, уже ненавидеть жизнь. Прокрутить в голове вчерашний день. Бесшумно кричать.

Пытаться встать с больничной постели, опереться на загипсованную ногу, снова почувствовать боль, придавить телом мягкую кровать. Ненавидеть мягкие кровати.

Вспоминать его.

Составить список невозвратимого. Перечислять: курочка по субботам, игра в волейбол по вечерам, руки на волосах, запах шампуня, громкий смех, прогулка на велосипедах, глупые клички, щекотка, комментарии к фильмам про ковбоев, поглаживания по голове.

Возвращаться к первому пункту, перечислять заново.

Почувствовать новую амплитуду сердцебиения. Грызть ногти.

Думать о нем больше, чем о бабушке, испытывать отвращение к себе.

Надеть на грудь медальон с яблоком.

День десятый.

Пропускать мимо ушей щебетание коллеги, монотонно, до тошноты, стучать пальцами по клавиатуре, выполнять работу машинально. Не испытывать энтузиазма, улыбаться искусственно, обедать, не чувствуя вкуса еды.

Перестать чувствовать.

Переключать боевики со взрывами, оставлять фильмы про ковбоев.

Переключать фильмы про ковбоев, выключать телевизор, сидеть в тишине.

Носить на груди медальон с яблоком.

День пятьдесят пятый.

По привычке отправлять сообщения на уже заблокированный номер.

Видеть красный значок «не отправлено», испытывать тупую боль в районе солнечного сплетения. Повторять ритуал каждый день после чистки зубов.

Перестать бояться грома, перестать есть яблоки.

Постить фотографии в социальных сетях, ходить в кино, смеяться с шуток коллег, быть равнодушной к фильмам про ковбоев. Купить велосипед, оставить пылиться в подвале.

Носить в кармане медальон с яблоком. Проверять, если на месте, два раза в день.

День двести тридцать пятый.

Трахаться с другими — представлять тебя. Спать со своим врачом, спать с главой мафии, спать с прилипалой-художником, с соседом по дому. Представлять, как бы это было. Представлять короткие темные волосы вместо длинных и белых, представлять нежные поцелуи вместо грубых и грубые вместо нежных; представлять быстрые толчки вместо медленных, ритмичные вместо рваных, отчаянные вместо размеренных; представлять твои руки, душащие мою шею, вместо трепетных касаний; твои руки, гладящие мои щеки, вместо грубо сковывающих за спиной. Представлять свисающий и бьющий по моему лицу медальон с яблоком, хвататься за него, ловить руками воздух.

Возвращаться домой, сжимать в руках до крови медальон с яблоком, прятаться под простынью, плакать.

Не замечать синяки под глазами, опухшие веки. Ненавидеть неправильной формы и запрещенного цвета засосы на теле.

Перестать отправлять глупые сообщения на заблокированный номер.

Отправить последний раз «Люблю». Увидеть красный значок «не отправлено», не выходить из дома три дня.

День триста семьдесят восьмой.

Забывать брать с собой медальон с яблоком.

День четыреста шестьдесят первый.

Увидеть тебя.

Тяжело дышать, не дышать вовсе, дышать быстро.

Бежать. Бежать быстрее. К тебе. От тебя. Запереться в туалете, блевать от страха. Тщетно пытаться успокоить дрожащие руки. Сидеть на холодном бетонном полу час, вспоминать день первый. Вспоминать день второй, десятый и пятьдесят пятый. Вспоминать забытую боль и куриные крылышки, вспоминать бездушный потолок вместо сна, игры в волейбол; царапать руки, вспоминать твои на моих волосах.

Неосознанно закусывать губу, чувствовать металлический привкус во рту, вспомнить о медальоне с яблоком. Отыскать в кармане, удивиться, что взяла. Верить в судьбу.

Идти под конвоем, переставлять трясущиеся ноги.

Видеть короткие темные волосы, фиолетовые глаза.

Не узнавать.

Резаться о строгий китель.

Душить надежду внутри себя, душить себя комом в горле.

Не верить в судьбу. Не верить.

Обнимать.

Достать медальон с яблоком, надеть на шею, видеть сквозь пелену.

Целовать.

Начать чувствовать. Начать чувствовать боль.

Чувствовать запах одеколона, вспоминать запах растертой травы.

Жмуриться от соли на губах.

Ненавидеть кожаные перчатки.

Вспомнить о неотправленном сообщении.

Любить.