Поскольку с каждым годом количество моих работ и проектов, в которых я участвовал, становится только больше, их больше нельзя удобно поместить в одном посте. Так что теперь всё будет здесь — приветствую новых и старых знакомых! — список будет обновляться.

1. ПРОЗА
2. КИНО
3. ПРОЧЕЕ

ПОЭЗИЯ когда-нибудь тоже будет собрана в более удобном варианте, но пока все стихи дублируются в отдельный телеграмм-канал.

Если, ВДРУГ, вам захочется меня как-то финансово поддержать, то я всегда буду этому рад:

2200 7020 4062 7700
Т-Банк Владислав Л.

ПРОЗА

Для удобства восприятия все тексты расположены не в хронологическом порядке, а по смысловым блокам. Если пытаетесь понять, что вам будет интересно — лучше ориентируйтесь по описаниям этих блоков.

БОЛЬШАЯ ФОРМА

Нет, не романы и не повести. Но сильно большие по объёму (и замыслу!) остальных вещей работы. В них действуют вымышленные герои, в вымышленных обстоятельствах и иногда в вымышленных местах. Более всего похоже на настоящую литературу и более всего из написанного мной ценимо.

"ВМЕСТЕ, НО НЕ ЗНАЮ В КАКОМ" (клацни, чтобы прочесть)

Две девушки влюбляются в друг друга и вместе подталкивают себя на смерть. Где-то в совершенно другом мире, Княгиня Осколков Высочайшей горы ведёт своё паломничество в Бездну. Две истории, такие похожие и такие разные, переплетаются меж собой.
2024 г.

"ДЕНЬ ПОБЕДИВШЕЙ СТРАНЫ" (клацни, чтобы прочесть)

Молодой журналист бежит от надвигающегося преследования властью в родной город, пытаясь успеть с ним попрощаться. Делает остановку, чтобы понять, как бежал от всего в своей жизни — от прошлого, других людей и самого себя. Остаётся понять, каким будет будущее.
2025 г.

АВТОФИКШН

Куда без него? Для незнающих: автор перерабатывают свою биографию в художественную историю. Где-то честен и кается, где-то привирает для красоты и бахвалится. В общем, старается показаться интереснее, чем есть и размышляет о жизни.

"РАЗГИЛЬДЯЙ И ТУСОВЩИК" (клацни, чтобы прочесть)

Съёмки, пьянки, писательство и работа — в жизни молодого повесы всё сливается в единый поток. Пока простой укор со стороны начальства не заставляет его признать, что плывёт он не туда.
2025 г.

ГОРДИТЬСЯ НЕЧЕМ (клацни, чтобы прочесть)

Настоящее и прошлое. Две девушки, повторяющиеся паттерны и символы. Постоянная бедность, борьба за лучшую жизнь. Места, лица, обстановка — меняется всё, кроме самого главного. Как выглядит тот ты, к которому устремлён твой взгляд? Что значит "измениться" и возможно ли это вообще?
2025 г.

НА ГРАНИЦЕ ТОЙ СТОРОНЫ (клацни, чтобы прочесть)

Северное кладбище Петербурга. Двое парней ищут затерянную могилу человека, чья жизнь покрыта тайнами и загадками. Один хочет найти ответы на вопросы настоящего, второй боится будущего и прячется от него в прошлом. Но оба пытаются не потеряться в пристанище мёртвых.
2026 г.

СИГАРЕТНАЯ ТРИЛОГИЯ

На стыке выдумки и личного опыта. Исследование природы человеческой зависимости (в общем смысле этого слова) в пейзаже, где фантазия превращается в мистику и воспринимается как обыденность. Начато как тренировка навыка, продолжено по инерции, необъяснимо ценится избранными читателями.

БЕСПОРЯДОЧНАЯ СТРЕЛЬБА (клацни, чтобы прочесть)

Молодой парень выходит на улицу в надежде стрельнуть пару сигарет. Рецензия на марки в форме признания любви к зависимости.
В наличии аудиоверсия. Опять спасибо Ратахуку.
2024 г.

ПАЧКА ЛИСТЬЕВ (клацни, чтобы прочесть)

Жизнь дарит заядлому курильщику без денег пачку сигарет. Теперь нет необходимости в беспорядочной стрельбе и разум начинает проясняться. Но пропала цель - куда он пойдёт и что будет искать?
2024 г.

ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА ПСА (клацни, чтобы прочесть)

Настреляв за день целую пачку сигарет, молодой курильщик обнаруживает себя потерявшимся на окраине города. В ночь, холод и под взглядом преследующих его собак он пытается найти дорогу домой и понять — стоит ли любовь к табаку того, чтобы посвятить ей всю смерть?
2025 г.

Цикл закончен, продолжения не будет. "Мне не хочется, чтобы эта история продолжалась вечно, разрастаясь на теле моего творчества как опухоль, затмевая всё остальное" (с).

КИНО

Творческое объединение (или, как мы сами любим себя называть, "синдикат") BANG было создано в апреле 2019 года. Занимается неформальная наша организация съёмкой независимого кино (хотя, кричим о помощи признаёмся честно, мы никогда не против коммерческих предложений).

За всё время нами создано много "контента", но внимания стоит далеко не всё. Здесь собрано только то, за что стыдно менее всего и где я принимаю непосредственное участие. Остальное в паблике ВК и телеграмм-канале.

КАК АКТЁР

Снимаемся у друзей и за еду. Где-то лучше, а где-то хуже, главное — готовы к экспериментам и сотрудничеству. Пишите гневные рецензии, предлагайте сотрудничество.

ФИОЛЕТОВО-ЧЁРНЫЙ (2022)

Драма с элементами триллера, затрагивающая тему "ценности человеческой жизни". Главный герой - молодой парень, который решает совершить самоубийство. Однако именно в ту самую ночь, выбранную им для воплощения своего желания, произойдут неожиданные события...
РЕЖИССЁР: МИХАИЛ МОИСЕЕВ
главная роль
СМОТРЕТЬ: ВК, ЮТУБ

ГРЯЗНОЕ ИСКУССТВО (2023)

Молодой фотограф Женя пребывает в затяжной апатии и уже готовится свести счёты с жизнью. Но поэт-панк, бог и проститутка меняют его планы... И попутно помогают спасти мир.
РЕЖИССЁР: ДАВИД ЭЛЛИ
главная роль
СМОТРЕТЬ: ВК

ЧЁРНАЯ ЗЕМЛЯ (2025)

Клип-фильм на музыку московской группы Тише Воды (Иван Малежик).

Единственный комментарий режиссёра: "Я не хочу ничего говорить о сюжете или самой работе — посмотрите сами. Важнее работы у меня нет (пока)".
А вот что говорит автор музыки:
"Говорят, что когда человек умирает, происходит невероятное расслабление во всем теле. Ученые также выдвигали предположение, что перед смертью шишковидная железа выделяет некий гормон, который, по их мнению, может быть ответственным за яркие галлюцинации и видения у людей, переживших клиническую смерть. Я не хочу говорить о химических аналогах этого гормона или перуанских обрядах. Думаю, что те, кто понял, тот понял.
Шишковидная железа, которая выделяет этот гормон, у индусов в системе чакр соответствует и находится в районе чакры третьего глаза.
В 50-х годах была популярна теория, что такие эндогенные гормоны ответственны за видения у шизофреников и других психически больных людей, а также за яркие сновидения.
Как все это связано с этой работой? Психически ли здоров Александр Филиппов? Как говорил мне отец: в искусстве не обязательно отвечать на все вопросы. Иногда достаточно просто задать их".
РЕЖИССЁР: АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВ
главная роль
СМОТРЕТЬ: ВК, ЮТУБ

ПРИКУРИВАТЬ ОТ ПУСТОТЫ (2025)

Вова и Виктория, не знакомые друг с другом, погрязли в рутине. Их судьбы скучны и в жизнях обоих ничего не происходит. Но когда в серый мир Вовы врывается таинственный Марк, а Вике присылают отрубленную человеческую кисть, молодым людям приходится выйти из привычной жизни и начать действовать.
РЕЖИССЁР: АРТУР ЯНУЛЯВИЧУС
второстепенная роль (антагонистическая!)
СМОТРЕТЬ: ВК

КАК РЕЖИССЁР

НЕОЖИДАННАЯ КОНЦОВКА (2022)

Режиссёр и актёр встречаются в баре, чтобы обсудить участие второго в фильме первого. У каждого свой взгляд на то, какой должна быть роль артиста. Но оба не знают, на что готов пойти каждый из них, чтобы заполучить желаемое.
(пару слов от автора: спустя столько времени я сам со скепсисом отношусь к этой работе — она очень несовершенна как технически, так и художественно, но я безмерно благодарен за тот опыт, что она мне дала)
режиссёр-сценарист
СМОТРЕТЬ: ВК, ЮТУБ (могут заблокировать, но пока живёт)

ЗАВТРАККУСТО — САТАНА ВОШЁЛ В ТВОЙ ДОМ (2024)

Клип на песню "САТАНА ВОШЁЛ В ТВОЙ ДОМ" московской группы "ЗАВТРАККУСТО".

В главных ролях сами участники группы. О сюжете говорить излишне — работа идёт 2,5 минуты.
режиссёр-сценарист
СМОТРЕТЬ: ВК, ЮТУБ

ПРОЧЕЕ

Есть творческие проекты, работу над которыми нельзя обобщить в одну категорию, но они, тем не менее, не становятся от этого менее важны и интересны. Наверное, я не вспомню всё сразу (а некоторые вещи ещё не завершились, чтобы их презентовать), так что пока здесь будет только один пункт. И это...

СОТРУДНИЧЕСТВО С ГРУППОЙ "ХОЗЯЙКА ЧУГУННОЙ ГОРЫ"

Я уж не помню точного дня, но когда-то в 2024 году хорошие друзья попросили помочь придумать им название для только созданной группы. Мою голову по какой-то причине занимала сказка Баженова, а Юру Вольфа (ставшего главным "движком" группы) не отпускали заводы и чугун. Ну как-то так оно и вышло. Затем ребята захотели писать концептуальный альбом и снова привлекли меня.

Из всего нами придуманного пока можно посмотреть-послушать немного. Некоторые песни уже вышли, но по-настоящему нужно ждать целый альбом. И всё же уже сейчас во всех цифровых мирах можно послушать "Легенду о Хозяйке Чугунной горы" — 12 минутную историю, написанную мной и Юрой в со-авторстве, зачитанную театральным актёром и положенную на прекрасный инструментал группы. А дальше будет только лучше и больше...

Я буду верить, что дорога вновь сведёт нас вместе!

– Я имею в виду: давай совершим совместный суицид, – Даша игриво засверкала глазами и взяла подругу за руку, – мы спрыгнем отсюда вдвоём, это даже романтично.

– Романтично? - Оля перевела взгляд вниз.

С открытой лестницы простирался занимательный вид на просторный, даже огромный холл университета. Путь к пяти этажам свободного полёта до площадки, где сновали во все стороны занятые люди, преграждался всего лишь широким каменным парапетом, на который можно было так удобно взобраться. И спрыгнуть с него.

Сколько раз уже Даша говорит о том, как хорошо было бы умереть. Сколько раз её шутливые попытки останавливала с осторожничающим опасением Оля. В конце концов, Даша, которую забавляло и даже возбуждало, поведение её подруги, влезла к Оле в объятия и сказала:

– Ты не хочешь, чтобы я умирала. Я не хочу, чтобы умирала ты. Без тебя смысла жить не будет вообще. Так давай сделаем это вместе, - глаза её и голос раз дёрнулись, выразив какую-то надежду, – можно не отсюда, есть недостройка в этом же районе.

И Оля с глухим испугом смотрела на голубоволосую подругу, всё пытаясь понять соотношение шутки и правды в этих словах. Раз за разом - из раза в раз, всё ломаясь и думая, никак не понимая слов подруги, её саму, свои чувства к ней и, наконец, саму себя. Она не могла оторваться от этой девушки, Олю тянуло к Даше – болезненно, но так сладко, что доводило мозг до высочайшего напряжения, истощения сил. Голос подавало безумие, которое, как бы просто рассуждая, тихо заискивало: “А что если? А может всё таки?..”.

Ночами Оля ходила по квартире из стороны в сторону, пинала вещи – со сдержанной, впрочем, силой – изредка кричала в подушку или, вместо всего этого, просто валялась без сил и курила, но никак не могла сконцентрировать мысли, а главное - заняться чем-то ещё. Это её убивало. О какой работе, написании стихов, чтении книг или просмотра фильмов – какой-то полезной деятельности может идти речь, когда человек в таком состоянии? Мало того, что ей и так не нравилось ничего из того, что она создавала, так ещё сейчас заниматься этим не получается совсем.

“Это не нормально, это ужасно, это пиздец, – думала Оля, – вместо того, чтобы писать, готовиться к фестивалю, заниматься тем, что я хочу, я тону в этом болоте, которое утягивает меня в какую-то серость и отдаляет меня от моих планов. Это надо решить, надо решить - повторяла про себя она, затягиваясь сигаретой и пытаясь успокоиться, – всё это не должно быть так!”

Оле было сложно винить в своих терзаниях Дашу, которая, в общем-то, ни к чему Олю не обязывала. Страдалица сама была инициатором общения со своей la femme fatale, раз приметив её голубые волосы, а затем и прекрасное лицо. Зачем она это делала? Этот вопрос в голове Оли не звучал или, скорее, игнорировался ею.

Так, до середины ночи исстучав свой лоб о все поверхности съемной квартиры и искурив пол пачки, она пыталась заснуть, но никак не могла. Потом всё же засыпала, но только когда силы уже кончались. Сон всегда был тяжёлым и коротким, из-за чего девушка постоянно чувствовала себя плохо весь последующий день. А завтра - будет ещё хуже, и на тех верёвках, в которых завтра ей предстоит висеть, Оле хотелось повеситься.

***

Позади садилось солнце, освещая поместье багровой границей по контурам. За то то время в пути, который проделала Княгиня, воздушные острова уже поменяли своё положение. И сейчас она уже осматривала свои мирно дышащие владения и дом издалека, с лёгкой грустью , но без особого сожаления.

Бездна благоволит своим паломникам. Дорога до неё безопасна и, более того, поражает красотой каждого острова, что сами встречают странников. Княгиня продолжала свой путь в умиротворении и лёгком предвкушении, разглядывая тихие сады, перебираясь по плетеным паутиной мостам.

Когда половина пути была уже пройдена, Княгиня заметила в воздухе гигантских воронов. Птицы, во главе с одной всадницей, плавно маневрировали между островами, парящими совсем высоко, и переходами, которые связывали эти осколки Высочайшей горы. Старались не разрезать плетёные мосты крыльями из металла.

“Королева…” – в мыслях у Княгини разом вспыхнули и смешались усталость, нежность, снисходительность и всё-таки непоколебимость в своих решениях. Спустя относительно недолгое время, она увидела неподалёку уже занятый живыми существами остров, что лежал на её пути. Когда Княгиня, наконец, взошла на него, перед ней открылась небольшая лесная поляна, где она смогла рассмотреть положение вещей.

Королева в белом, почти монашеском, одеянии сидела на траве в окружении трёх огромных воронов, окутавших её тенью своих крыльев. Белая скатерть, чуть приминавшая под собой зелень. Миниатюрный, с изгибающейся шеей, чайник и ягоды вишни, в цвет волос Королевы. Она уже поливала дно второй чашки, ожидая гостью к церемонии.

Некоторое время Княгиня и Королева сидели напротив друг друга, медленно пили травяной чай и вели немой зрительный диалог, отставляя многое и многое невысказанным. Им незачем было спешить. И всё таки Королева ощущала нервные и напряжённые покалывания в теле. Но она не давала сковать им ни тело, ни душу.

– Я не могу запретить тебе идти в места, куда пролегает твой путь, – Королева оставила чашку и просяще соединила ладони, – но я имею право попробовать тебя отговорить.

– Я с удовольствием вас выслушаю, моя Королева, - Княгиня опустила чашку и была готова с интересом внимать собеседнице, но не менять решения.

Королева издала лёгкий вздох и аккуратно положила в рот холодную вишню. Это её несколько ободрило. Она волновалась за Княгиню и надеялась её спасти, как сама это понимала.

– Я не понимаю… Княгиня, просто хотя бы объясни. Зачем тебе это нужно? Что тебе не нравится? Мои пастаральные луга, цветущие счастьем? Или я сама и все эти церемонии тебе надоели? Может всего того благоденствия, что я построила, тебе недостаточно? Просто скажи мне, я подарю тебе всё, чего ты пожелаешь…

– Нет, Королева, я благодарна вам за всё, что вы мне дали, – тихая, несколько печальная усмешка Княгини уколола Королеву, – Да… Здесь всё принадлежит вам. А я хочу знать что-то кроме вас, простите меня.

– Но когда ты придёшь туда, испытаешь всю боль и ужас мира… Это сломает тебя и не принесёт наслаждения знания, – Королева пыталась проникнуть в глубь глаз своей собеседницы, чтобы найти там понимание своих слов, но билась о барьер решительности, - Тебе будет нескончаемо плохо и ты не вернёшься прежней, а мне не хочется тебя терять.

– Моя королева… Я не хочу быть прежней. Я потеряла смысл этой идиллии. Бездна нужна мне, чтобы найти… что-то, чего я ещё сама не понимаю, но чувствую его необходимость… Да, не желание, а необходимость, – Княгиня почувствовала лёгкое дуновение страха, но не подчинилась ему, съела вишню для успокоения, – Я ценю вашу заботу, но продолжу паломничество.

Церемония была окончена и остров снова стал диким. Княгиня, встряхнув походный плащ и накинув белый капюшон, перевязала его красной повязкой на лбу. Она пошла дальше и принципиально не оглядывалась, хотя очень хотела. А Королева, верхом на вороне, смотрела ей вслед, всё думая, что ещё она могла сказать на прощание и что ещё скажет при новой встрече, которая обязательно будет.

***

Щелчки фотоаппарата прекратились. Больше не нужно было изображать позы и Оля, наконец, расслабилась. Последний час тело уже изнывало от боли. Подвешенные, перевязанные красными нитями, руки почти онемели. Ноги и спина умоляюще просили встать с колен. Глаза слезились из-за недосыпа и яркого, направленного, в них зелёного света. А разум был был в тумане, вызывая лобную боль.

– Оль, я думаю, это всё, – Дима отложил фотоаппарат и скорее пошёл освобождать девушку от оков, – Чтоб ты знала, получилось отменно. После обработки будет ещё лучше. Даже хорошо, что мы не на заброшке это делали.

Их совместному проекту, под влиянием последних происшествий в жизни, название дала именно Оля – “Невыразительные порезы”. Не слишком “ровное”, по выражению её со-автора, но, будучи тем, кто окажется в кадре, она настояла. Хотя о последнем сегодня она даже чуть жалела.

– Я рада, – усталость модели перебивала её искренность.

Фотосессия продлилась несколько дольше, чем сам Дима планировал. Сложно было сконцентрироваться на работе, пусть он и был с виду спокоен, когда видишь, как страдает близкий тебе человек. Постоянно его преследовали мысли, что это он делает что-то не так. И вообще, зря он всё это затеял, подруга его явно не в том состоянии. Однако кое-как ему ещё удавалось отодвигать эти переживания о ней на задний план, хотя они и преследовали парня постоянно. В конце концов если бы она хотела - сама бы и рассказала - так зачем лезть к человеку? И всё же…

– Оль, ты всё ещё не передумала о коллабе? – Дима поставил вторую чашку чая перед Олей.

Они сидели на кухне: на столе вместе с печеньем и несколькими конфетами стояла покрытая чернотой пепельница. Комната красиво освещалась закатными лучами из открытого окна и девушка почти проигрывала в борьбе с сонливостью. Вопрос пробудил в ней силы и очистил от грусти одиночества – она хотела поговорить.

– Ты что, нет! Я напишу стихотворение в срок, – тон поэтессы походил на оправдательный, – просто… просто сейчас столько навалилось, что мне сложно написать даже четверостишие… Мне ничего не нравится.

Воспитанное нежелание навязываться фотограф пересиливал ритуалом совместного курения. Он протянул подруге сигарету и, задав прямой вопрос о её состоянии, стал слушать.

– Не знаю, Дим… Я просто устала, - долгая затяжка, чтобы обдумать мысль, – я знаю, что у меня всё под контролем, но чувство, что его нет вообще. Я уже почти неделю ничего не писала, не читала, не смотрела, не…– Оле не хотелось думать об этом, но хотелось поделиться, – ничего не делала. Кажется, всё херня и ничего не выйдет, тогда зачем это всё?

– Но… ты же не собираешься сдаваться? – Дима мог сопереживать, но выразить ему это всегда было сложно и всё выходило как-то сухо, что, как он думал и о чём переживал, не помогало собеседнику.

– Нет, но очень хочу, – мысль эта пугала девушку, но отпустить её было сложно,

Переживание, разделяемое каждым творческим человеком, было понятно другу. В голове он судорожно перебирал слова, пытаясь выбрать правильные, чтобы хоть как-то поддержать близкого человека. Мучительно было чувствовать, как уходит в молчании нужное время. И сколько он не корил себя, всегда получалась нелепица:

– Скажи ещё, – он выдохнул последнюю порцию дыма и внимательно посмотрел на Олю, неспеша положив окурок в пепельницу, - продолжай, я понимаю и хочу выслушать тебя, просто продолжай.

Сигарета Оли прогорела только до половины, несколько странноватый тон Димы смутил её, но она была готова для откровений. Парень был один из немногих её действительно близких друзей, которым она доверяла.

– Иногда мне кажется, когда я смотрю на Дашу, что “да”, – голову по неизвестной причине окутал стыд и заставил опустить глаза, – Да, так будет легче. Дело в том, что я вижу как Даше плохо, но она не хочет моей помощи. А я не хочу её терять. Мои усилия бессмысленны так же, как она считает бессмысленным всё. И вот я думаю… Может она и права?

По виду риторический, вопрос был, на самом деле, адресован и Диме, как третьей стороне. Это он понял, но с ответом медлил. Проблему он уяснил и она пугала, заставила переживать за Олю. Знал он эту Дашу. Хотя университет кончил уже как несколько лет, но застал её, и относился к ней несколько… опасливо. Она не обычный дед-инсайд, грустно волочащийся по коридорам с хмурым лицом, – её сердце, как он видел, действительно разъедает неведомая ему боль. От неё всегда можно было ожидать какого-то неожиданного безумства, этой болью вызванного. Раз в прошлом, когда он сидел в студенческом деканате, сам убитый и без сил, она подошла и без спросу, в шутку, нарисовала ему красной ручкой линии по вене. Это просто глупая шутка, но ведь стрёмно же…

А ещё он знал, что она лесби. И с этим у него проблем, как у человека прогрессивного, не было. Но так же Дима давно подозревал, хотя не давал себе право решать за человека, что Оля – тоже. В действительности, было страшно не это, а то, как Даша повлияет на Олю. Но парень не давал себе право судить людей и указывать им. Зато мог дать другой важный для него самого совет:

– Я думаю, что ты и сама знаешь, что смысла нет только в том, чтобы сдаваться. Если тебе понадобиться помощь или поддержка, то я буду рядом, – горло сдавливалось под тяжестью другого страха, - Просто скажи мне, я сделаю всё, что смогу. Просто… Береги себя, пожалуйста. Будь по-осторожней с Дашей там, не знаю.

– Спасибо, Дим, – сигарета девушки истлела, была потушена ввинчиванием в дно пепельницы, – скажи, у меня хорошие стихи?

– Мне они нравятся.

Они обнялись. И это был единственный момент, когда Дима вздохнул облегчённо. Переживания утихли. Ненадолго стало хорошо.

Страх же в его душе был самым обыкновенным. Когда он смотрел на уходящую по улице Олю из окна, разум снова переполняли эмоции и ему хотелось ударить себя по лицу, но фотограф только нервно курил. В голове вертелось, повторяясь по кругу, одно и тоже слово - “блять”.

Она нравилась ему, можно даже сказать, что он был тогда влюблён, но теперь ему нужно было расправиться с этим чувством. Ибо он не в праве – так он решил. Главное, чтобы Оля не узнала об этом, иначе он её потеряет. Дима клялся в зеркало, что потушит в себе это чувство, но не потеряет близкого человека. Единственного близкого человека. И действительно, Оле было приятно участие друга, но о большем она не думала, и, восприняв его совет, прокручивала в голове свою нереализованность. Пока шла на Набережную, куда её сегодня заманила Даша.

***

Княгиня аккуратно перебиралась вперёд, держась за сухие ветки. Огромная дыра в центре острова, ведущая в Бездну, всасывала в себя ветер, сносящий не крепко стоящие предметы на своём пути.

Она не торопилась. Не потому что боялась, но - наоборот - была исполнена решимости. Нужно было оставить это момент, момент сакральный, в памяти. Ощущение важности всего вокруг пронизывало её, заставляло дрожать от волнения.

Пышная зелень, ближе к концу, сменилась чёрной землёй. Дышать Княгине становилось больно, но сухой воздух, вместе с тем, был необычайно сладким. Особенно здесь, у самого края, когда одна из ног уже висела над пропастью и оставалось лишь отпустить ветку, чтобы упасть полностью.

Громкий и режущий по ушам крик трёх огромных воронов, стремительно приближавшихся к Бездне, заставил Княгиню поднять голову. Не надежда, просто моментное любопытство и встреча взглядами - глазные яблоки Королевы наливались ужасом зримой ею картины.

– Княгиня, я запрещаю тебе!.. – вытянувшаяся наездница чуть не сорвалась с седла, но была удержана соседним вороном.

Острое крыло чуть задело щёку прекрасного лица Королевы, маленькое пятно крови медленно растекалось и сползало вниз осторожными линиями. Картина кольнула Княгиню какой-то особенно острой иглой в сердце. Ей было больно смотреть на эту картину, просыпалась такая ненужная пугливость в этот особенный миг.

Голова паломницы вернулась к Бездне. Чернота заполнила обзор глаз, и она будто почувствовала себя снова в поместье. Ночью, когда плотная ткань штор прерывала путь лунному свету, свечи были потушены и не было слышно ни звука - уже нет разницы: закрыл ты веки или нет. Всё равно вокруг будет одна тьма…

– Пожалуйста, стой! – знакомый голос исходит непонятно откуда.

Кажется… Хватит воспоминаний.

Ветка отпущена. Свободный полёт. Долгий вдох сладкого воздуха. Свобода мысли. Что-то сжало запястье. Что?

Княгиня поднимает голову. Ворон над ней пытается вырваться из засасывающего его потока, но не отпускает захваченную когтями часть тела. Девушка на нём, прекрасная молодая дева с ранкой на щеке, тянет руку и что-то кричит. Королева…

Зачем она пытается сделать нелёгкое решение ещё сложнее? Ведь, в конце концов, Княгине тоже больно. Зачем Королева идёт за ней? Ведь это только её выбор, странница никого не звала за собой. Кровь падает на лоб. Чувство неожиданного оживления приливает к Княгине.

Нет… Это больно, но возвращаться больнее. Княгиня хватается за руку - как приятно чувствовать её тепло - и поднимается к Королеве.

– Я приказываю тебе не бросать меня, – как странно, казалось Княгине, голос подруги очень осип.

– Я не могу, прости меня, моя Королева, мне это нужно, – руки сами поднимаются от плеч и к шее, к щёкам, – если хочешь, прыгнем вместе, но я сделаю это и одна.

Ужас непонимания объял разум Королевы, она молчала. Красные, её прекрасные волосы, беспорядочно развивались в ветре: бились о щёки, закрывали глаза, улетали назад. Княгиня на секунду забылась, любуясь ими и завивая в пальцы. Но ведь это невыносимая грусть, смотреть так на подругу, делать простые милые вещи, когда… Княгиня решила больше не ждать.

Это был поцелуй. Затянувшийся слишком долго, чтобы не осознать его нежность, и продолжавшийся слишком коротко, чтобы успеть его прочувствовать. Возможно это была ошибка, но из тех, что преступно не совершить. Всего один момент счастья стократно усилил боль девушек, вызвал слёзы - они смешиваются с кровью и оставляют горький привкус.

– Мне нужно это, я люблю тебя… – машинальные действия: оттолкнуться, соскользнуть.

Княгиня снова падает в Бездну, но уже лицом к небу. Оно становится всё дальше - превращается в маленькую светлую, нет, белую, как одеяния Королевы, точку, где владелица трёх воронов всё ещё не может осознать произошедшее и… Княгиня переворачивается в полёте. Снова темнота, темнота позволяет не думать. Пусть всё, что было и будет наверху останется в неизвестности. Она отдаётся Бездне. В лапы и паутину Мойра – Короля пауков.

***

Входная дверь закрылась. Проскрипел закрывающийся замок.

Оле было хорошо – хорошо, как никогда. Она была пьяной и она целовалась с Дашей в свете фонарей у Волги. Ей было хорошо, потому что она наконец-то видела Дашу счастливой. Одна улыбка подруги – и Оля входила в экстаз. Чувство оживления заполняло сердце и заставляло его биться быстрее.

Все страхи, переживаемые ночами, опасения о будущем, которое, казалось, каждый день становилось всё печальнее, отходили на задний план. Тут и там в голове, как огоньки в ночи, выскакивали обрывки мыслей о том, что это нездоровые отношения, которые надо прекращать, но они быстро тонули в потоке эмоций.

Даша не дала включить свет. Вместо этого она упала на Олю, ненамеренно прижав ту к стенке. В пакете стукнули бутылки вина. Они обнялись и простояли так, молча, с минуту. Оля наслаждалась каждой секундой этой тишины, рассматривая завитые в пальцах голубые волосы подруги в лунном свете.

– Включи свет, надо раздеться, – Оля подняла подругу на ноги, стянула обувь.

– Не надо, мне он не нравится, пройдём так, – Даша утянула поэтессу вглубь своей “берлоги”, кинула её на большую постель, – посидим при луне, так атмосферней.

Даша ушла в другую комнату, откуда доносился гул холодильника и, теперь, звон стаканов. Да, кухня, наверное. Оля скинула верхнюю одежду куда-то на пол и наконец удобно уселась на кровати, расслабилась. Её взору, несколько уже замыленному от опьянения, предстала комната Даши, куда она попала впервые.

Через большое окно в комнату проникала синева ночи. В ней можно было рассмотреть не много. По бокам комнаты стояли треноги для картин, вдоль стен выстроились полотна. В углу, на столике, какие-то баночки, краски, кисти. Всё было разбросано, уложено небрежно. Будто с отвращением. Оля вдруг поняла, что хотя давно знала, что Даша - художница, но никогда не видела её картин.

– Даш, я могу посмотреть твои картины? – она уже поднималась с постели, когда перед ней появилась открытая бутылка вина.

– Не надо, они хреновые, – Даша села на бёдра подруги и обхватила её шею, – я не нашла нормальных стаканов. Скажи, мы всё ещё просто подруги?

Нет, так не пойдёт. Оля вытиснулась из её объятий и отсела чуть дальше к стене. Даша не позволила ей только отпустить руку.

– Почему “хреновые”? – разум как будто стал проясняться, – почему ты так себя не любишь?

– Потому что люблю тебя, – прозвенел смех, Даша отвела взгляд и сделала глоток из своей бутылки, – а ты меня?

Оля промолчала. На неё снова нашло мрачное настроение. Она снова окинула комнату взглядом, уже под другой перспективой. Лунный свет попал на одно из полотен. Незаконченная картина, кажется, довольно интересная и уже красивая, была испорчена резкими и агрессивными мазками чёрной краски. Вдруг стало тошно. Стала видна пыль, баночки открыты и давно засохли, кисти разбросаны тут и там. Мебели почти не было, а пол, потолок и стены - пустой бетон. Оля почувствовала, как задыхается от окружающей мертвецкой безысходности, которой стало пахнуть всё вокруг. Разве она хочет жить так? Тут всё пропитано поражением, отсутствием и нежеланием движения. Это не квартира, а чуть более просторный гроб. Почему вдруг это ощущение?

Оля не могла понять, посмотрела на Дашу. Та сидела и пугливо смотрела на неё, ожидая чего-то. Ответа? А какой был вопрос? Оля уже не помнила, в голову, как черви в могилу, лезли страшные мысли, что она сама живёт так же. Что ей не вырваться из этого болота. Тогда зачем пытаться?

– Даш, почему ты хочешь умереть? – вопрос отстучал от зубов, быстро и нетерпеливо.

Даша отпустила руку подруги, отвернула от неё голову. Молчание. Старание быть спокойной и скрыть эмоции выдавалось нервным поправлением волос. Большой и долгий глоток. Бутылка поставлена на пол.

– Мы уже говорили, – тихий голос, – ты.. почему ты не ответишь мне? Боишься обидеть? Если так, то зачем было начинать…

– Даша, постой, я согласна, – Оля поставила бутылку на тумбу и взяла подругу за плечи, – я согласна, давай сделаем это вместе.

Широко открытые глаза Даши опасливо всматривались в лицо Оли. Нет, она, конечно, догадывалась, о чём идёт речь, но даже для неё это было слишком резко. К тому же… Да, она серьёзно думала об этом, но не думала, что это будет так скоро. Хотела, но не значит, что не боялась. К тому же, ведь сейчас было так хорошо, может быть…

– Даш, я очень устала, я больше не хочу бороться, это бесполезно, – голос постепенно ломался под тяжестью слов, которые девушка клялась не произносить, – зачем пытаться сделать что-то, что всё равно не получится? Я не хочу быть разочарованной и поблекшей неудачницей в тридцать, но и не могу жить, сознавая недосягаемость моих мечт. Зачем тогда вообще жить?

Чуть не сорвалась на крик. Откровение дало слёзам проложить свой путь по лицу. Слова для Даши очень страшные. Это она виновата в таких мыслях?

– Это можно пережить, с этим можно свыкнуться, – бутылка была поднята, Оля сделала большой глоток в поисках успокоения, – но это будет хуже смерти. Я не хочу дожить до момента, когда этот вариант станет для меня приемлемым, эта жизнь - нормальной. Ты ведь тоже это чувствуешь?!

– Я… Подожди… – Даша терялась в мыслях, какая-то идея жужула, как надоедливая муха, но не появлялась перед глазами.

Чувство одиночества преследовавшее художницу всю жизнь, как будто, сейчас отступило. Она не хочет терять это ощущение.

– Давай сделаем это красиво. Ты же любишь поэзию?

Оля выслушала это предложение внимательно. Её гневный припадок прошёл и теперь, уставшая, она сидела без сил, оперевшись на стену, не двигаясь и потупя голову. Дашу пугал этот вид. Она не хотела, чтобы кто-то заражался её постоянной грустью. Чтобы кто-то доходил до того же состояния, что и она. Отвратительное чувство вины. Не важно, справедливое оно или нет, потому что оно уже есть.

Это должен был быть только её путь. Но ведь Оля сама идёт за ней…

– Даш, мне просто хуёво… – Оля подняла взгляд, взгляд требовал откровенности, – Я тебя не понимаю. Я не понимаю себя. Про своё состояния я уже всё сказала… Наверное, это опьянение… Нет, всё равно! – бутылка опустошена и убрана из рук, – Боже, мне всего двадцать один… Это же, наверное, нормально, что в таком возрасте у меня ничего нет? Но я всё равно чувствую, что уже всё проебала…

Слов в ответ не находилось. Даше не хотелось портить ими момент. Просто взять за руку и молчать. Рука Оли потянулась выше и подняла рукав, обнажив запястье Даши, покрытое следами от затянувшихся порезов.

– Я каждый день хочу сделать со своей рукой тоже самое, просто чтобы почувствовать себя живой хотя бы на момент, – слова Оли звучали пугающе нежно, – Но я боюсь. Я слабая. Поэтому хочу, чтобы ты помогла мне.

– Почему именно я?.. – тихий вопрос подруги прозвучал с обидой.

– Потому что я люблю тебя, Даш.

***

В темноте нет ничего страшного, если ничего, кроме неё, ты в жизни не видел. А полёт в Бездне длится дольше жизни, он становится перманентным состоянием. Всё для Княгини здесь стало не важным – здесь, в бушующей забвением обители.

Ни света, ни звуков, кроме ветра, ни мыслей в голове. Одна только пустота и приятное ощущение холода собственного тела, сжавшегося в позу младенца в утробе. Не о чём было больше переживать, не о ком больше думать, страдать или надеяться, к чему-то стремиться или падать ещё ниже. Зачем?

Это больше не имело ни смысла, ни важности. А счастье? Да кому оно нужно, когда после долгих метаний по жизни наступает покой…

Княгиня, наконец, отдохнула от той вечной усталости, которую она чувствовала каждый день, даже тихо разлегаясь в своих полях. И теперь… хотелось сыграть в шахматы?

Вдруг ей представилась картина, неровная и расплывчатая, но из тех красок, которые одна давно забыла: жёлтое колосистое поле, мягкое вечернее солнце, его оранжевые лучи, тёмно-синеватое небо, белая простынь на земле, рядом какая-то девушка в таком же белом платье и с красными волосами сидит рядом и двигает фигуру по шахматной доске. Смотрит на Княгиню.

Картина появилась как вспышка, и так же быстро исчезла. Княгиня открыла глаза - глаза были точно открыты, она протёрла их пальцами и поднимала ими веки - и ничего, снова темнота. Только белые маленькие пятна, похожие на звёзды, напоминали об увиденном. Нет, так не пойдёт! Она хочет сыграть в шахматы.

Тело Княгини распрямилось. Хотелось прокричать свои требования, но рот, будто онемел. Девушка вдруг почувствовала неожиданную сухость в горле, на губах – жажду, ломку в мышцах.

– Хватит! – голос Княгини, совсем не похожий на её собственный, переломился от крика, заставил изливаться изо рта кровь и стал совсем тихим, – Этого довольно… Я хочу вернуться.

Княгиня остановила своё падение. В мгновение оказалась на ногах. И тогда ощущение, ушедшее, когда она ввергла себя в Бездну, вновь вернулось. Княгиня чужая в этих краях. На той земле, где она стоит, покрытой таким слоем пыли, что та казалась похожа на гранит. Вокруг и среди этой источающей мёртвый свет паутины, из которой сплетены картины прошлого в царстве Мойра.

Княгиня шла по ним, положив руки накрест, прижав ладони к плечам, среди пауков, плетущихся вокруг бесконечными сетями. Мелкие пауки ползали по ней и нашептывали девушке судьбу, заплетая косы. Их же стараниями, единственной доступной им краской, были написаны искажённые картины прошлого.

Вот её поместье, криво косится на Княгиню сверху. Вот нечто, что напоминает Подзвёздный дворец, в котором обитает её Королева. Его структура слишком сложна для паутины и он постоянно рушится, а маленькие работники пытаются его восстановить. А вот образ Королевы, которую она предала… Княгиня остановилась перед ним, терзаемая самобичеванием, ностальгией и ознобом. У образа не было лица – он был лишь напоминаем о том, что потеряла Княгиня, не способным дать того же, что и оригинал.

Колени больно ударились о землю, мышцы более были не способны выдерживать груз горя. Поднялся клуб пыли и пауки начали активно покрывать тело девушки. Они падали, машинально сбрасываемые слабой рукой, но возвращались, неприятно шурша маленькими быстрыми ногами по коже - хрхрхр, хрхрхр, хрхрхр… В конце концов, это не имело смысла. Пауки всё равно быстрее.

Ничего не имело смысла.

Тело стало бездвижным, слёзы полились сами собой. О чём конкретно плакала Княгиня, сама она понимала не до конца. О неверно принятом решении, о слишком позднем осознании, о Королеве и её красных волосах, о невозможности к ним прикоснуться, о жалкости утраченной жизни и возможных свершениях, что так и не станут ими, о всех неувиденных и во всех смыслах теперь недостижимо прекрасных местах мира за Осколками Высочайшей Горы, о всём впустую потраченном времени… В мыслях царило смешение и смятение.

И когда пауки почти полностью покрыли её тело, оставив лишь лицо, когда из тьмы начали раздаваться старческое шипение и грохот мощных лап Мойра - гигантского белого паука, Короля Пауков, когда начал виднеться его грозный силуэт с мощными острыми клешнями и источающими слабый свет глазами, постоянно меняющими окрас, тогда в голове в Княгини появилась мысль, застилающая все остальные. Мысль, которую так не хотелось признавать, потому что её никогда не легко признать.

Ибо по-настоящему сдаваться никогда не легко. Нужно перелопатить всего себя, вывернуть наизнанку свои принципы и убеждения. Признать, что ты слаб, что ты ошибался, когда думал, что можешь победить. Обнулить все свои старания и сказать, что они были напрасны. И эта мысль тревожущим звоном и паникой заполонила голову Княгини, когда она подняла её к к идущему навстречу Мойру.

***

Положение тела можно было назвать идеальным. Но это, наверное, всё же воздействие погоды. Тёплое солнце и лёгкий холодный ветер прекрасно сочетались с видом на Волгу, открывающимся с холма парка. Всё было как надо. Птички пели, лес шумел, трава колыхалась, рядом была подруга, с которой приятно просто помолчать, а на душе всё спокойно. Почти.

Дима думал об этом, пока покуривал свой кретек, сидя на земле и опершись спиной на поваленное дерево. Затем взял стоящую рядом банку пива и, сделав глоток, посмотрел на Олю. Она сидела рядом, но не вплотную, смотрела на солнце через чёрные очки и тоже курила – обычные сигареты.

Видок был у девушки помотанный. А на руках бинты, призванные скрыть следы от порезов. Они ещё не говорили об этом - а ему хотелось. Они вообще почти не контактировали последнюю неделю - а ему хотелось. Ей, на самом деле, тоже, хоть и меньше, но оба делали вид, что это их, как будто, устраивало. Только сегодня Оля позвала друга выбраться в парк на другом берегу города.

Эту неделю, пока они не виделись, Дима провёл странным образом и помнил её смутно. У него наступил период некоторой апатии и усталости. Он с трудом закончил обработку фотографий, переживал о том, что их общение с Олей, кажется, становится менее близким, помотался по нескольким коммерческим заказам и, наконец, отбрасывая мрачные мысли, пил в барах, пытаясь найти девушку, с которой сможет провести ночь. Нашёл - стало чуть легче.

Но всё это было ложью. Где-то в этой умиротворенной картине был излом, сквозь который проникала сырость, отравляющая пейзаж гниением. И казалось, вылезет скоро из этой трещины сначала один паук, потом ещё несколько - и они заполонят все видимые просторы. Но пока этого не произошло. Пока Дима просто жил в ожидании беды, которая настанет неизвестно когда, но уже совсем близко.

Стыдливые глаза бросали короткие взгляды на лицо подруги. На самом деле, Оля - единственный близкий человек для него. Парень очень боится её потерять. Эти порезы… Это ведь всё Даша, да? Этот паучок в картине. Надо как-то предупредить её… Нет. Лоб сжимается пальцами, затяжка. Просто он мерзкий собственник и сам это знает. Ему стыдно за страх, что эта синеволоска отберёт у него Олю. И всё же звучит это смешно.

– Дим, что ты думаешь обо мне? – она не перевела взгляд от солнца.

Вопрос, на который парень знал ответ, всё равно сбил его с толку. Нужно ответить правильно.

– Я тобой очень дорожу, – пальцы внезапно начали дрожать сами собой, без волнения в душе, и чуть не выронили кретек, – мне хочется, чтобы у тебя всё было хорошо. Вот и всё, да.

Лёгкое “ммм”, прозвучавшее в ответ от Оли, ещё больше сгущало краски открывающегося перед ними пейзажа. Понятно, у неё какой-то вопрос. Серьёзная тема для обсуждения. Только Дима не понимал, на кой чёрт медлить с этим? Нет, понятно почему - ей, наверное, тоже не просто… Но это он тут в проигрывающей позиции, а не она. Волнение покрывало тело, становилось холодно. Сентябрь, понятно.

– А что думаешь на счёт Даши? – на её губах лёгкая ироническая ухмылка.

– Я думаю… Я беспокоюсь, что ваше общение может привести к чему-то

плохому. Для тебя. Я имею в виду… – в конце концов, такие вопросы, это отдельный вид насилия, Дима даже по-немногу начал задыхаться, – Эти порезы – почему они появились? Я не говорю, что…

– Я сделала их сама, по собственной воле. Боже, Дим, я же не маленькая! Ты сейчас будешь говорить о том, что она плохо на меня влияет?! – наконец повернулась головой к нему, глаз всё ещё не видно.

– Нет! Блять, я просто волнуюсь за тебя! - крик был ошибкой, так делать нельзя, нет, фейспалм, молчаливая затяжка. Почему она тоже молчит?, – Да, такие мысли есть, но они у всех есть, зачем это отрицать? В конце концов, пенсионеры миллионы мошенникам переводят – глупо отрицать, что на нас никто не может оказать влияния. Мы делаем вещи под влиянием эмоций, а наши эмоции находятся под влиянием людей вокруг! Я просто…

Дима прижал колени к груди, не договорил, закрыл глаза ладонью. Что это за агрессия, токсичность по отношению к человеку, которого ты любишь? Да, любишь, хули уж тут скрывать.

– Я просто боюсь потерять тебя.

Птицы встрепенулись и улетели с деревьев, шум листвы. Наверное, им надоели крики рядом. Тень от их роя ненадолго покрыла пару у бревна. Дима немного раскрыл ладонь, посмотрев на подругу сквозь пальцы. Её чёрные очки сняты. Несколько слёз льются по щеке, но не от расстройства, скорее, от разочарования. Сама она кажется отстраненной.

– Мы с Дашей встречаемся. Она говорит, что ты просто хочешь переспать со мной. Это так?

Три колких удара. Это надо.. Как переварить удары? Нужно скорее оправиться от их шока… или что? Дима запутался. Надо радоваться за неё, надо пережить собственную боль, хотя всё и так уже было ясно, надо переживать за неё, быть испуганным… Она что – дева-в-беде, а он – рыцарь-на-коне? Бред же. Всё это одновременно и слишком сложно. Мозг кипит.

– Нет. Подожди… Что? Нет!

– Ну, мол, ты блокируешь наше с ней общение, потому что тогда я тебе не дам, надешься, что я хотя бы “би”, – негромкий смех, она не заметила, как её сигарета потухла, – а эта фотосессия… Она была довольно откровенной, не так ли? Ты хотел увидеть меня…

– Твою мать, ну это же глупость! Что за бред, ты себя слышишь?! - взрыв неконтролируемых эмоций.

На ноги и во весь рост, задел банку, она разлилась по траве. Неприятный запах. Дима затянулся, затянулся ещё. Что это всё значит? Что она, чёрт возьми, хочет?!.. Солнце, как оказалось, уже почти село.

– Я просто очень утрировала, сказала шутя, да…– её локти переложились на бревно, она внимательно смотрит и улыбается, – но разве это неправда? Ты хочешь меня сам, поэтому настраиваешь меня против неё. Просто ответь – так ли это?

Оля действительно несколько издевалась над ним. Да, это не правильно, но жить правильно - скучно и больно. А ей плохо и без этого. Можно же себе хоть иногда позволить быть неправильной, чтобы почувствовать себя лучше?

“Сука, ну да-да-да, она права, но она не понимает! Картина целиком выглядит не так! Я же не желаю ей зла, почему она изливает на меня столько желчи?! Я не хочу, чтобы она меня ненавидела! Я не хочу быть один! Что я должен, блять, сказать?!”

– Дим, думаю, я пойду домой, – поднялась, сложила окурок в пачку.

Он ходил кругами по траве рядом, не замечая наступил в разлитое пиво, продолжал курить, почти обжигая пальцы. Услышал не сразу. Точнее, не осознал, что именно услышал. Остановился с потерянными глазами.

– Что?

– Я всё равно пришлю стихи, – голос замялся, – ничего больше скажешь?

Единственный близкий человек. Снова одиночество. Фотографов даже в Ульяновске, не то, что мире, дохуя. И он не то, чтобы самый талантливый. Тратишь всё своё время на коммерческие заказы: свадьбы, утренники, юбилеи – одно говно без творческой стороны, из-за которого Дима чувствовал себя бездарным нулём. А теперь это. Единственный человек, который оказывал поддержку, отворачивается от него.

На поляне он стоял один. Оля ушла, а он даже не заметил. Она сказала “пока”? Куда она пошла? Домой? Дима лёг на траву. Тёмное небо медленно проплывало над парком. Лучей нет, солнца нет, птиц нет. Нихуя нет. Есть только ощущение пустоты и потери. Но, наверное, так надо. Даже хорошо, что они поссорились. Если они не будут видеться, то устранить чувства будет легче. Ведь так?

Оля тоже это чувствовала. Но ей было спокойней, на сердце не было злобы. Дома она села на балконе – кофе и сигареты. И, впервые за долгое время, блокнот. Строчки и двустишия, наконец, складывались в единое целое. Надо будет скинуть их Диме, чтобы всё закончить. В кое-то веке было хорошо. Ночной город выглядел умиротворенно - дети на площадке рядом, карканье ворон, горящие теплом окна вдалеке…. Завтра они с Дашей вновь увидятся.

Вопрос появляется внезапно: “а будет ли так и дальше?”. Чувствует ли Даша тоже самое? Горящая сигарета задела шрамы на руке, пока созание блуждало в прострации. Острая резкая боль заставила поэтессу зашипеть. Окурок упал куда-то вниз, в глубины тёмного двора. Эта трещина в картине теперь не даст покоя.

***

“Не могу. Я слишком слаба, чтобы сдаться. Я не хочу бороться, но не могу этого не делать. Не надо думать, просто дать волю инстинкту выживания”.

Глаза открылись. Тело упало наземь перед тем, как клешни Мойра успели захватить его. Пауки рассыпались. Под слоем пыли оказалась трава. Машинальные бессознательные действия: встать на ноги, побежать назад. Внезапно становится так легко. Княгиня резко остановилась и повернулась лицом к тому, перед чем совсем недавно испытывала ужас. Ощущение собственного дыхания казалось чем-то новым.

Что дальше? Взгляд бегал по всей обозримой картине. Мойр приближается. Быстро переставляя лапы, освещая путь армии своих мелких приспешников. В высоте Бездны видны только паутинные мосты, перешивающие друг друга так, чтобы через них нельзя было вырваться наружу. Бездна благоволит паломникам, но не отпускает тех, кто хочет уйти.

Ноги оказались перевязаны паутиной. Не подвинуться. Снова его клешни. Мойр сжимает предплечье. Странно, но боль не сковывает ужасом. Княгиня вырывает руку силой. Брызги крови падают в разные стороны. Падают на белый капюшон, задевают лицо. Кровь сжигает пыль и паутину под ногами, мелкие пауки становятся пеплом. Непривычно яркий цвет травы больно бьёт по глазам. Так давно не было ярких цветов.

Тело снова упало. Перед глазами предстают новые картины. Тысячи судеб. Сломленные, убитые ножом и горем, искалеченные ранами физическими и душевными люди. Нога чувствует, как в неё вонзается острая клешня, разрывает ткань и режет кость. Мировой плач. Люди которые пытались убежать, убежали, не успели во время, совершившие роковую ошибку и ошибшиеся в том, что всё потеряно. Бывшие безумными и смелыми, верящие и обманувшиеся. А рука тянется вперёд, чтобы вытянуть тело, чувствуя, как огонь даже приятно щиплет её на мягкой яркой траве. Но что-то удерживает Княгиню сзади. Глаза заляпаны кровью. Клешни вонзились в спину – это должно быть нестерпимо больно, но она не издаёт ни звука. Ибо перед ней иная картина: сонм людей, не увидевших и утративших свет. Марш потерянных глаз, идущих к обрыву. Желающих Бездну. И её преданная Королева - идёт в одном ряду с ними.

Рука автоматически схватила клешню у шеи. Сил осталось не так много, но это совсем не важно. Громкий противный рык. Мойру больно. Яркая кровь Княгини обжигает его конечности. Он отступает назад, чтобы передохнуть. Боль Княгини притуплена. Встать мешает не она, а разорванная плоть. Но она делает это, машинально переставляя ноги. Разум занят совсем другим: что она только что видела? Что за ужасающая и… прекрасная картина? Почему она вдохновляет, а не ложится на душу тяжестью?

Эти судьбы. Чувства, которые она до сих пор не испытывала. Её спокойная жизнь, лишённая опасностей, не подпускавшая к Княгине и тень горя Королева. Сколько в них жизни, пусть искалеченной, но полной и настоящей жизни. То, чего у неё никогда не было, о чём она стыдливо мечтала, понимая всю глупость своих желаний. Пережить то же самое, чтобы быть живой. И теперь она это ощущает всё это.

В голове так чисто. Вокруг теперь свет от огня - паутина горит и падает. Горит стекающая кровь. Но это не важно. Важно - найти отсюда выход, чтобы продолжить жить. Шахматы - игра посреди колосистого поля. Пауки сыплются с проявившейся фигуры Королевы перед ней. У неё в руках меч. Окровавленная рука прикасается к камню, принимает оружие, которое может её спасти. Раны затягиваются - это чувствуется больнее. Но эта боль так приятна. Обещание: не встать в тот ряд, выйти из него и повести назад тех, кто пойдёт. Силы возвращаются к Княгине, на душе почти невыносимая легкость. Лезвие меча переливается разными цветами, так же как и глаза Короля Пауков. Княгиня готова бороться. Бороться изо всех сил, которых не хватает даже на то, чтобы сдаться.

Мойр хромает, будто заржавевшая механическая машина. Приближается к ней. Плавится на ходу, его рык больше похож на старческое хлюпанье. Монстр пытается возвыситься над ней. Он раскрывает клешни и поднимает лапы. Навстречу им поднимается меч - лёгким, свободным движением.

Острие проходит по брюху Короля пауков. Грохот гигантского тела разносится по Бездне. Последние мосты рушатся. Остаться здесь - не судьба Княгини. Как не было судьбой и остаться с Королевой. Никто не отнимет её жизнь, не заставит остановиться. Она сама выберет, по какой дороге ей суждено идти. Она изменит себя сама, оставшись прежней.

Глаза Мойра тухнут. Тускнеет и слабеет источающийся из них свет. Он пропадает совсем - пустые и белые глаза. Княгиня смотрит в них с жалостью. Наверное, жалость к убитому врагу - лицемерное чувство. Но это не значит, что оно не искреннее. Взгляд поднимается ввысь.

Как много света стало вокруг. Земля покрывается зеленью и цветами. Стебли быстро растут и поднимаются вверх, распускаются бутоны. Не слышно шуршания тысячи пауков. Стало мирно и тихо, словно в Ночном саду на западе владений Королевы. Княгиня подошла к дыре, ведущей к выходу из Бездны, излечившей её от уныния. Меч плетётся по траве в руке рядом. Как подняться наверх?

Скрип мёртвых конечностей заставил обернуться. Мойр точно был мёртв, но его труп шевелил челюстями и лапами. Вдруг вернулось шуршание тысячи маленьких ножек. Армия мелких пауков выстраивала лестницу из паутины, как ту, что вела бы на чердак в поместье Княгини. Лестница вела вверх.

Путь наружу будет долгим и трудным. Но всё это паломничество в Бездну стоило того, чтобы его пройти. Сейчас Княгине намного лучше, чем было всегда до. Шахматный Меч будет с ней – он напоминание о пережитом и защита от него. Осталось нанести визит к Королеве в Подзвёздный дворец.

***

Холодно. Дверь на балкон распахнута, колкий осенний ветер не щадит. Что-то различить можно только в слабом свете луны. Девушки лежат на постели вместе, пытаясь укрыться слишком малым для этого пледом. Длинные волосы Оли путаются в тонких пальцах Даши. Три месяца тянулись долго, но не оставили следов в памяти.

– Скажи, тебе со мной легче? – голос Оли раздаётся тихо.

Ладонь художницы на секунду застыла, но затем плавно вернулась к прежним движениям.

– Мне с тобой хорошо.

– Ты уверена? – тело перевернулось с бока на спину, они встретились взглядами, – как тебе сейчас твоя жизнь?

– Зачем ты заводишь эту тему? – голубые пряди щекотно прошлись по лицу Оли, когда Даша отвернулась в сторону и убрала руку.

Для чего она напоминает ей о том, что у неё всё плохо? Разве нельзя насладиться моментом? Руки соединились на плечах, Даша легла на противоположный бок. Рядом с Олей она всегда чувствовала себя никчёмной. Неужели ей плевать на проблемы Даши? Как будто она считает, что её девушка страдает из-за херни.Это невыносимое бесконечное унижение.

– Мне интересно, что ты чувствуешь. Я беспокоюсь за тебя, – Оля пододвигается ближе с растерянным лицом.

Она опять её обидела. Боже, только не снова! Оля уже проклинала себя за то, как она каждый раз, пытаясь просто помочь, делала ещё хуже. Но ведь ей тоже тяжело, почему Даша не понимает? У её девушки не бывает хорошего настроения и Оля не может отделаться от мысли, что она виновата в этом. Это же тоже давление, жить с ощущением вины, в страхе сделать что-то не так и всё испортить.

– Мы столько раз говорили об этом, – чужая рука только прикоснулась к голове Даши, она откинула ей в сторону, – Я уже всё говорила. Ты ведь знала с кем начинаешь встречаться.

– Ты была тогда другой, – может, не совсем правильные, но искренние слова, прошептанные Олей с опаской.

Повисло молчание. Сказанное нужно было переварить – Дашу они выбили из реальности. Это реально было сказано? Оля облокотилась на стену в углу. Ей становилось плохо, глаза плавали по комнате, начинала подниматься тошнота.. Ну ведь правда же была другой! Это радикальная мысль, она звучит банально и глупо, но она есть в её голове. Что теперь, игнорировать её?

Поймала себя на мысли, что думает, как Дима. Было бы интересно узнать – как он там сейчас и почему до сих пор не выложил те фотографии, если бы место в жизни не занимали более тяжёлые проблемы. “Плохо” превратилось в перманентное, застывшее как и сама жизнь, состояние. Почему так происходит? Они же любят друг друга.

– “Другой” значит, да?! – внезапный взрыв, – ты с самого начала знала, что я очень депрессивна, а теперь будешь обвинять меня в этом?!, – голубые волосы взъерошились, когда Даша резко спрыгнула с постели.

Какое злое лицо и обиженное лицо… Смотрит на Олю и чего-то ждёт. В горле поднялся ком. Говорить необходимо, но больно.

– Я ни.. не обвиняю тебя, почему ты так считаешь? – слабый голос, Оля пытается сохранить самообладание, – Я не хочу, чтобы ты грустила. Когда тебе плохо, мне тоже хуёво.

– То есть ты говоришь, что мне грустной быть нельзя, так? – нервный смех, Даша начинает потерянно бродить по комнате, прикладывая ладонь к лицу.

– Нет, почему ты всё утрируешь?! – пробился крик, голос сорвался, – Мне тоже постоянно плохо, но когда я вижусь с тобой, я стараюсь быть позитивной, чтобы не наваливать на тебя свои проблемы. Чтобы хотя бы попробовать сделать тебя счастливой.

Ответа сразу не последовало. Даша продолжила наворачивать круги по комнате. Смотрит на Олю с улыбкой и пробивающейся слезой. Что-то хочет сказать, но не может. Разводит руками. Нашла на столе пачку сигарет, села на стол и закурила.

– Хорошо, – зажигалка звякнула, упала обратно на стол, – значит я наваливаю на тебя свои проблемы? Это ты хочешь сказать? Что я делаю тебе плохо?

– Нет-нет-нет…

– Я никогда не просила тебя решать мои проблемы за меня! Ты вечно пытаешься меня исправить! – долгая затяжка, поправила взъерошенные волосы, упавшие на глаза, – почему ты не можешь просто посочувствовать? Ты только постоянно подтвержаешь, что я какая-то не такая, неправильная…

– Я не хотела этого, я не думала, что ты воспринимаешь это так… – слова лились сами собой, Оля уже не особо даже представляла, что именно она хочет сказать.

– Ты могла спросить! Просто правильно выразиться, – на лице у Даши наливались слёзы, – “Даша, а как там твои картины? Даша, почему ты не знакомишься с другими художниками? Там можно было вписаться в выставку, почему ты не сделала этого? Ой, пойдем в это место, я познакомлю тебя с крутыми успешными чуваками, смотря на которых ты ещё сильнее загонишься!”

Даша встала со стола, подошла к окну у балкона. Оля понимала верно - она не хочет показывать слёзы, ещё раз доказывать свою слабость. Крик закончился, она заговорила тихо и жалостливо:

– Каждый раз, когда ты говоришь нечто подобное, я чувствую себя ещё большим говном и желание что-то делать в своей жизни тоже пропадает ещё сильнее. Ты вообще понимаешь, что если я так со всеми буду знакомиться, то буду в твоей тени. Будто я не самостоятельна. Они мало того, что не примут меня из-за ужасных картин, я не смогу войти в их компанию, потому что я “друг друга”.

– Ты надумываешь, Даш…

– Я так чувствую!

Разговор снова ненадолго поутих. Даша, кажется, судит несправедливо. По отношению к себе и к другим людям. Почему она так ненавидит себя? Почему она так не любит других людей?

– Ты несправедлива… Ты говоришь так, будто мир ненавидит тебя.

– Потому что мир – говно. И люди – то же.

Парировать это Оля не может. В конце концов, всё упиралось именно в это. Жизнь - говно. Это убеждение, а не факт. Но убеждения формируют нашу жизнь даже сильнее, чем факты. Оля просто хочет быть счастливой.

– Я тоже “говно”? - хотя бы нужно попытаться, – ты никогда не спрашивала, что чувствую я… Ты всё время говорила только про себя. Даже когда я читала тебе свои стихи, тебе было неинтересно.

– Потому что ты всё время молчишь, – она снова перебила, как больно, – Я не могу адекватно слушать твои стихи, потому что сразу загоняюсь. Это убивает меня. А ты всё время говоришь, что я замкнутая, но, по-моему, ты ещё более замкнутая, чем я. У тебя много знакомых, но не друзей. Ты никому не говоришь о том, что чувствуешь. Я надеялась, что если откроюсь тебе, ты откроешься мне.

– У меня был хороший друг, – слова прозвучали как режущий меч.

Этот взгляд… Он разочарованный? Даша снова молчит, думает. Смотрит на Олю, как на ребёнка. Как же это подбешивает. Почему она не воспринимает ей чувства и слова всерьёз? Она просто пытается понять, что происходит между ними. Что происходит с ней самой.

– Он мне не нравится, – бычок потушен и кинут в пепельницу, Даша снова подходит к кровати, – я боялась, что он помешает быть нам вместе. Может, это глупо… Но ты сама решила, что с этим делать. Я ничего не просила.

Снова отошла, подошла к столу, стала рассматривать лежащие на нём в беспорядке предметы. Сигареты, пепельницы, книжка Гёте, блокноты со стихами, ожерелья, беспальцевые перчатки, наушники, листки с заметками Нет, слишком хорошо. Всё говорит о деятельности, какой-то слишком живой силе. Даша отвернулась.

– Ты меня всё ещё любишь? – глаза не смели подняться и встретиться с взглядом Оли, смотрели в пол, она боялась ответа.

Оля сама не понимала, почему медлила. Почему ответить так сложно? Да, конечно, она любит… Но это очень больно. Она будто с каждым днём всё дальше уходила от своей жизни и отдавала её уже мёртвой художнице. Хочет ли она продолжать так жить? Нужно отвечать, иначе тревога превратится в панику. А может это всё можно как-то решить? Может, счастье ещё возможно?

– Я… Я вас любил, любовь ещё (возможно,

что просто боль) сверлит мои мозги.

Всё разлетелось к чёрту на куски…

– Оля… - для Даши это было похоже на издевательство.

– Я застрелиться пробовал, но сложно

с оружием. И далее: в виски…

– Оля, пожалуйста, прекрати!

Она замолчала. Слова стихотворения сами лились изо рта. Это издевательство, да. Но это и правда.

– Даш… Я устала так жить, – Оля наконец встала с кровати, подошла к Даше вплотную, – давай уже сделаем то, что хотели изначально. Мы уже насладились нашим счастьем и затянули с реальным делом.

– О чём ты говоришь? – Даша правда не понимала.

– О том, что ты мне предлагала. О пяти или больше этажах свободного полёта, которые окончат наши страдания.

Ужас. Это чувство охватило Дашу. Надежда на то, что счастье когда-то может быть достигнуто, окончательно покинула её. Глубоко в душе она надеялась, что они могут вытащить друг друга из этого болота. Всю свою жизнь она жила с ощущением глобального провала. И наконец увидела свет в лице Оли. Но, похоже, он был ложным. Похоже, жизнь действительно говно и ничего не стоит.

– Я люблю тебя, Даш. Если это единственный вариант, при котором мы сможем остаться вместе, то пусть будет так, – руки Оли захватили Дашу в объятия.

– А каков другой вариант? – голос девушки задрожал.

– Я не хочу других вариантов.

Без Оли эта жизнь станет совсем невыносимой. Это произойдет в любом случае. Будет Даша одна или вместе с кем-то. Пусть лучше уж вместе. Это хотя бы будет романтично. Даша положила свою ладонь на голову девушки. Слёзы постепенно уходят.

– Закончим дела и сделаем это. Завтра или послезавтра. Я знаю один недострой, где красиво садится солнце. Хорошо?

– Прекрасно, – Оля чуть отодвинула голову Даши, чтобы видеть её лицо.

Какое же оно у неё красивое. Как сладки её губы в поцелуе…

***

Мир на поверхности был совсем иным, нежели она помнила. В первую очередь, ветер. Сильнее обычного, холодный и колкий. Слабое, поблекшее солнце, которое не греет. Природа взяла своё - что было садами, стало дикими чащами. Острова плавали в воздухе сами по себе, ибо паутинные мосты были разрушены. С неба по неизвестной причине падал белый пепел. Всё казалось усопшим.

Княгиня медленно переставляла ноги по земле, волоча за собой Шахматный меч и непонимающе осматриваясь вокруг. Что здесь произошло? Что могло случиться? Смутное ощущение тревоги снова появилось в душе. Медленно и тупо она направлялась к Подзвёздному дворцу. Только один человек мог объяснить ей ситуацию. Человек, которому она всегда доверяла безмерно. Королева. Но там ли она сейчас?

Голова заполнялась, как чаша ядом, дикими мыслями: она причастно к этому. Пока этому нет никаких подтверждений, но есть нарастающее чувство не вины, нет, – ответственности. Но даже так Княгиня чувствовала себя спокойно и уверенно. Если будет нужно, она примет все последствия.

Обычно путь до дворца, как и в любую точку Осколков Высочайшей горы, был приятным и лёгким. Но сейчас приходилось ждать, когда острова будут пролетать рядом друг с другом. Прорубать себе путь сквозь заросли Шахматным мечом. Делать костры, вздыхать, когда остров, на котором ты сидишь, движется в противоположном от цели направлении. Утопия превратилась в насмешливое испытание. В пересобирающий себя лабиринт без стен. Даже неизвестно, стоит ли Подзвёздный дворец на своём прежнем месте.

Это путь в никуда. В темноту неизвестности. Пустая, пропащая прогулка по полю без тропинок. Рядом постоянно слышно, как кто-то ползёт, клюёт, журчит, шуршит листьями - живость существовала, но не показывалась. Она была похожа на раздражающую галлюцинацию. Но не было испуга, Княгиня продолжала свой путь, стряхивая белый пепел с лица.

Чем дальше, тем яснее становилось: земля носит в себе порчу, отпечаток ведьмовства. Проклятия, разрушающего эти земли и отравляющее жизнь вокруг. Но этого не может быть. Просто не может… Королева бы такого не допустила. Эта мысль была чёткой и неоспоримой. Даже не смотря на то, что знакомые земли предместий Подзвёздного дворца являлись перед ней с увядшей травой и чёрной землёй, подобно той, что была у Бездны. И чем ближе раньше был остров, тем больше сомнений он наводил на разум. Наконец, спустя долгие скитания, Княгине открылся вид на дворец, увитый ныне увядшей омелой. Теперь их разделяет только широкий ветхий мост из древесины.

“Раньше, здесь всегда был свет…”. Бывшая паломница застыла в опустошении духа. Последние надежды были разрушены. Дворец без крыши, стен и дверей, над которым даже днём сияют звёзды. Сияли. Висящие в небе на разных уровнях деревянные платформы-комнаты, будто выросшие естественно, украшенные зеленью. Заросли. Доски сгнили, повсюду видно запустение. Всегда горевшие свечи - потушены. Ни одного ворона вокруг. Подзвёздный дворец постепенно умирал, его части разлетались вокруг.

– Вас давно здесь не было Княгиня, – голос прохрипел сзади.

Испуг, быстрый поворот. Моментально вынутый Шахматный меч застыл в воздухе перед Старым Вороном. Дряхлым, больным и озяблым существом с раненым крылом. Но вороны не говорят. Они слишком мудры, чтобы говорить. Что происходит?

– Вороны покинули эти места, – отвечал Старый ворон на незаданный вопрос, – отчаяние Королевы-Ведьмы уничтожит Осколки так же, как уничтожило Высочайшую гору в первый раз.

Птица взмахнула крылом, стряхивая навалившийся на тело белый пепел. Ворон не смотрел на Княгиню. Его угрюмые гордые глаза озирались вокруг, будто пытаясь запечатлеть что-то недолговечное, но прекрасное. Что он имел в виду? Почему назвал её обожаемую Королеву – Королевой-Ведьмой? Нет, это невозможно… Нет, почему — почему это случилось? Княгиня не могла осознать и принять случившееся. “Вас давно здесь не было, Княгиня”. Но как долго? Она не представляла – слишком много времени пройти не могло. Ведь девушка даже не постарела… Плечи опущены вместе с мечом. Потупленный взгляд впивался в землю, пытаясь уложить всё в уме.

Почему Королева сдалась? Какую боль она испытывала ранее и испытывает сейчас. Эти вопросы будто били её по лицу. Чувство вины охватывало её разум своими щупальцами и восседало на мозгу, как на троне. Теперь не было сомнений. Это всё она. Бывшая уверенность в готовности принять последствия сменилась страхом. Нежеланием видеть расстроенную, разочарованную любовь из прошлого, ожидаемой болью от сыплющихся проклятий с её уст. Княгине не хотелось испытывать этого, но это было уже неизбежно. Она должна пойти навстречу судьбе, которую сама себе выбрала. Столкнуться с её ударами.

– Идите, Княгиня – пробуждающий неприятный хрип – мне не для кого хранить более слов, но мои вам сейчас не нужны. А Королева-Ведьма ожидает вас уже несколько десятилетий. Вам есть, что обсудить.

Ворон не повернулся в её сторону. Она до сих пор не могла осознать происходящее, чувствовала слабость. Княгиня шла в потуплённом состоянии, даже не смотря под ноги на опасные щели в мосту и лестницах. Её взгляд был сконцентрирован на самой высокой платформе. Той, на которой расположилась беседка из белого клёна. Где горел единственный слабый огонёк в этом месте.

***

Не отвечает. Два дня уже. А в сети была… Стакан опустошается до дна. Горькое, как надо. Надо покурить. Дверь бара захлопнулась чуть не прижав подол пальто Димы. Стужа-сука. Уже чувствуется ледяное дыхание зимы. Конечно, как бы оно не чувствовалось, лёгкий снег валит с неба и налипает на уличную грязь. Ладно, хоть солнечно пока. А вот дешёвая зажигалка никак не хочет давать огонь.

Как же встретиться? Надо ведь обговорить вопрос, а то без разрешения нехорошо. Наконец затянулся, хорошо. В Ульяновске живёт около шестиста тысяч человек. Творческая тусовка здесь узкая, сравнимая с населением большой деревни. Встретить знакомого, просто идя по делам, – обыденность. Подошва купается в лужах, волосы мокнут, под пальто только рубашка. Ничего, пока терпимо, можно даже прогуляться. Только куда идти?

Фотограф всё ещё не представлял, где сейчас можно найти Олю. Чёрт побери, всё уже сделано, проект готов, осталось его только представить широкой публике. Что он отмечает тогда, если не может делать это со спокойной душой? Какова вероятность… Может она равна проценту алкоголя в выпитом пиве? Глупая мысль. Надо взять второй стакан. А ведь он шёл просто проветриться, подумать. Но как тут думать, когда ответ ждёшь уже неделю. Так каков шанс встретить Олю сегодня вечером?

Зашёл обратно, сел за стойку. Откинулся на спинку деревянного высокого кресла. Надо продумать план действий. Вокруг играла музыка, знакомые лица пили в антураже славяно-языческого бара

– Катя! Дай ещё гречишного, – кинул фразу барменше в дальнем углу.

– Секунду! – подошла, приняла оплату, – а ты сегодня больше, чем обычно, пьёшь. Деньги появились?

– Ты недооцениваешь мою финансовую грамотность, – принял стакан в руки, чокнулся со знакомым издалека, – я отмечаю.

– Повод? – села неподалёку.

Только бы не начала спрашивать про “Невыразительные порезы”. Дима сделал намеренно долгий глоток, думая, как ответить. Барменша Катя была одной из моделей в переосмыслённом проекте.

– Закончил большое дело, – завуалировал, но не соврал, – теперь думаю, как связаться со знакомой, с которой его начинал.

– А как же… – её окрикнул другой бармен, новый заказ, – так я не закончила, сейчас вернусь!

Эх, блять. Наверное, стоило спросить у Оли всё сразу, как эта идея пришла в голову, но пришла она уже после ссоры. Большой фотопроект… Какой смысл ради одной коллаборации так заморачиваться – обустраивать локацию, подбирать костюм, писать сразу несколько стихов к разным фотографиям? Выхлоп околонулевой. Поэтому некоторое время побыв в забытье, он всё перепридумал. Много моделей, разные локации, костюмы, свет и цвет, стихи нескольких поэтов к целой пачке фотографий. Но центральный образ, конечно, сохранён за Олей. Осталось только обсудить это с поэтессой, а то начинали же они делать всё вместе. Дима достал печатную версию.

“Невыразительные порезы” выглядели как небольшая книжка альбомного формата, с твёрдой обложкой и качественной бумагой. Открыл на странице с Олей. Знакомые фотографии. Рядом стих:

Ветер чёрной песней вьётся,диких слов её никак не разберу.Сны закончились в колодце,ветви в окна тихо бьют беду.

Ночь обманом ходит по умам,душу на цепях ведёт к весам.Сердце бьётся в тишине,ты скажи: когда и где?

День и ночь – в ушах набат,шью костюм – покамест, маловат.Гостя жду у сломанных ворот.и страшусь, что не придёт.

Нормальные же стихи, даже хорошие, по его мнению, – чего она переживает? Может Даша говорит ей… А, впрочем, похер, её дело. Пройденный этап. Дима отошёл от этого. Со своей болью он справился, нашёл свою компанию, в которой был принят. Душа была спокойна. Теперь гложило другое чувство: затхлось и обыкновенность существования. Слишком спокойное течение жизни. Глупо, но хотелось снова каких-то страданий, сильных эмоций, какого-то катарсиса из прочитанных им греческих пьес. Но, в целом, Дима доволен тем, как всё есть сейчас. Только вот этот вот сраный проект!

– Это что – фотки?! – вернулась барменша, сразу устремив взгляд на альбом, – ты говорил, что они не доделаны!

Каждая из моделей уже раз пять точно спросила: когда можно будет увидеть фоткт. Дима всё медлил. Блин, это же большой шаг в творчестве и для него, и для Оли. Почти новая жизнь, но ей мешает такая глупая ситуация.

– Да, это они. Можешь посмотреть, – перевернул книжку и подвинул к Кате, – выйдет скоро.

– Когда? – оторвала взгляд от фотографий, моментально и пытливо, – уже два месяца прошло.

– Такое долго делается, знаешь ли, – люди порой не понимают, что это непростой процесс, – я эти два месяца только и делал, что ночами обрабатывал фотографии, а потом ещё верстал сборку, чтобы это всё красиво оформлено было ещё…

Запнулся. Всё равно это оправдание. Проблема-то совершенно не в этом. Сделал ещё глоток.

– Это не говоря уже об остальном. Теперь надо только поговорить с Олей.

– Так а чо вы не говорите? – непонимающая, иронически недовольная гримаса, – что мешает?

– Мы несколько повздорили, – Дима не видел смысла скрывать.

– Так встретьтесь и помиритесь.

– Сначала бы встретиться, а то она хуй знает где, – через силу залпом допил пиво, – Спасибо за выпивку. Потом напишу.

Дима положил альбом обратно в сумку, рядом с фотоаппаратом. Надо тоже начинать пить дома и реже, как Оля, там вопросами никто не настоебенивает. Разворошила Катя и без того беспокойное гнездо в голове. Домой фотографу не хотелось, там срач. Куда теперь идти? Где искать эту Олю? Снова закурил.

Солнце ещё не село, но скоро будет закат. Снег всё ещё падает. В этом можно даже отыскать что-то красивое. Особенно, если использовать правильные настройки в камере. Неподалёку есть заброшка, на которой он не бывал, но много о ней слышал. Там можно попробовать сделать пару снимков. Там когда-то хотели делать и “Невыразительные порезы”... В конце концов, не зря же он фотиком сегодня рискует, ходя с ним по скользким улицам.

Главное не упасть. Только бы, блять не упасть. Под ногами непонятно что, – не стоило в школе всё таки забивать на нормативы по прыжкам. На улицах уже никого, стрёмно. Ни чёрта, ни ангела – только голые деревья, отражение лучей в лужах, тихий ветер, гнавший падающий снег, разваливающаяся историческая застройка, сигарета в зубах и свои мокрые ноги.

Ну душе снова нарастала пакость. Шаткость заполняла тело. Что-то должно произойти. Это чувство было и раньше. То усиливалось, то утихало. Сейчас Дима просто осознал, что испытывает это. А раньше не замечал. Он вошёл в пустой двор недостройки. Здесь должно было быть двадцать этажей, но построены всего тринадцать - и те без окон, голый бетон. Даже в таком виде она страшно нависала над всем остальным районом из маленьких частных домишек и ларьков. Жизнь должна скоро рухнуть, либо прийти к новым вершинам. Невидимое распутье, как у этого здания, только без участия коррупции. Вошёл внутрь, включил фотоаппарат.

Встрепенулся. Только в относительном тепле Дима понял, что уже немного замёрз. Стряхнул с себя снег, вытер мокрое лицо. Вокруг строительный мусор, вроде досок, оставленной краски, иногда инструменты и мешки с песком. Мда, прямо бери и сам достраивай. Фотограф, держа наготове своё орудие охоты, акуратно поднимался по лестницам без перил, от этажа к этажу. Везде одна и та же картина. Увеличивается только опасность от падения, при хождении по деревянным балкам. Иногда он заходил в какие-нибудь квартиры. В них царила картина несвершившейся жизни: подготовки к тому, чего уже не будет. Там встречались порой занятные граффити, но чаще похабщина и тоже небезынтересная. Когда ей была исписана вся стена, то это выглядело словно наскальная летопись всех произошедших здесь низостей.

Из комнаты с одной из таких летописей Дима вышел на балкон. Постоял, полюбовался в тишине на вид, закурил. Фоткать его не стал, ничего особенного здесь нет. Хороших снимков он уже наделал. Некоторые и правда неплохие.

Настроение даже улучшилось. Дима закрыл глаза. Звуки ветра, продувающего здание, тление сигареты, шорохи, обрывки чьих-то фраз с верхних этажей – всё это, говоря торжественно, возвышало душу. Обрывки чьих-то фраз… Каво?

Фотограф открыл глаза. Послышалось? Нет, снова неразборчивый разговор, откуда-то сбоку. Женский голос. Дима стал искать глазами – неясная фигура стола на последнем, открытом этаже, ставшим крышей. Два голоса. Автоматически достал камеру, посмотрел в видоискатель, увеличил изображение… Сработал рефлекс - палец сам нажал кнопку затвора. Щёлк.

Даша стояла у края последнего этажа, опершись на парапет. Длинное коричневое пальто, под ним довольно простое чёрное платье. Взгляд прикован к пропасти этажей, что оканчивается чистым снежным полотном. Ветер треплет мокрые от снега голубые волосы. Она представляла это совсем не так.

Они действительно хотят это сделать? Вздох. Почему, когда они уже почти дошли до конца, всё выглядит так глупо и нелепо? Даша посмотрела в сторону. Чуть поодаль, боясь подходить совсем к краю, ёжится от холода Оля. Курит с нервным лицом. Синяя лёгкая куртка, совсем не по погоде. И шапка какая-то у неё дурацкая… Пусть она уже что-то решит, а это надоедает.

– Перед тем, как… – Оля замялась, приложила руку к лицу и сделала затяжку, – ты сама, точно этого хочешь?

Прошла почти неделя. Голова, по крайней мере у Оли, с тех пор охладела, как и сама погода. Стало страшно. Это действительно нужно? Но ведь они уже дали обещания, прозвучали такие красивые слова. Отступление казалось слабостью. Но лишать себя жизни тоже будет глупо. Хотя перед кем и за что стыдиться?... Нужна уверенность – неважно на что из этого, но её не было.

– Да, – Даша соврала, она не знала, – даже если сейчас у меня есть сомнения, то потом я снова захочу этого. Зачем возвращаться на круг?... Ты не передумала?

– Я… Я не знаю, я не уверена, – она не хотела разочаровывать девушку, – мне нужно чуть-чуть подумать. Прости меня, пожалуйста, прости.

Голова у Оли шла кругом. Голос сдавился и, кажется, подступали слёзы. Она не хочет подводить в последний момент, оставить Дашу одну. Что за ужас вообще происходит? Ноги трясутся, она села на бетонный блок неподалёку. Как до этого дошло? Паника. Даша смотрит. Смотрит с усталым и жалостливым взглядом. Не-нет-нет, только не так… Это всё неправильно.

Какая нахуй разница, просили его вмешиваться или нет? Пыль под ногами Димы взлетала вверх. Они и не попросят, прыгнут просто и всё. Фотограф бежит на верхние этажи – совсем недалеко, но на счету каждая секунда. Так что похер на то, как это выглядит со стороны. Дима себя особо хорошим-то человеком никогда и не считал.

Чуть не провалился в проём между этажами на лестнице, поскользнувшись на мокрой подошве. Может, в другой раз он бы испугался, но сейчас об этом некогда думать. Сейчас – если он переживает, то он имеет право попробовать. Если его прогонят с позором, то стыдно не будет.

Не стыдно переживать за близких людей и совершать при этом ошибки. Добежал до входа на крышу, дикая и ужасная одышка. Похер. Разговор девушек стал различим. Уже хотел подбежать к ним… но какое-то чувство остановило. Мысль, о том, что может быть дальше, о том, пугает его… Он не решился подойти.

Что теперь? Рука потянулась сама потянулась к камере. Зачем?.. Может, чтобы запечатлеть нечто безумное и потому сакральное. Сел у края выхода в тени, прижавшись к стене. Тут их даже видно. Щёлк.

Девушки стояли молча.

– Ты же знаешь, Оль, я никогда просила тебя идти за мной, – Даша села на парапет, спиной к пропасти, – Но без твоей помощи я, наверное, могла бы и не дойти до цели…

Художница отвела отстраненный взгляд. Что она имеет в виду? Оля не может нормально думать, сердце стучит слишком быстро, мысли бегают в разные стороны. Даша видела это, но думала не об этом. Настроение становилось всё хуже и хуже.

– Пожалуйста, не заставляй меня снова метаться, – Даша скривила лицо, – просто реши уже, скажи что мне делать.

– Ты хочешь, – слёзы полились незаметно, Оля протёрла мокрую холодную щёку, - чтобы я сделала выбор за тебя? Почему ты – сейчас – перекладываешь ответственность?

Разум стал понемногу проясняться, отдельными моментами, не охватывая всю картину, а лишь её часть. Ту, где они просто спорят, но не готовятся совершить совместное самоубийство.

– Ты постоянно это делаешь, нет? – натянутый смешок, – ты всегда подстёгивала мою неуверенность к реальному действию. Всегда додумывала за меня то, насколько мне плохо.

– Я не… я не хотела этого, прости, – поэтесса осторожна начала подходить ближе, боясь сделать что-то не так, – я никогда не хотела тебе зла… Прости! Прости меня, я не думала, что это влияет так!

– Пожалуйста, Оля, хватит, – неожиданно ласковый шёпот, – я тоже ослепла от нашей любви, я тоже виновна перед тобой.

Даша перехватила её руки и чуть повисла в воздухе. У Оли перехватило дыхание, она не решилась продолжить. Голубые волосы её девушки повисли вниз и теперь ещё сильнее развивались по ветру. А сама она смотрела на Олю снисходительно и нежно, ожидая её действий.

– Даш, всё это ещё можно решить…

– Можно, – тихий, как молитва, ответ, – но я устала, я не хочу. Сейчас я начну падать вниз, а ты можешь либо полететь со мной, либо отпустить меня. Ты должна решить.

– Стой, нет, давай поговорим! – Оля не была готова к такому выбору.

Щёлк.

Дима небрежно откинул камеру и бешено побежал к краю крыши.

***

– Моя Королева… Я вернулась.

Доски беседки из белого клёна проскрипели под ступнями Княгини. Гнилые, чёрные отсыревшие доски чуть не разваливались под её шагами. Шахматный меч оставлял за собой острую линию. Сквозь ажурную крышу, выполненную под паутину, продолжал падать пепел. Рядом, на маленьком столике, стояла догорающая свеча, сейчас же потухшая.

Какое у неё изнемождённое тело… Иссохшая бледная кожа, худоба до костей. Белесые седые волосы были лишь тенью своего некогда живого и горящего алой краской прошлого. Королева-Ведьма с лёгким шрамом на лице ютилась на ветхом кресле, облепленного ветвями белого клёна. Они же обвивали тело, слабое и желавшее этого, превращаясь с ним в единое целое. Нет, она не постарела, но и уже не была молода.

– И теперь ты довольна? – первые хрупкие слова после стольких лет молчания посыпаны обидой и болью.

– Я… – чувство стыда сдавливало горло, – я чувствую себя лучше, но я не хотела… Как вы, моя Королева?

Княгиня отвела свой взгляд. Нет сил смотреть на её лицо… Ведь это несправедливо. Княгиня не должна чувствовать вину за то, что другим не по нраву та тропа в жизни, по которой она идёт только одна. В конце концов, Королева должна была принять чужое решение, проявить уважение к её свободе. Но ведь Королеве больно от этого выбора, она страдает от действий Княгини. Это просто подло…

– Как я… Сначала рыдала, билась в истерике, когда ты покинула меня – хозяйка Подзвёздного Дворца начала медленно подниматься кресла, разрушая ветхие ветви белого дерева с громким хрустом, – ежечасно металась от отчаяния к гневу. Но мои силы истощались всё больше и больше, – она поднялась на ноги, несколько сутулясь и качаясь от слабости в ногах, – Паника прошла, но боль оставалась прежней…

Мышцы лица Княгини подёргивались от напряжённости мыслей и нарастающего страха. Каждое слово било по душе как капля по спокойной воде, вызывая волну сомнений.

– Я начала ведьмовать, пыталась переворотить мир и разворошить бездну. И впустила её в остальной мир. Я стала Королевой-ведьмой… из-за тебя. Мир стал чахнуть, а тебя я так и не нашла, – накопленные за долгое время слова отзывались злостью, тихим эхом разносились по Осколкам Высочайшей горы, оставляя разрезы и трещины в камнях и островах, – Я не могла простить тебя за это. И не могу простить до сих пор. Почему ты ослушалась меня, Княгиня?, – перешла на крик, – Что ты нашла там, чего не смогла дать тебя я?!

Взгляд Княгини всё ещё был направлен в сторону от лица Королевы-Ведьмы. Всё ещё не могла ответить, переводила дыхание и собиралась силами. А в этот момент краем глаза видела, как уже и так полу-разрушенный мир трясётся по настиком гнева её владычицы. Неутешительная мысль.

Королева – источник катаклизма.

– Впервые за долгое время, – повернулась к бледному лицу, по которому текли слёзы, – я почувствовала, что принадлежу сама себе, а не кому-то другому. Я наконец узнала что-то, кроме вас, Королева. И это было прекрасно… до того момента, пока я не увидела, что с вами стало.

– Я не могу без тебя, Княгиня. Ты единственная, кто у меня остался, – она дала волю слёзам, – Наше счастье могло быть вечным, почему оно не нужно тебе?

Руки девушек легли на спины друг друга. У Княгини не было правильных чувств для этого момента. Ни счастья, ни горя, полной вины, ни решимости для спора. Лишь всецелое сожаление, не о содеянном, но о сложившемся. Без слёз. Сожаление о том, что она не может отпустить свою Королеву-Ведьму, как бы ни хотела.

– Мне грустно от того, как вы относитесь ко мне, – тихо на ухо продолжила Княгиня, – От того, что вы не можете быть счастливой без меня. От того, что не могу спокойно принять ваши страдания. От того, что вы держите меня и мне так нравится это.

Сзади слышался хлип. Княгиня прислушалась к нему и слаба ухмыльнулась от того, какая шалость ей пришла в голову. Она вынула Шахматный меч, перевела его за спину Королеву, чтобы видеть своими глазами. Её любовь не отреагировала, только продолжала сжимать Княгиню сильнее. Это может и не сработать, но… Но должно. Это нужно сделать - сейчас или уже никогда.

– Однако, признаться честно, – Княгиня поднесла острие меча к вене другой руки, – я не смогу так жить. Я слишком полюбила свободный полёт, чтобы снова лезть в пусть и в золотую, но клетку, – из ровного надреза по чистой коже начала струёй литься кровь, – поэтому, моя Королева, пока мы так счастливы…

– Пусть так, – Королева проронила согласие сквозь выдох.

Яркая кровь падала на доски из белого клёна и под ногами зарождалось пламя. Оно быстро расползалось по сухому дереву, охватывая пространство вокруг смирившихся с судьбой девушек. Княгиня думала о том, как ложно обманывала себя надеждой на новую жизнь. Королева повторяла про себя, что не могла иначе, что хотела бы всё исправить, но не в силах. И даже воздух вокруг них поджигался и огонь распространялся во все стороны Осколков Высочайшей горы. В последний раз Княгиня сказала на ухо своей погибельной любви, что она не виновата. Что, в конце концов, каждый сам делает этот выбор.

Они погибали вместе, не чувствуя горящих тел, не думая о них, не замечая, как жизнь уходит из них. С ними в разростающемся бурей пламени погибали и Подзвёздный дворец, и острова вокруг, затем и острова дальние с садами кущами, и Старый Ворон, ожидавший такого конца, но опечаленный им, и поместье Княгини с колосистыми полями, где они когда-то играли в шахматы… Осколки Высочайшей горы превратились в безлюдное место с парящими в воздухе камнями, лишь на которых и были запечатлены вечные тени бывшей жизни.

***

Она не отводила взгляда от своей ладони. Только что в ней была другая - такая тёплая, с тонкими пальцами, на одном из которых было серебряное кольцо. Как будто мгновение назад. А теперь лишь тишина…

За миг до того, как она отпустила руку, в голове пронеслись бесконечные воспоминания – о том, что ещё не случилось, но вполне может. Столько удивительных и счастливых моментов. И девушке не хотелось их потерять.

– Оль, надо идти, – неизвестный голос заставил пробудиться.

Девушка обнаружила себя сидящей на коленях посреди всё той же бетонной плоской крыши. Тело изныло от боли и замёрзло, чувствовалась лёгкая тошнота. Всё это она почувствовала только сейчас. Напротив неё сидел Дима, положив руки на колени. Смотрел на неё потерянным и печальным лицом. Курил. Откуда он здесь? Сколько прошло времени?

С большим трудом поднялась на ноги. Чуть не упала, все конечности дрожали и еле передвигались. Уже вечереет, от солнца остались только слабые и немногочисленные лучи. Снег больше не падает. Даша… Страшно произнести даже про себя.

– Оля, – у него поникший голос, – я рад, что ты жива.

– Пока не уверена, что тоже.

Девушка подошла к краю и опасливо наклонилась, чтобы увидеть всё своими глазами. На заснеженном белом полотне лежала смутно различимая фигура мёртвого тела, окаймлённая ярко алой, продолжающей разливаться в стороны, кровью. Голубые волосы лежали вокруг головы. Конечности были сломаны, из некоторых торчали кости, а прекрасная длинная шея, которую она так любила целовать, была свёрнута. Оле стало плохо, она отвернулась и снова села на пол, опершись спиной на парапет и закрыв лицо ладонями.

– Ты не виновата, она сама сделала этот выбор… – Дима встал рядом.

– Можно сказать, я её подтолкнула…

– Ну…

Парень сделал последнюю затяжку и бросил окурок рядом, посмотрел в сторону, на горизонт. Положил руки в карманы и потоптался на месте. В кои-то веке он знал, что хочет сказать. Но это могло сделать ещё хуже. А впрочем…

– Может и так, – положил руки на парапет, достал две сигареты, – Мы с тобой, она тоже, вообще, не самые хорошие и удачно слепленные люди.

Фотограф сел рядом. Передал сигарету и закурил сам. Сделал долгую затяжку.

– Можно страдать от этого, прыгнуть с крыши, как Даша… А можно принять и жить дальше. Я сделал так. И мне стало легче… Полность хорошим быть нельзя – это обман и гордыня.

Оля не ответила. Её не было плохо. На душе повисла тягостная пустота. И даже она не была достаточной, чтобы отдаться ей и просто лежать на земле, дожидаясь случайности судьбы. Было холодно и находиться здесь не хотелось. Слова, что говорил Дима, были правильными и разумными. Но не помогали.

– Слушай… Я хотел рассказать, чтобы ты сама решила.

– О чём ты?

– Я всё видел. Я мог в любой момент подойти и попытаться остановить вас. Но сознательно этого не сделал.

– Ничего, Дим, я тоже.

Докурили молча. Закатные лучи уже не покрывали собой крышу недостройки. Стали слышны звуки мигалог вдалеке. Парень поднялся на ноги и отряхнулся.

– Надо идти, Оль, – он повторил и посмотрел на всё так же одинокое мёртвое тело вниз. Он боялся, что кто-то уже заметил его и вызвал полицию.

– Если это менты, то лучше бы я прыгнула, – девушке не хотелось сталкиваться с последствиями сейчас.

– А почему не сделала этого?

– Потому что не смогла сдаться, – щелчком кинула окурок в сторону, – Пойдём.

Ей захотелось заплакать от жестокости собственных слов.

В следующий раз они встретились только на похоронах, уже через неделю. После всех разборок с полицией, всего вранья и разговоров с родственниками. На кладбище, в тихую, безветренную погоду. Снег уже успел покрыть собой всё пространство вокруг. Людей было не так много. Заплаканная мать, какие-то её подруги, друзья и некоторые родственники. Вид у них был отрешённый и чем-то недовольный.

Фотограф подошёл к Оле, стоящей у самой могилы без креста в чёрном пальто, и протянул ей конверт.

– Я записалась к психотерапевтке. Довольно дорого, – повертела бумагу в руках, – Позавчера была в первый раз.

– Помогло?

– Мало. Ты как?

Они сели на отдельной от всех лавке. Было неловко. Смотрели на портрет Даши, выставленный у могил. Совсем неживое, школьное фото. Оно ни разу не передавал всего, что в ней было. Её красоты ума и тела, её боли, полная суть которой так и осталось непознаваемой для Оли.

– Пойдёт. Думаю, может, выставку организовать, – он опять закурил, – Хорошо бы было в следующем месяце. Сон странный снился ещё.

– Мне тоже… Дим, мы можем “Невыразительные порезы” посвятить Даше? – она боялась, что это слишком.

Дима сделал затяжку, помедлив с ответом.

– Думаю, это хорошая идея.

Она открыла конверт дома, сев за столом у окна, когда на улице начал валить снег. В нём была фотография. Даша держит её за руку и уже готова упасть. Её последнее фото… Как она не заметила, Боже! Боже, она улыбалась в этот момент! Стоило всего лишь не отпускать её и самой кинуться на пол, чтобы удержать! Всё можно было предотвратить… Стало плохо. Девушка отложила фотографию, обронив её в конце.

Рядом лежал блокнот. Поэтесса неуверенно открыла его на последней записи. Наверное, она всё таки благодарна. Благодарна за всё, что было с ней. За то, что она познала этот аспект жизни и пережила произошедшее.

Как будто оно должно было случиться именно для этого. Для того, чтобы Оля увидела ужас смерти и обрела радость жизни. И хотя последнего было совсем мало, теперь всё не выглядело бессмысленным. Есть цель, к которой можно стремиться. Пусть движение идёт медленно, но ведь что-то уже достигнуто.

Сегодня строчки выводились с удовольствием. Снова долго, снова мучительно и плохо, но без ненависти. И где-то в глубине души, девушка была рада, что смогла отпустить свою больную любовь.

КОНЕЦ.

Первое, о чём я подумал, когда девушка друга предложила приехать к ним в Питер сюрпризом на его день рождения, было – я смогу посетить его могилу на Северном кладбище. Говорить с людьми, судьбы которых связаны с моей лишь прошлым, было не о чём. Настоящее не вызывало восторгов: всё новое, что выходило из под пера, казалось слабым и скучным и приводило в уныние, от которого не спасала даже насыщенная яркими событиями жизнь. Радовали только читаемый ныне Толстой и старые вестерны, но оба заполняли только ночь. Мне казалось, я вышел на своё “плато”, ниточки к выходу с которого тянулись к мёртвым, но к не живым.

Самокрутка намокла под дождём, сзади окликнул знакомый женский голос. Но громче в голове, заевшись, звучали строчки Мандельштама:

Петербург! У меня ещё есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

***

Вход на кладбище представлял собой тёмный пустырь: парковка без единого фонаря и деревца вокруг, разметки нет, на краю старое здание неясного назначения и покосившаяся, поломанная железная ограда вдоль границы. На входе истёртая табличка с указанием времени работы, судя по которой место уже закрыто. Ворота, слава богу, распахнуты.

– Не потеряться бы, у меня зарядка почти на нуле, – мой спутник наконец подал голос.

Почти всю дорогу с Герой мы ехали молча, на его машине, и я полностью отдался чувству предвкушения встречи с покойником, слушая саундтрек Disco Elysium. Под конец пути даже забыл, что у друга, вообще-то, сегодня день рождения и вспомнил об этом, только когда полез включать фонарик на телефоне и увидел дату, после чего сразу же взглянул ему в лицо. Гера, видно, боялся пристанища мёртвых, но я никогда не замечал, чтобы вместе с тем он имел какие-то воодушевляющие планы на жизнь. На секунду это вызвало во мне удивление: что ему терять, за что цепляться? Мне не было бы обидно, если даже нам пришлось остаться здесь хоть на неделю. Дорожить особо нечем. А тут, казалось, я могу искать вечно.

– Не дрейфь, пенсионер, щас место тебе подыщем, – мы прошли внутрь тьмы могил, ища нужный путь лишь по фотографии карты, так как связь здесь сразу пропала.

Мне чувство страха перед кладбищами не знакомо. Может, потому что большая часть воспоминаний далёкого детства – чьи-то похороны и поминки в разных деревнях. Пока взрослые говорили между собой, пили водку и закусывали всегда обильно накрытым столом, я гулял меж надгробий, рассматривая имена, даты и фотографии. И много думал о том, как прошла жизнь так по-разному погребённых людей. Памятники каменные, упавшие гнилые кресты, ухоженные цветники, грязные гранёные стаканы.

Я искал похожие приметы вокруг, всматриваясь в мирно лежащую на камнях тьму, проводя пальцами по заострённым железным листьям чёрных оград, фонариком освещая не дорогу, а странные, непонятные мне религиозные сооружения, с которых уже слезала краска, пытался подобраться поближе к воронам, расклёвывающим оставленные конфеты, чем нехотя их спугивал. А Гера шёл впереди, делая небольшие отрезки быстрыми шагами и останавливаясь, чтобы дождаться меня. Его взгляд был сосредоточен на листве деревьев и поворотах дорог. Он всматривался меж стволов, стараясь и боясь увидеть фигуру человека – чужого, пугающего незнакомца. Вслушивался в любой непонятный звук, чаще всего оказывающийся скрипом верхушек хвои, что тряслись под холодным порывистым ветром.

– Может пойдём? Вряд ли найдём и погода ужас уже, – он сделал очередную попытку.

– Да мы тут даже полчаса ещё не находимся... Ладно, давай быстрее дойдём, – я бросил любоваться местными достопримечательностями и мы отправились прямиком до нужного места, уже без остановок.

Шли молча. По длинной, уходящей в горизонт, будто просёлочной дороге, длящейся непрерывной ровной линией. Вся эта организованность, какое-то чужеродное смерти планирование расстраивали. Мне нравится, как на провинциальных кладбищах могилы словно сами выстраиваются в улицы и переулки, создавая, парадоксально, очень живое пространство. Радовали только далёкие голоса диких животных и бьющий прямо в лицо своим дыханием ветер, доносивший из ночи шорохи потустороннего мира. И всё таки я ощущал то необходимое родное чувство радостного умиротворения.

– Что ты чувствуешь на кладбищах? – спросил я у Геры, чтобы развеять испытываемую им, как мне показалось, неловкость в тишине.

– Тревогу.

– Почему? Мы же на Воскресенском некрополе почти неделю фильм снимали, тоже допоздна там были.

– То по делу было, с оборудованием и командой… Влад, свети на дорогу, пожалуйста. А щас мы одни, неясно куда и зачем идём.

– Ничего, это ж Петербург, скажем, что закладку искали.

Мы снова умолкли на длительное время. Никто не знал о чём говорить, но, правда говоря, никто и не хотел. Я и раньше думал об этом, а теперь просто снова получал подтверждение: моему другу очень важно ощущение твёрдой ноги, почвы под ней – прямого и ясного пути.

– Гер, мы можем срезать, здесь есть путь, – я уговаривал его, как сам уже сделал, перепрыгнуть небольшой искусственный овраг, разделявший участки кладбища.

– Давай по нормальному пути, я не хочу по могилам ходить.

– Да между ними есть проход…

Остановился на полуслове. Спор по мелочам – унылое занятие. Всё равно ведь дойдём, а я не тороплюсь. Мы двинулись по одной дороге, но в жизни пути наши давно разошлись. Меня влекла неопределённость, потаённое и незнакомое. Как на земном пути, так в ожидаемой встречи со смертью. Хочется быть готовым – не завещанием, а стойкостью, отсутствием сожалений. Чтобы в конце пошли титры, как говаривал мой покойник. Уж он-то точно не горевал, хотя и не успел всего, что хотел. Пусть. Каждый день самурай должен представлять свою смерть, во всех подробностях и со всей болью. Меня сбивает машина – ткань кожи рвётся, хлещет кровь, ломаются кости и пронзаются обломками вывалившиеся наружу органы. Детальный план. Глаз протыкается стеклом, оно проходит через мозг и выходит наружу с обратной стороны. Кошмарный вид  горящего в пожаре тела, ощущается каждым нервом и переходит в предсмертный оборванный возвращением к реальности из воображения крик ворон на могильном пустыре.

Ты прикасаешься к железной ограде, всматриваешься в плохо различимые черты лица на выцветшей фотографии, читаешь имя и дату, разделённую длинной чертой, в которую уместилась вся чужая жизнь. Как она началась, чем была наполнена и почему оборвалась? Вереница иллюзий проносится перед глазами, оставляя острое желание воплотить эти фантазии в реальность. Разум просыпается ото сна и осознает своё физическое присутствие в мире, после чего вдруг одолевает голод, желающий распробовать этот самый мир во весь вкус.

– Может пошли назад? – страх смерти в лице Геры зовёт обратно, хочет сбежать, чтобы продолжить игнорировать сам себя.

Продолжить жить, не замечая течения времени, растворяясь в нём. Вернуться к привычному существованию, где царит спокойствие и уют, как в пансионате для пенсионеров. Внутри: по расписанию обильный, но ставший безвкусным от однотипности, завтрак, привычный, не требующий умственных изысканий, труд по желанию, развлекательная программа вечером из повторяющихся сюжетами фильмов, ужин с небольшой вариативностью бахвальства ради и крепкий сон, в котором мечты сливаются воедино с ностальгией. Только зашторь окно, где бушует никогда не прекращающийся ураган. Он сносит людей и здания, рвёт леса и саму землю на пополам, вздымает воды и пожары до небес. Но ты спи, мой старичок, у нашего здания фундамент крепкий. Спи и не беспокойся, не вспоминай о смерти – здесь ты её не заметишь.

– Вот указатель, вроде… – направил свет на убогонькую простую табличку, неровно воткнутую в землю.

– Это другой участок, – Гера перевёл мой взгляд на другой нумерованный столбец, – вот 5-ый участок, а вот 7-ой. Тут нет 6-ого урнового, он существует вообще?!

– Ну как платформа 9¾, где-то в пространстве между миров. Увидим урны – узнаем, пошли выше.

Для меня весь мир, моё самоощущение в нём, было неразрывно связано с умершим. Я делаю шаг по земле, ботинок увязает в мокрой почве, будто чья-то плоть прогибается под его нажимом. Повсюду разбросаны кости и кости мы подбираем взрослея. Наследуем мёртвым, отцам и матерям, всем, кто был нам дорог, они продолжают вечный путь, пока продолжаем идти мы. Их мысли и идеи накладываются отпечатками уже на наши души. Они не просят скорби, не жаждут вернуться.

Они ведут тебя дальше.

– Вот! – друг резко, каким-то радостным порывом, потянул мою руку. Перед глазами, в свете фонаря телефона, блестела белая урна на небольшой стеле. Рядом небольшой короткий мостик, ведущий к нужному участку, – пошли что-ли нужный год искать…

Я бы никогда не оказался здесь, оплакивая то, что было утрачено. Сюда привело меня не горе, а восхищение перед прошедшим. Благодарность. Если бы я желал вернуть минувшие года, полные ложного ощущения понятного счастья и единения с близкими, то погряз бы в унынии и любовь, тяга к жизни переменилась в свою тягость, слезливое бремя. Только это и страшно – не заметить, как сам начнёшь сожалеть и пройдёшь мимо того, что может дать тебе жизнь.

Печально, мой друг, что с тобой это, кажется, случилось.

Я всё думал об этом, пока мы шли и сейчас, когда мы ходим меж рядов, читая, как по списку exel-документа, имена обратившихся в прах. Из провинции вызвали знакомого клоуна, что должен вернуть тебя к жизни, развеять печаль покинутости и одиночества. Два месяца. Два месяца вы живёте в Петербурге, где контингент людей, что не чужды вам по взглядам и убеждениям, много выше среднего по стране. И вы продолжаете тосковать по провинции, где когда-то нас объединяло общее дело, полное склок и обид, о которых мы предпочитаем молчать и забыть.

Свой праздник жизни ты решил провести на кладбище с иным по духу человеку. Просто потому что его ты хотя бы знаешь, в отличии от чужого, пугающего города-незнакомца. Я будто нехотя веду тебя к твоей могиле. Самому грустно.

– Подожди, хочу поправить – заметил вылетевшую из рамки фотографию рядом с одной из могил, – вернём человеку его лицо.

Гера помог вставить намокшую глянцевую распечатку на положенное место. Нечто вроде возможности проявить уважение, солидарность с будущими соседями. Приятно сделать хоть что-то, пока сотый раз петляем возле одних и тех же надгробий. Даже похожей фамилии никак не встретили, надежда понемногу падает вместе с зарядом телефона.

– Слушай, а почему тебе так важно его найти? – видно, мой спутник решил переменить тактику. Или просто решил развеять гнетущую его тишину между нами. Не уверен, что ему правда было интересно, поскольку…

– Я рассказывал о нём, – остановился, чтобы перевести дух, и обессиленно сел на лавку рядом, – это писатель, не так давно умер. Не прям популярный, но замечательный. Мы с ним общались немного, но он свою внешность скрывал. Не знаю теперь, может и имя настоящее тоже. Да вообще, блять, может про всё он пиздел!

Сказано в сердцах и от отчаяния. Действительно я так не думал. Понемногу начал падать мокрый снег, становилось холоднее. Рядом стоял могильный памятник. Без имени. Без даты. Без лица. Может правда он? У таких, неизвестных, покойников я всегда задерживался дольше всех. Меня пугал и завораживал этот образ и, кажется, он пройдёт со мной через всю жизнь.

Лежит в могиле неизвестный.

Без надписей стоит надгробная плита.

Меж тем, трава покрыла одеялом,

Его забытые края.

Эти строки я написал в 15 лет. Часть длинного юношеского стихотворения, которое я не хочу приводить полностью. Просто зафиксировать, насколько ярко он влип в память, как долго он преследует, не отпускает и теперь будто смеётся надо мной. Забудь, продолжи путь и улыбнись…

…В день тёплый, чудным воздухом дыша,

Который из последних сил всегда

Пытаются вдохнуть покойники в себя.

– У него удивительная судьба была, Гер, – направил взгляд в небо, желая увидеть звёзды, но и там было пусто, – Насыщенная, яркая, если верить его словам. А я хочу верить. Хочу прикоснуться к её физическому воплощению, подтвердить реальность и собственную возможность, понимаешь?

Ответа не последовало. Телефон окончательно сел, выбираться придётся без света и по памяти. Меня накрыло лёгкое разочарование. Я мог взять ту вылетевшую фотографию и присобачить её сюда. Изменение ткани реальности равносильное отсутствию всякой разницы. Если возможна такая идеальная подмена, то как можно быть уверенным, что умерший вообще когда-либо существовал? Все эти ряды могил – заполнены вымышленными героями, в заглавии которых бессмысленный для живых набор букв и чисел. Безлицый камень – идеальное погребение агностику, похороните именно так. Память несовершенна, знание ничего не стоит.

Он где-то совсем рядом, лежит со всеми своими мечтами и помыслами, и что дала эта куцая информация? Сука, зачем вообще тогда было сообщать хоть что-то, собирать деньги на памятник, если ни один из тех, кто хочет с ним проститься, не может покойника найти?! Мы сделали ещё два круга, раз из раза возвращаясь к исходной точке – белый пустой обелиск, хранящий молчание о своём мертвеце. Гера замёрз, устал и голоден. И я тоже, а смысла бродить дальше уже просто нет – просто глупо.

Стали возвращаться. Понемногу это нахлынувшее чувство обиды стало отпускать. Я уже там понимал разумом, а сейчас доходил и чувством, что весь мой гнев идёт не от злости на не желавшего раскрыть свою личность писателя и его сестру, давшую такие смутные о нём после смерти сведения, а от любви к тому, что он во мне оставил. Тот восторг перед жизнью и возможностями в ней, о которых он постоянно напоминал и не давал забыть. Яркий звёздный свет, в любой тьме, что окутала мысли, служащий негаснущим маяком, которому можно обратиться через те слова, что когда лёгким движением пальцев без задней мысли были выбиты по клавиатуре. Покойся с миром, Андрей Миллер.

***

Назад, к пустырю, мы вышли другой дорогой. В какой-то момент казалось, больше как шутка, что кладбище не хотело нас отпускать. Больно я уж роднюсь с мёртвыми и должен теперь нашу связь вывести на новый уровень. Ближе к выходу, ближе к жизни, настроение поднималось и шаг становился, несмотря на боль в ногах, бодрее. Даже Гера шёл как-то спокойнее и не торопясь.

Я иногда поглядывал на него, чтобы убедиться в том, что глаз меня не обманывает. Нет, друг расслабленно переставляет боты, смотрит изучающе по сторонам. А если меня это удивляет, значит моему взгляду доступны лишь некоторые из его сторон. И все жестокие, категоричные суждения, что может человек позволить в мыслях, особенно в моменте, говорят больше о нём, нежели о других. Если отстраниться от самого себя... Кто знает? Возможно тот путь, что проходит Гера гораздо более правильный, чем мой.

Уже на парковке, пройдя странным образом вообще через какие-то, будто бы частные, дома к неосновному выходу с простой калиткой, мне внезапно увиделась незамеченная по приезду одинокая рябина совсем рядом, под которой неуклюже расположились друг против друга две лавки. Вероятно, по приезду мы вышли из машины к ней спиной и в темноте не разглядели. Потому что машина наша стояла буквально в двух метрах от неё.

Мы присели там на дорожку. Предложил Гере закурить, но он отказался. Я же решил насладиться так манящей всё время на кладбище последней оставшейся самокруткой. Хорошо, что дотерпел. Да вообще всё хорошо.

– Гер, спасибо, что свозил, – сейчас я испытывал к нему только чувство благодарности за потраченное на мои прихоти время – даже в день рождения…

– Да ничего, – он направился прогревать машину, – мне понравилось, спасибо тоже. Докуривай давай.

Предстояло остаться в Питере ещё почти на две недели. Дай бог, время проведём интересно. Хотелось бы, чтобы при встрече на Той Стороне, было о чём рассказать.

КОНЕЦ.

«Магазин изысканного кофе»

Сижу у раскрытого настежь окна и смотрю на свой переулок. Курю, откинувшись на спинку стула, много курю. Одному хорошо – одному спокойно. Гости, слава богу, нечасто. Так, поначалу, когда переехал только, “с новосельем” поздравить захаживали. Приличия ради.

Кофе пью, дешевый – а напротив кофейня. Надпись на окнах: “Магазин изысканного кофе”. Лену вспомнил, видел, потому что, недавно. Она изыски любила. Как-то стушевалось у нас всё, что ли? Да похер, впрочем. Тушу.

Собираться надо, выходить скоро. Сколько время? Часа два ещё, но надо раньше прийти. Ага, конечно, выйдешь пораньше! Щас она завалится и усядетесь тут, дуться ещё будет, никуда идти не захочет. “Зачем? Давай позже выйдем”. Ну правильно, ей-то это нахуй надо.

А мне нахуя? Уже второй месяц не выступаю. Встаю, окно надоело. По комнате прохаживаюсь – нет, даже петляю бессмысленно. Место немного, зато своё. Без соседей, главное. Я как-то так и думал жить.  Комната в пожарной части, с просторным и удобным письменным столом, ноутом новым хорошим, отдельная полка для книг. И большое деревянное окно – арочное, трёхстворчатое. Всё как надо?

Плюхаюсь на диван. Мне изыски ни к нему. У меня перерыв или похороны, пока не определился. У меня сегодня “Вечер Прозы” в баре “DOVLATOV” с хиленьким составом авторов, среди которых, дай бог, двое – ну, трое – стоящих (думаю, я мог бы стать неплохим критиком). Нормально всё пройдёт, должно, по крайней мере. В прошлые же разы нормально было? Ну с оговорками. Что-то часто у меня оговорки случаются.

Кофе остыл. Допиваю, но всё равно не чувствую, что проснулся. Надо вставать раньше, больше читать и больше смотреть, надо работать – писать большой рассказ и фильм (ещё в том году начатый) закончить, а с долгами как-нибудь разберёмся. А потом чего? Потом слышу слабый стук в дверь.

Она падает, уставшая, мне на грудь и тяжело выдыхает. От окрашенных в красный волос свежо веет то ли краской, то ли шампунем. Несколько секунд в объятиях. Целую и кусаю ушко.

Её силуэт проходит дальше и раскидывается на диване, словно труп на месте преступления, обведённый мелом. Я закрываю дверь и неспеша подхожу к телу.  Небольшое ровное лицо с прямым носиком и тонкими губами. Чокер, тёмная курточка поверх красного в чёрную клетку платья.  Детектив смотрит на лицо жертвы и пытается понять, от чего она умерла на этот раз.

Приседаю на колени, теперь наши лица на одном уровне. Тишина звенит рёвом моторов за окном. Мне хочется задержать безмолвие ещё ненадолго. Целую деву в щёку и она, воскреснув, открывает глаза.

– Чего расскажешь?

– Ничего. Дай пепельницу.

– Держи. Есть, наверное, хочешь?

Молчит. Снова сел у окна и закурил вместе с ней.

– Через полтора часа начало. Надо быть хотя бы за час, чтобы оборудование настроить. Но можем ещё в “Мак” успеть.

–  А чуть позже нельзя?

Она приподнимается – курточка съехала на плечо, волосы взъерошены, взгляд будто спросонья. А ведь всё равно красавица. Отчего мы друг другу как чужие, лишние? Она пересаживается на подоконник, подтягивает мою голову к себе и дышит моими кудрями, а затем целует в губы. Мы целуемся долго, мы давно не видели друг друга.

– Что у тебя нового?
Давно такого не слышал, занятно. Что я могу рассказать ей? Что она может сказать мне? Творчество моё ей не то, чтобы интересно. В разговорах о прочитанном я большого энтузиазма с её стороны не видел. Случаи из жизни и сплетни… У нас сейчас слишком разная жизнь. Я её слушаю скорее потому, что рядом издаются какие-то звуки. Слушаю, а мог бы и не слушать. Кажется, она делает то же самое. Всё равно.

– Расскажу по пути.

Когда-то мы друг друга любили, а потом расстались. Спустя год – снова видимся, не понятно что. Даже по сети не общаемся. Любим ли мы друг друга? Да вряд ли. У неё есть кто-то ещё, у меня ещё кто-то был. Всё равно. Просто излишки – или изыски неопределённости. Лена любила и то, и другое.

«Кольцо с белым бриллиантом»

– Тебе понравилось?

– Да, хотя граф…
– Альмавива.

– Графа бы я не отклоняла. Какой мужчина! Ей нужно было его охмурить.

– Я в тебе не сомневался. Хочешь вина?

Вечернее солнце заливало сквер у театра. Толпа зрителей постепенно разбредалась, а мы сели на лавку возле лужи на месте недостроенного фонтана, по которой бегали дрожащие от ветра лучи. После духоты тёмного зала было приятно ощущать дуновение свежего ветра и закурить.

Я снял пиджак и закатал рукава рубашки, откинувшись на спинку лицом к небу. Лена держала меня за руку, это было приятно. Пусть и бессмысленно. Как ей не жарко в чёрном платье и сетчатых перчатках? Мы, конечно, вырядились. Не понятно для кого, если не ради друг друга.

– На набережной?

– Конечно.

– А чего ты так смотришь улыбчиво?

– Тобой любуюсь.

– Ай ты лис!

Она смущённо засмеялась. Я смотрел на её чёрно-матовые губы и отгонял от себя бесполезные мысли. Она же смотрела вслед уходящим статным фигурам, что прощались друг с другом и растворялись в потоке улиц.

– Здесь столько красивых и богатых мужчин. Зря давно не была в театрах.

– Если хочешь славы, смотри на актёров. У тебя же уже один есть в Питере?

– Ванечка?

Ванечка был 35-летним здоровым и бородатым хипстером-айтишником. Я знал про него многое, как и про всех остальных. Лена сделала намеренно недовольную гримасу и отвернулась.

– Я ещё ничего не решила!
– Ты выбираешь?
– Я рассматриваю. И вообще, мой мужчина должен подарить мне кольцо с белым бриллиантом, а от него хуй что дождёшься!

Мы рассмеялись и пошли за вином. В магазине у меня не хватало денег – я знал, что так будет и заранее чувствовал себя униженным. Хотя это она меня позвала, но это я сейчас так думаю. Тогда Лена заплатила за вторую бутылку. Мы сели на газоне склона в парке рядом с университетом, откуда открывался вид на Волгу.

Она упала головой на моё плечо и мы уставились в закат, мягко покрывающий верхушки деревьев. Пил по большей части я, постоянно держа в руках бутылку. Лена пьянела быстро. Природа молчала вместе с нами, оставалось любоваться её красотами и думать. Зачем я вообще провожу с ней время? Надеюсь на что-то? А она зачем со мной сидит?

– Ты единственный, кто меня понимает.

– Многие ещё удостаиваются таких слов?

– Меня пугает то, насколько хорошо ты меня знаешь.

– И я всё ещё здесь, несмотря на это.

Обняла. Сверлим друг друга глазами, носы почти соприкасаются. Её дыхание расползается по моему лицу, душит, а она слышит мой учащённый пульс.

Я не мог принять неразрешённости, любое действие должно приводить к какому-то итогу. А надо было взять в домёк, что иногда всё может просто кончаться ничем. Потом стало легче.

«Пустые страницы»

За год здесь ничего не поменялось. Всё те же стены, те же фотографии на них и надписи те же. Даже пишущая машинка всё так же сломана. В ассортименте, может, пару новинок. И лица, разве что, чуть постарели. Но как несли хуйню, так и несут. Основа сохраняется. Я стою на углу второго зала, рядом с барной стойкой, и пью своё пиво. Большими глотками, пока фотограф не успел украсть бокал. Бегаю глазами по сцене, по фигурам посетителей в темноте, и сдерживаю позывы биться головой об стену.

Господи, какая ж это всё хуйня. Ну что она читает?! Я даже не вслушиваюсь, но всё равно понимаю насколько это уныло и скучно. Даже Артур уже не играет, а просто лениво проводит ладонью по струнам. В сторону зрителей вообще смотреть стыдно и страшно. Ни черта не меняется – у меня как обычно всё идёт по пизде. Ставлю перед фотографом свой бокал и ухожу в глубь второго зала, ближе к холодильникам, только чтобы не видеть этого позора. Настроение такое же мрачное, как и игра музыканта.

– А саундтрек к твоему фильму тоже Артур делает?
– И не только он.
– Хорошо играет, подтачивает нервы.
– Да не говори.
– А когда выходит фильм?
– Когда будет готова музыка.
– И когда она будет готова?
– Не боись, доживёшь.

Подумалось тут: человек не отпускает прошлое или прошлое не отпускает его – что происходит чаще? Я вижу повторяющийся на протяжении многих лет паттерн – всё, за что я берусь превращается в бардак. Эта мысль затягивается петлёй на шее – и выйти бы покурить на свежий воздух, да не хочу подавать зрителям дурной пример.

Беру у барменши вейп (святая женщина!), чтобы получить хоть какую-то дозу никотина. В углу копошатся авторы и постоянники, обрывки их разговоров иногда слышны даже в первом зале. Ругал бы их, если бы сам не занимался подобным. Я ведь никогда их не слушаю – только читаю. Стараюсь "до", но чаще выходит – "после". Читать их легче, чем с ними же говорить. Пытаюсь успокоить нервы и расчёсываю пальцами Её красные волосы. Она поднимает свой нежно-отрешённый взгляд, улыбается, берёт меня за левую руку на своём плече и возвращает глаза к точке в пустоте. Правильно, тут ничего не скажешь. Нельзя выдавать новым авторам настолько непомерный кредит доверия. Он редко оправдывается. Так почему я продолжаю это делать? Всё это. Затягиваюсь подольше, смотрю на клубы дыма под лампой.

– Откуда вейп?
– Алиса поделилась.
– Понятно. Вот её и гладь по голове.
– Между нами ничего нет и не было.
– Ты хотел сходить с ней на свидание.
– Я был не прочь. Оно не состоялось.
– Но ты был не против.

Я был бы не против хоть чего-нибудь нового. Мне даже уже не особо важно, чтобы старое взрывалось, уничтожалось и умирало в страданиях. Пусть оно уже просто исчезнет, испарится и смоется, как песок приливной волной. Но я буду считать себя последним мудаком, если брошу всё в момент, когда оно зашло так далеко. С другой стороны, может это было бы единственным правильным решением?

Всё начиналось год назад как небольшой проект с простой реализацией. Год назад Лена подошла ко мне в другом баре и сказала: “Ты красивый. Я хочу, чтобы ты засвидетельствовал мою смерть”. Год назад я верил, что всё должно быть просто и понятно. Так оно мне казалось. Завести интрижку с самоубийцей и снять фильм про самоубийц-дуэлянтов. Что в итоге? Вся эта хуйня тянется уже год и ни к чему не привела. Только убила мои нервы, рассудок и силы. Изменило ли это хоть как-то меня?

Что-то путное выходит только с писательством. И “Вечер Прозы” должен быть чем-то новым. Не должен развиваться по той же траектории, по которой шли все предыдущие мои проекты. Я столько узнал и пережил, я должен быть чем-то иным, разве нет? Гитарный риф бьёт по ушам. Нужно отвлечься, но не на что.

От безвыходности и безделья пытаюсь выдолбить на печатной машинке бессмысленный набор букв. Когда эта дура уже закончит? Сколько можно рассказывать о том, какая ты охуенная? И ведь если сказать ей, то это её нихуя не изменит. В чёрный список её. Оглядываюсь на кучку авторов позади себя, что пьют и трясутся над своими листами, на которых лишь пара новых слов, на красные волосы, что всё ещё порой путаются в моих длинных пальцах. И Лена, я знаю, до сих пор страдает, сгорает от своей яркости. Всех их я знаю так давно. Про кого можно сказать, что вот он действительно изменился?

– Слыш, дай пива. Ты выступаешь сегодня?
– Наливают. Нет, пишу большой рассказ.
– А она скоро со своей хуйнёй закончит?
– Надеюсь, как и ты. Держи.
– Бля, мне надоело уже это место. Фотографии однотипные получаются, сукота ебаная. Будет что-то новое, нет?

Люди же меняются иногда, я сам это видел. Или меняются внешние атрибуты их жизни? А основа остаётся прежней… Но, всё равно, куда пропал целый год?! Провёрнут, как лист в машинке, клавиши которой сломаны и потому не оставляют осмысленных следов на бумаге. Пробел, пустые страницы в книге жизни. Впрочем, может, писатель попался плохой. И всё же лучше писать на ноутбуке, от этой рухляди и год назад толку-то не было. Только и может, что напоминает о тебе.

«Мокрая, нервная улыбка»

Я напился. Вышел на плато приятного опьянения, когда готов не только спокойно воспринимать ебанутые поступки, но и участвовать в них. А она предельно ебанутая, особенно под алкоголем. И мне это нравилось, хотя сам себя я всегда держал в узде. Это важное замечание.

Я никогда не чувствовал, даже в самых безумных ситуациях, что всё идёт своим чередом и контроль над ситуацией теряется. В любом безрассудном решении, глубоко внутри, содержалось ядовитое зерно рациональности. И именно оно не давало полностью отдаться моменту. Вместо невидимой силы жизни, которой можно было бы довериться вести себя под руку, вели меня мои сомнения и неуверенность, заставляющее взвешивать каждое слово на весах. И только алкоголь мог заставить немного сбоить эту систему.

– Если бы тебе не приходилось работать юристом, чем бы ты занималась?
– А почему бы не пришлось?
– Скажем и вообразим, тебя бы полностью обеспечивал твой муж.
– Я бы растила детей. Двух девочек и, младшего из них, сына.
– А если тебя никто в жёны не возьмёт?
– Если ты скажешь так ещё раз, то я тебя ударю.

В баре людей было мало. Может, ещё пару-тройку посетителей и бармен. Мы сидели в углу, невидимом для остальных, и тайком потягивали бутылку вина вместе пивом. Она смотрела на меня, я перебирал её пальцы в своих руках и собирал силы, для того, чтобы сказать нужные слова, вслушиваясь в ноты песни «You Never Can Tell» .

Я сделал очередной глоток, она в очередной раз прикоснулась губами к бутылке. Вино она очень любила, у нас всегда всё начиналось либо с него, либо с гашиша, который мы, как сегодня, раскурили у неё дома. И тот момент, когда она расстилалась своим телом на белой кровати, от кайфа закрывая глаза и разводя руки в стороны, я не мог себе простить собственную слабость, с которой я упускал все подходящие моменты. You Never Can Tell. Конец пластинки.

– Лен, я люблю тебя.
– Что?
– Я. Люблю.Тебя. Бля, не заставляй меня произносить меня это ещё раз.
– Но ты же говорил, что это не так…
– Что? Когда это было?
– В своих стихах…

Каких нахуй стихах?! Я и сейчас не могу понять как можно было найти в них намёки на чувство обратное тому, что я высказал. Хотелось бы верить, что она так просто жестоко играет со мной и другими, но на лице было искреннее удивление. Сука, как всё это глупо и не нужно, но всё равно ебёт мозг. Казалось бы, нахуй она мне была нужна – и без неё проблем, дел и интересов хватает. Но нет, я всё равно лезу в это говно.

– Это так резко. Я-я сейчас вернусь.
– Давай.

Думал было добавить, что “просто хотел, чтобы она знала и ни к чему её не обязываю”, но не сглупил и промолчал. Она ушла, а я встал и, в возбуждении, стал ходить из стороны в сторону. И именно тогда наткнулся на печатную машинку. Меня, противно самому себе, трясло от волнения. На весы водопадом падали камни доводов за и против моего поступка, взвешивались варианты развития событий, но я отгонял от себя видение глупого суда, не собираясь отступать и ища, чем бы занять беспокойные глаза и руки. Положив пальцы на клавиши я выбил первое, что пришло в голову:

“Л Ю Б О В Ь  —  Э Т О  Л О Ж Ь”

Но на бумаге ничего не осталось. Я тупо посмотрел на пустой лист и попытался напечатать то же ещё раз. Снова ничего. Проверил скобы или рычажки (хуй знает, что это такое) – залипают. Поправил и попытался опять. Пару букв одиноко стояли на отдалении от друг друга. Слабо ударил машинку с досады и оставил это дело. Лена вернулась. Лицо мокрое, нервная улыбка.

– Как у красавицы дела?
– Ты не шутишь?
– Нет, давай встречаться.
– Я тебя не понимаю.
– Да и не надо. Ты согласна?

Секунда – и мы наконец сошлись в поцелуе. Долгом, одном из самых сладких в жизни. Хотя, может, это помада так подействовала. В общем, я ведь знал, что ничего не выйдет. Я себя хотел проверить: могу ли не бояться и хотя бы попробовать. Помню, в ту ночь, уже когда вернулся домой и сообщил другу, с которым жил, о новости, он поздравил меня, а я сказал: “Это она сейчас так сказала. Посмотрим, что с утра будет”. И на утро получил сообщение:

“Определенно у меня есть к тебе чувства. Правда, я уже не могу чувствовать в полной мере из-за прошлого опыта. Я не хочу впутывать другого человека в мою борьбу с депрессией и с тревожным расстройством. В моем возрасте, к сожалению, уже нужно стремится к стабильности, думать о совместном будущем, о карьере и семье.
Я думаю, мы ошиблись с решением. Прости”

Правильно, нахуй я ей сдался. Я нищук и богатым вряд ли стану (ибо с характером не дано), не умею строить отношения с людьми и даже близкие меня не уважают, постоять за себя со своим телом не могу, а пишу с переменным успехом. И вообще, я – грязь, говно, пыль и гордиться мне нечем.

Так что расстроен не был. Пил всего три дня и потом очнулся. Забил и решил, что жить надо дальше. Когда снова оказался в DOVLATOV и увидел её с другим, то проигнорировал их и подошёл к другой, второй машинке, что стояла тут же. Решил вновь попробовать выбить те же слова. “Любовь – это ложь”. Тоже сломана, сука, та же пустота.

«Надо как-нибудь встретиться»

“Дали”, кофейня. Уже вечер, сидим на летнике. За угловым столиком, под ветвями дерева, сквозь листья которого падают изломанные лучи солнца. Становится прохладно, но мы не хотим уходить внутрь – нам нравится курить. Потому согреваемся кофе, пледами и бессмысленной приятной болтовнёй.

Лысая башка – Давид, мой друг и собрат-по-несчастью (тоже писатель и тоже режиссёр) – страдает от похмелья после дня рождения другого нашего товарища. И я там был, и пиво с водкой смешанное пил – но чувствую себя относительно неплохо. Идёт перебор горошин воспоминаний и впечатлений. Но он на веселе, а я – с головой окунулся в о т р е ш е н и е.

Странное состояние, но я люблю его. Смотрю на птиц, кошку, что гоняется за ними, на людей вокруг. Ничто не перетягивает моё внимание и всё перед взором равно. Я думаю, но ни на чём не зацикливаюсь. Не тревожусь и не радуюсь ни чему, просто наблюдаю со стороны. Думаю:

Вот был Вечер прозы, и прошёл он ужасно. Сколько раз за тот день, сидя на лестнице у входа с выпученными глазами, мы сказали это слово? Ну хорошо, такой опыт тоже нужен. Зато красноволоска после была очень мила. Мы пошли ко мне, занялись любовью, а после, уже во время ночной прогулки, залезли на крышу в центре, откуда любовались звёздами и пили купленную на деньги с донатов настойку под музыку. Даже общаться нам было приятно, тяжесть слов не оседала на сердце. И пусть общих тем и интересов у нас мало. На следующий день, в снятом под празднество коттедже, я бесплатно пил, попеременно грелся в бане, а затем прыгал в куртке в холодную воду бассейна. Кажется, иногда говорил что-то невпопад и своим поведением пугал остальных, но мне было весело и товарища из Воронежа я видеть был рад. Он меня, вроде, тоже.

Но это ладно, “было и было”, как говорится. Провожу ладонью по стеклянному столику, рассматривая свои пальцы и чувствуя холод протёртой недавной мокрой тряпкой поверхности. Жизнь вышла на очередное плато и это как будто неплохо, хоть и не радостно. Всё будет. И фильм постепенно делается, и большой рассказ обрастает глубиной, и с деньгами постепенно налаживается порядок, всё…

– А ты помнишь, что ты вчера о Лене говорил?

– А я говорило ней?

– И не только о ней. Хочешь расскажу?

– Не очень. Но давай.

– Ну ты, конечно, на себя одеяло “героя вечера” перетянул. Мы когда в бане сидели, разговор зашёл о девушках. Максим спросил, снова ли вы встречаетесь с бывшей, а ты ответил, что вы просто видитесь и поёбываетесь иногда. Я спросил – а хотел бы ты снова с ней сойтись. Ты резко ответил, что ни в коем случае.

– Я не помню этого.
– Да ты нихуя не помнишь. Я сказал, что она-то, кажется, до сих пор тебя любит, а ты очень агрессивно стал ругаться и говорить: “надеюсь, что нет”, потому что тебе “оно нахуй надо”. Миша, ну как обычно, смутился и спросил “зачем вообще так тогда поступать?”. С этим-то всё ясно, а я спросил – с кем бы тогда хотел встречаться?

– И я опять сказал о Лене? Ужасно. Забудь, это не так.

– Нет-нет-нет, ты подожди! Да, тогда так и сказал. И спустя секунду молчания вспылил, размахивая руками. “Хотя к чёрту, тот ещё ужас!”. Я спросил, ты хоть одну свою бывшую уважаешь? Ты помолчал секунду, не двигаясь, а потому упал на скамейку и выдал базу.
– Что там ещё? Уже стыдно.

– “Они все тупые”, так и сказал. И пошёл в бассейн прыгать.
Отвожу взгляд в сторону. На душе становится гадко, это меня уязвляет. Чуть не выбивает из колеи состояния. Но ладно. “Было и было”, пусть. Делаю глоток кофе.

– Я так не думаю ясно? Они все прекрасные люди.

– Да-да-да, так и понял. Вот она вся твоя толерантность и либеральность, наружу вышли. Душа у тебя чёрная и злая, сколько не скрывай. Все говорят, что я уёбок, но ты! – на самом деле, ещё хлеще.

– Мне тебе нечего сказать. Я помню только, как мы “Гойда!” орали и Газманова пели. Это был не я, вот и всё. Пошли что ли?

Мы выдвигаемся. На “Вечер поэзии” к Паше Солдатову, в “Джипси”. Бар-кофейня располагается неподалёку, но летник у него не такой хороший, как здесь. Наши берцы стучат по красной плитке, а я всё думаю о том, чего не помню. Всё таки зациклился. Неужели это правда было? Память у меня и правда довольно дырявая, как сито. Входим в помещение. Берём пиво и садимся впереди, ожидая начала.

Знаешь, нет... Память есть колодец, перед которым стоит сито, через которое проходит волна событий. Вот оно. Началось, и опять всё мрачно – и стихи, и Паша, и музыка (и опять Артур играет). И я копаюсь там, где не следовало бы. Грязь остаётся на решето, а в колодец поступает очищенная, мёртвая вода.

В России расстаются навсегда.
В России друг от друга города
столь далеки,
что вздрагиваю я, шепнув «прощай».
Рукой своей касаюсь невзначай
ее руки.

Атмосфера вокруг только подталкивает к тому, чтобы уйти в себя – смерть, любовь и Россия. Я слушаю вполуха. Лишнее выбрасывается и остаются не сами события, а образы и впечатления. Сливаются в единую картину, где я не могу найти определённых лиц, дат или фраз. Кажется, что всё это был не я и меня там не было.

Что ты мямлишь скептически, типа
это всё из набоковской прозы, —
он барчук, мы с тобою отбросы,
улыбнись, на лице твоём слёзы.

Это и был не Я. Никогда не-Я, даже в настоящем. Все мои поступки, слова и движения всегда идут в несоотвествии с собственным мироощущением. Вот Паша, высокая худая фигура, докапывается до меня. Поэтический перфоманс. Натужно безумные глаза смотрят на меня с вызовом,  руки держат за шиворот, а экзистенциальные вопросы с криком ударяются об моё лицо.

Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.

Что я делаю? Я молчу. А что я мог бы сделать и что желал бы? Какая разница? Всё это отображает меня так же, как мои мысли не отображают моего реального мнения. Как сказанные мной слова не отображают всех моих мыслей. Что же меня тогда отображает – да нет же, определяет? Кто я вообще, нахуй, такой и что мне нужно?! Музыка затухает, Паша проходит по рядам с коробкой для донатов.

Обычная после-меропрятийная суматоха – все расходятся. Мы с Давидом остаёмся, чтобы допить пиво. Сидим на креслах у окна, коротко обмениваемся ленивыми мнениями о событии, а потом минут пять молчим в освобождающейся от людей тишине, сквозь которую нарастает трек «Happy Nation».

– А я ведь не всё рассказал.

– Слушай, мне не очень хочется об этом говорить. Да, мне интересно, но лучше бы ты об этом молчал.

– Ну сам смотри.

И где-то сзади – “привет” – не понятно.

– Любишь ты душу мою травить. Кстати, а ты с Артуром о музыке в своём фильме уже…

И опять – “приве-е-ет”. Давид резко отводит взгляд куда-то вверх и быстро, с удивлением в глазах, встаёт. Я оборачиваюсь. Наши взгляды встречаются на первых строках песни.

– Привет, Лен...

Подрываюсь с места и делаю шаг к ней. Короткие объятия. Что она здесь делает? Она здесь была до этого? Почему я не видел её? Боже, сколько прошло – почти год? Снова в чёрном сетчатом платье, снова чёрно-матовые губы… Она сама подошла. Зачем? Что ей надо? Секунды длятся слишком долго, уже неловко. Давид, чертяга, быстро тушуется и отходит к барной стойке, чтобы поговорить с Артуром.

– Я уже думала, что ты специально меня игнорируешь.
– Да нет, я не заметил просто.

Пауза.

– А ты была здесь?
– Нет, здесь сейчас стендап будет, я выступать пришла.
– А-а-а…

ПАУЗА.

– Как жизнь? Хорошо видеть тебя живой. Давно в клуб вернулась?
– Недавно, уже третий раз, а так ничего. Уволилась наконец. Как ты?
– Рад, что наконец получилось… Я ничего, фильм почти доделал, пишу, переехал недавно.

П-А-У-З-А.

– Мы сейчас уходим уже, но я приятно тебя снова видеть. Правда.
– Мне тоже. Надо как-нибудь встретиться.
– Было бы хорошо, спишемся?
– Конечно.

“H-a-p-p-y n-a-t-i-o-n”. Как близко мы стоим, я чувствую её дыхание на своих щёках.

На улице уже темнота. Мы идём по переулку, свет из окон “Джипси” сияет нам вслед. Поднимается ветер и начинает моросить дождь. Всё вокруг становится неприятно мокрым – или, лучше сказать, обмякшим. Гул машин противно давит на уши, а в голове всё ещё играет мелодия и перед глазами стоит её лицо.

– Чё-то ты совсем…
– Да, меня ударило как будто. Странно, не подумал бы, что буду испытывать подобное, когда встречусь с ней.
– Там такая жуткая атмосфера нависла, что отошёл от греха подальше. Прямо видно, что между вами что-то есть или было.
– Я заметил. Было – правильное слово.

Я знал это уже в тот момент, когда слова только начинали слетать с языка. Никто никому не напишет. Никому из нас это не нужно. Но мы хотели это сказать. Оставить неразрешённость, не закрывать дверь  полностью, а оставить чуть приоткрытой, чтобы в случае чего можно было в неё проскользнуть. И мы уже проворачивали этот трюк – несколько раз, перед тем как совсем прекратить общение.

Незаметно быстро доходим до нашего общего дома – Пожарной части – и курим, на последок, у входа. Скрываемся от дождя под небольшим навесом.

– Ну и что я сказал тогда?
– Знал, что ты спросишь. В один момент ты начал нести душную хуйню, как ты любишь иногда, что Лена для тебя – олицетворение мимомлётности жизни, “ вот она есть, а вот её никогда не было”, “яркая горящая пустота” и прочая хрень. Я перебил тебя, потому что слушать это было невозможно, и спросил: “А может она просто травяная шалава?”
– И что я ответил?
– Ты помолчал немного и сказал: “Может и так”.

Тишина. Я так не считаю, так что и спорить не о чём. Расходимся. Вновь оказываюсь в своей комнате и решаю сразу лечь спать. Хотелось почитать книгу или продолжить писать рассказ, может, фильм посмотреть. Но сил не осталось. Лежу в постели, вслушиваюсь в стук капель об окно и, засыпая, продолжаю думать. Happy nation, living in a happy nation…

Как-то стушевалось у нас всё что ли? Алхимическое правило: изыски и излишки неопределённости даются в виде незавершённости, чувства неоконченности, в вечном бессмысленном топтании на месте ради обещания лучшего варианта (его не будет), в виде вечно углубляющегося, затягивающего водоворота неизменений (чем дольше ты в нём находишься, тем сложнее выкарабкаться) – неограннёного белого бриллианта. В виде большой приставки “НЕ-” mean “твоя собственная, обретённая и оберегаемая НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ”. Синоним – situation ship.
Словарь подсознательных ассоциаций под редакцией В. Лазарева.

«Из жалости, из безвыходности»

Я половину уже забыл. Кажется, город был наполовину пуст и разрушен. Бетонные здания, голые, полные ржавого металла, захватила зелёная поросль мха. Небо было цинково-серым. Последние машины в спешке покидали бывшую обитель жизни, а я гулял по руинам, одетый в обноски и тряпьё. С каждым шагом земля всё больше и больше дрожала под ногами.

Мне было ясно, что это Конец. Где-то в дали поднимался огненный горизонт, но то был уже не рассвет нового дня, а сжигающее жизнь на своём пути облако пламени. Не помню, было ли это ядерное оружие или Гнев Господень. Я шёл к нему навстречу, ощущая как плывёт из стороны в сторону, раскалываясь, земная твердь.

А потом перед взором явилось её лицо. Лена. То ли недовольна, то ли обижена. В платье, конечно, чистом, нарядном и белом. Смотрит пристально в глаза и будто ждёт чего-то. Шаг вправо, шаг влево, пытаюсь обойти, но она всё стоит передом мной. Движения становятся тяжелее, конечности будто залиты жидким металлом и тянут к земле. И под её пристальным взглядом я, наконец, застываю совсем. Яркий свет на секунду окаймил женский силуэт, а затем поглотил нас обоих. Острая, жгучая боль ударяет в виски.

Резко, бешено бьётся сердце. А пасмурный, серый свет поднимающегося утра тихо стелется по комнате. Холодно, открыто окно. И всего половина шестого, необычно рано для меня. Впереди целый, свободный и ничем не занятый, осенний день.

В половине одиннадцатого уже в кофейне. На летнике никого, кроме меня. Пью свой американо и листаю тетради – дневник, черновик рассказа, записи стихов. Экран телефона полон уведомлений о сообщениях в соцсетях – не читаю, пытаюсь наслаждаться тишиной и уединением. Чуйка подсказывает, что после времени для этого будет меньше. Memento mori.

Потихоньку заполняю тетрадь с рассказом новыми мыслями и думаю, чем заполнить остаток дня. Получить бы с недельку такого отпуска. Ото всех и ото всего. Не хочу ни видеться ни с кем, ни идти куда-то. Только писать, читать и смотреть фильмы. Приступ нужды в одиночестве. Хандры осенней, что ли?

Внешне всё неплохо. Сменил работу, денег стало больше. Черновик рассказа полнится новыми идеями и захватывает дух по мере написания. Саундтрек к фильму закончен и два раза в неделю мы видимся с Сашей, делая финальную цветокоррекцию. Последний Вечер Прозы прошёл хорошо. Маятник отношения к собственному творчеству снова качнулся в положительную сторону.

К чему тогда этот сон? Зачем он? Чтобы что? Я с того раза с ней не виделся и не желаю. Даже побаиваюсь, не хочу нырять в этот омут. Чего я буду, как собака, за ней бегать, я так за бывшей не бегал! Она сама приходит и, кажется, хочет всё вернуть. Экран телефона озаряется новым уведомлением вместе со звуком. Она, кто же ещё!

Листаю ленту остальных сообщений. Давид хочет увидеться в кофейне, Антон спрашивает про Вечер прозы, Крис спрашивает про снипеты, Юра – про сценарий спектакля, заказчик присылает правки, чёрносписочный автор вновь плачет и пытается достучаться в личку и в беседах, а там и другие, с неделю неотвеченные, письма. Откладываю тетрадь в сторону, делаю глоток и поджигаю самокрутку спичкой. Нахуй, нахуй это всё. Ничего не хочу. Все остоебенили.

Давид со своим циничным насмехательством, Крис со своим нахальством и желанием халявы, Антон – с небрежным самоуправством в отношении моих, блять, проектов, Юра с игнорированием высказанным мной затруднений в реализации спектакля, заказчики с неясным ТЗ, авторы с желанием выступить ради выступления. И Она с желанием нежности и любви, которых я не могу ей дать.

Тушу окурок и сразу кручу ещё одну сигарету. Пасмурный Бог смотрит на меня с строгим осуждением. Вокруг никого, только пустые столики, каменная плитка и ограда сквера рядом. Меня это устраивает. Я никого не люблю и никого не уважаю. И себя самого тоже за всю эту злость и желчь. Если со мной общаются из жалости, то я – из безвыходности.

Я пью американо, потому что денег на «магазин изысканного кофе» у меня нет. Не знаю я, что есть там в этом «изысканном», пробовать не доводилось. Хочу в изысканную старинную архитектуру Лиссабона у побережья океана, бешенной жизни ночных районов Парижа, убийственных нарко-трипов и безумных поступков с яркими, незаурядными людьми вокруг, руки, блять, по локоть в крови хочу испачкать! Но ничего из этого у меня нет и не будет, ибо не заслуживаю.

...

Тетрадь с рассказом полнится десятью новыми страницами. В раздражённом состоянии пишется легко – в голове суматоха, а мысли стройно ложатся на бумагу чернилами. Но пока хватит, надо оставить на потом. Достаю книгу – «Тридцатая любовь Марины». Уже успел погрузиться с утра. Верчу в руках, листаю страницы, но не продолжаю чтение. Не могу. Сложно читать о том, как кто-то теряет свою личность, когда твоя собственная разламывается на куски.

Отдельно взятый в микрокосме личности Апокалипсис. Многого хочу, слишком многого. Несовместимых вещей, несколько разных жизней. А у меня всего одна и такая дрянная.  Сам такую выбрал, устроил. Сколько возможностей было? И всё проёб, всё в унитаз спустил. Обтекай теперь в своём говне. В истории своих неудач, некрасивых зазря поступков и грязи собственной души.

Выкидываю допитый стаканчик с окурками на дне и направляюсь к Обелиску. Не знаю зачем, идти всё равно некуда. Может, смотря на Волгу, что-то для стихов на ум придёт. Кроме банального и пошлого желания утопиться, конечно. Броситься туда вместе с всем, что есть, со всей нынешней лишней жизнью, и всплыть уже без неё.

Устроиться в бар, работать 7/0, не писать, по-чёрному забухать и сторчаться, опуститься на самое дно. В загаженные притоны, ловя отходосы вместе с такими же убившими своё будущее и потерявшимися в жизни молодыми проигравшими хиппи. Размалёванные, с цветными волосами, обвешанные пирсингом и другими цацками, в яркой, вычурной одежде живые трупы – вот они, мои герои, о них я и пишу.

Да, как Лена. Одна из них, из моего пантеона. Чтобы я не говорил, но мне просто нужны люди, которые меня уважают и любят. Но иду я к тем, общение с кем приносит боль. Может потому что, только к ним я и могу испытывать тёплые чувства. Потому что они ещё более убоги, чем я. Единственная страсть – страсть к убогим. А если бы она сейчас написала, а не все остальные, я бы рванулся? Хочется верить, что нет, но кого я обманываю. Как за душу, миленький. Сел на парапет, что высится над парком рядом с Обелиском, и достал тетрадь со стихами.

Водную гладь реки разрезали яростные волны.

«Они ничего не значат»

Кусок главы вырезан, как лишнее, больное воспоминание. Вода смывает пески памяти. Было ли в ней что-то важное? Было хоть что-то?

– Ты сегодня странный… ты как будто изменился.

– Лестно слышать.

– Нет, ты как будто стал злее.

– Забавно, что ты не первая, кто мне об этом говорит.

Мешанина звуков, шум и пиксели на некачественной видеозаписи. Изображение плавает, размытые лица шастают туда сюда. Безвыходное действо – желание деть себя хоть куда-нибудь, чтобы не быть дома.

– Ты меня больше не любишь…

– Уже давно. Разве это важно?

Медленно расползающаяся по щеке волна жгучей боли. Чем-то приятная. И всё вокруг жжётся ярким светом горящей древесины, переломанной музыки и постоянно льющего алкоголя – в кружку, из кружки, не останавливаясь.

– Разве это было важно?

– Я переписала себе твои стихи…

– Они ничего не значат. Ничего. Зияющая дырой пустота. Одни и те же слова для одинаковых девушек.

Мерзкая улыбка расползается, кожа тянется в образующихся хамских складках. Почему она продолжала сидеть на месте? Зачем Она остаётся? Отзвуки далёких слов из раза в раз возвращаются эхом даже в молчании. Пожалуйста, уйди.

– Ты врёшь.

– Какая, нахуй, разница… Тебе, в любом случае, было всё равно, разве нет?

Не слушай. Не слушай, уйди сам, оно не нужно тебе. Ты ведь так близок. Не лезь обратно, пожалуйста, не делай этого!

– Но мне не было всё равно…

Рычажок фокусировки мягко надавливается и Её лицо выходит из тумана. Чёрное платье и чокер на шее, матовые губы. Рука снова касается руки и это кажется не-бессмысленным. И из звуков вокруг остаётся одно только ядовитое имя: Лена, Ле-на, Л-е-н-а… Но не для тебя одного.

1…

2…

3…

Настоящий придурок. Я так тобой горжусь, братан! Best of the best. Вот он, мой герой – идёт по улице обкуренный и пьяный. Ушёл! Ушёл, сбежал! И как – ай да сука, ай да лис! К другой девушке пошёл. Не думай, отставить, всё ты правильно сделал. Мы тут, конечно, её не осуждаем – кто осуждает? мы? мы таким не занимаемся, нам тут похуй – но это она, она тут сучка!

– У тебя там есть что выпить?.. Плохо, сочувствую.

Увидела, что сломался парень, растаял – сразу на поводок посадила! Брешь в броне треснувшей увидела и давай, давай лезть, ломать дальше. Нет уж, мы тут в такие игры играли уже – надоело, знаете ли! Пусть другие с этой неебливой ебутся, мозги себе додрачивают. Вызвала себе Троицу бывших, чтоб болтали сами меж собой, и ушла – ну и на кой хер с этими неудачниками сидеть? Хватит с нас и надежд, и ожиданий.

– Не пришла ты ночью,
Не явилась днём!
Думаешь, мы дрочим?
Нет! Других ебём!
Ха! Ха-ха-ха! Уф…

На память путь одновременно и долог, и короток. Улицы виднеются сквозь искажающий телескоп. Сигнальные, по счастью равнодушные, огни ментовской машины, заполоняющие улицу выкрикаркивания серебреновекой похабщины. Вход на углу здания, тёмное просторное помещение и глупые одинокие глаза, глупости и одиночества своего не понимающие. Бессмысленная болтовня, наглые домогательства и бесконечно долгие, мокрые обжимания…

…

И долгая, трезвоодинокая дорога домой. Доволен?

«Ты меня не знаешь»

Было время и был страх. Бесёнок, из гаденьких и неудавшихся, сидел на плече, дергал за ухо, заставляя пугливо оглядываться по сторонам, и пискляво-панически шептал: “а что если ты плохой человек?”. Всё тело передёргивало от волнения. Нет, нет, нет! Я хороший! Я хочу быть хорошим!

– Тебе разве завтра не на работу?
– Да чёрт с ней. Проснусь. Дай бутылку.

И самые ужасные поступки совершались с самым светлым выражением лица. Верой в собственное превосходство. Они слабые, а я сильный. Я не буду плохим, потому что я лучше. Надменность. Ограниченность. Гордость.

– Я рада, что ты остался. Рада, что нас свела судьба.

– Не зарекайся.

Данте не выделял для неё отдельного круга. Она фундамент для других пороков. Неизменная основа и их первопричина. Как я ей был предан. Сильно, почти влюблённо. Вылепливал образ, следил за его чистотой и молился этому языческому идолу. Я хороший, я не опущусь до их уровня, я буду самым хорошим, неистово правильным.

– Ты умеешь целоваться, это радует. Мне в этом обычно на девушек не везёт.

– Мне теперь стыдно.

– Он тебя бросил, подруга. Забей и забудь.

Синяя пелена утра холодом поднимается над силуэтом парка. Водная гладь реки спокойна, сверкает в отражениях. Незнакомая девушка лежит на моих коленях, укрывшись курточкой. На щеке, двигаясь от линии губ, след от помады. Одна рука перебирает сальные блондинистые волосы, тщетно пытаясь вспомнить шелковистость красных локонов.  Другая держит бутылку настойки и периодически, устало и медленно, поднимается ко рту. Глаза упёрлись в розовеющие облака. Скольких девушек я водил в подобные места?

– Ты такой хороший, я так благодарна тебе…

– Я?! Окстись, подруга!

– Думаю, мы станем хорошими друзьями.

– Не люблю смотреть в будущее.

Убираю руку с головы незнакомки. Делаю очередной – да нет, последний – глоток. Веселье кончилось. Продолжать сидеть здесь просто так бессмысленно. На небеса я уже насмотрелся, а сама девчонка мне неинтересна. Поднимаю её на спину, кладу ладони на щёки, поворачивая лицом к себе. Внимательно, оценивающе рассматриваю все черты. Поглаживаю пальцем по ушной раковине. И всё таки она некрасивая. Прикасаюсь своими губами к её, чуть покусывая и съедая помаду. Это приятно, это хоть что-то.

В конце концов, каждый проходит через это. Задаёт себе вопрос: “А зачем? Чтобы что?”. И понимает, что был хуже всех их. Всех, кого осуждал и порицал, кем стремился не-быть. То, чего ты боялся больше всего, оказалось правдой. Все было тщетно, зря, бесполезно и бессмысленно.

– А я вижу, вижу будущее... Я уже тебя знаю…

– Нихуя ты меня не знаешь!

Отталкиваю её (со строчной буквы, до прописной как до Луны) и резко вскакиваю с лавки. Шарюсь по карманам, достаю Zippo и готовый кретек. Отхожу подальше и делаю долгую, сладкую (слаще, чем губы незнакомки) затяжку. О, изысканнейшие из табачных изделий. Только вы и спасаете эту ночь. Сколько лет я к вам шёл! И сколько рассказов посвятил, а теперь почти сам стал их героем. Вот он, ублюдок в потрёпанном пальто, довольный любой жалкой подачке – смотрит на меня в отражении грязной лужи. Что ему здесь нужно? Чего он ждёт, а?

– Ты чего? Сядь…

– Я себя сам не знаю! А всем вокруг всё уже известно... Ад просто. Нахуй идите, ничего вы про меня не знаете! НИ-ЧЕ-ГО! С-суки…

Смотрю на неё в последний раз. От взгляда в глаза становится больно и тошно. Нужно перебороть жалость – обоим лучше будет. Надеюсь, больше не свидимся. Оборачиваюсь и медленной походкой иду домой, не слушая разносящихся по пустому парку восклицаний покинутой незнакомки. Солнце всходит с полной силой и спать не хочется. Я выдыхаю со спокойной душой. Впереди новый день и незаконченные дела. Пока гордиться нечем. Будет ли чем – загадка. Тот самый выстрел в темноте наугад. А пока хотя бы есть что вспомнить.

КОНЕЦ.

“Пентхаус” – этот кирпичный аквариум в закоулке Федерации, где внутри друг на друге расположились, теснясь как камни глубине, творческие студии и мастерские, а фотографы, художники и музыканты плавали в нескончаемом потоке разговоров – был для "богемного разложения" местом проверенным. В ближайшем настоящем ни фестивалей, ни концертов, ни поэтических вечеров, ни, конечно, денег для прогулки по барам не было. А учитывая столь необычно поздний от начальства звонок, последние у меня появятся ещё не скоро.

– Да, Михаил Сергеич? – я вышел на улицу и отошёл подальше, в темноту, чтобы никто точно не услышал.

– Влад, скажи мне, я от тебя много требую? – голос руководителя звучал устало и раздражённо, хотя он и пытался это скрыть, – Какие у тебя, скажи мне, задачи основные на работе?

– Хорошо, так… – сделал небольшую паузу, чтобы сформулировать ответ. Из горящего на третьем этаже окна доносился хор слившихся в веселье и песне пьяных голосов. А я трезвел, – Значит, прийти к девяти часам утра, разобрать привоз, отдать товары клиентам, отправить отчёт и закрыть пункт после девяти часов вечера. Это если…

– Вот! – начальник перешёл на повышенный тон и, наконец, к сути, – Здесь самое важное – прийти вовремя, не потерять товар и отправить правильный отчёт. Ну не сложно ведь, правда? Там объёмы маленькие, весь день сидишь просто… Влад, скажи мне, так всё?

– Так.

Пока он говорил, я закурил и стал рассматривать пустой и унылый двор в свете луны. Я уже понял, что снова накосячил. Но не понимал, как это вышло.

– Ну тогда почему ты опаздываешь постоянно, а в отчётах я вижу ошибки?! У тебя всего две задачи важные – и ты обе выполняешь хуёво! Скажи мне, почему?

Его фраза рефреном повторялась у меня в голове. Реально… Что я делаю не так? По телу пробежал весенний прохладный ветер, я вздрогнул.

– Всё было известно ещё неделю назад. Позавчера всем написал в личку, – внутри трамвая было жарко и душно, я протиснулся с сумками сквозь толпу и успел занять свободное место у окна, – А вчера тебе днём звонил и напоминал. Что ещё мне нужно было сделать, чтобы ты отнёсся к моим словам серьёзней? Как нахрен можно было забыть, что у тебя ещё одна съёмка сегодня, Гер?!

– Я забыл, всё! Не бухти, буду через час, – звонок сбросился. Меня выбешивали постоянно звучащие в его голосе лень и незаинтересованность. А он ещё и закончить не дал, мудак. Со злости хотелось разбить окно рядом и выкинуть телефон вместе с сумками, полными железок, на проезжую часть. Вместо этого я стал рассматривать прохожих на проносящихся мимо улицах.

Солнце выползло из-за туч и с блеском отражалось в лужах прошедшего дождя. Всюду, как в насмешку, молодые парни и девушки, яркие и красивые, гуляли с радостными лицами, обнимались и целовались на лавочках, отдыхали на летниках кофеен и баров, бренчали гитарами на перекрёстках – я смотрел на них сквозь грязное окно, в запачканной одёжке и с тремя тяжёлыми сумками оборудования для съёмок, что вот-вот могут сорваться из-за оператора. Всегда куда-то еду по бесконечному списку дел.

Господи, когда это уже кончится? Мне всё хочется пройтись по Гончарова ленивой походкой, в чёрных очках и лёгком пальто – в зубах сигарета, никуда не тороплюсь, никому ничего не должен и никто от меня ничего не ждёт. Мимо проплывают толпы людей, но мы не касаемся друг друга. Спокойны поток жизни. Вздыхаю и увожу взгляд в потолок, рассматривая лампу и вслушиваясь в стук колёс по рельсам. Это было бы прекрасно, но долго бы я так не выдержал.

Я не могу не снять этот фильм.

– Я не могу так, Миш! – из-за стенки доносился, похожий на животный, рёв злого отчаяния девушки, – Прекрати, пожалуйста, перестань! Не читай мне лекций!

– Это не просто шутка, Вик, – и слабый, тоже обиженный, бас парня, – почему ты не хочешь об этом говорить? Это надо решить…

Дальше в этом духе – изо дня в день. Ни шум воды, ни музыка из слабого динамика телефона не могли перебить голоса моих сожителей по квартире. А когда вода стала касаться ушей, я выключил кран, снова лёг на спину и уставился в нерабочую лампу. Тело варилось в кипятке, в голове беспрерывно повторялись слова начальника, а голоса за стеной продолжали ругаться.

– Когда я спрашивала “обо всём ли ты рассказал?” – ты ответил “да”! Почему, зачем было врать?!

– Вик, я не помнил всех деталей – я знаю их теперь и поэтому…

Как вышло, что прошёл почти год? После каждого “стоп, снято – на сегодня всё” я вижу только измученные и недовольные лица команды и хочу сдохнуть прямо на месте. У меня всего две задачи – собрать людей вместе и объяснить, что мы снимаем. Чего не хватило? Слова не те подобрал, когда задачу давал? Не подготовил реквизит нужный? График неудобно составил? Сделал всё, что мог и знал. Приложил максимум усилий, но всё снова пошло по пизде.

Жизнь идёт по пизде. Покрытая пылью неработающая лампа и неменяющийся по содержанию бубнёж парочки-соседей за стеной при этих мыслях становятся невыносимо противны. Я закрываю глаза и погружаюсь в воду целиком, утопившись в давящую тишину. Что ещё можно сделать, чтобы механизм заработал правильно? Всё вокруг – нет, внутри меня – устроено неправильно, вкривь и вкось, отчего ощущается эта неестественность движений и неуклюжесть мыслей, неполноценность собственно образа. Я не хочу возвращаться к этой мысли ещё через год, она давит на меня вместе с водой и затягивающим воротом серой жизни.

– Неужели им правда нравится так жить? – жадно вдыхаю воздух и табачный дым, чтобы наконец проснуться.

– Конечно, не нравится, но они по другому не могут, – бритый и довольный, одетый как парижский интеллектуал, мой друг сидел напротив. Тоже курил и пил кофе.

На летнике “Дали” было пустовато, вечер медленно опускался на город. Моя кружка подходила к концу и я старался растянуть её на подольше, ибо деньг, как и ранее, нет. Такой приятный вечер, а я снова свалился в апатию.

– Давид, как думаешь: а на сколько сильно они действительно этого хотят – жить иначе, а не просто говорят этом?

– Я думаю, им просто не повезло, – пижон откинулся на спинку кресла и вернулся к тысячи раз оговоренной нами мысли, – они встретили нас... влились в компанию творческих людей случайно и, не стремясь к этому, заразились духом и настроением…

– И теперь им нет места в обоих мирах: обыкновенная жизнь скучна, а большее понимание духовной не доступно, – я добавил пафоса и закончил за него. Затем, от тоски таких суждений, перевёл взгляд на дерево, возле которого щебетали скворцы. Они не замечали как из кустов на них поглядывает чёрная кошка.

– По-твоему, человек вообще может изменить себя, если пожелает?

Давид медлил с ответом, что на него похоже не было. Я взглянул ему в лицо и увидел сомнение.

– Думаю, да… если достаточно усилий приложит, – он сделал глоток из чашки и молча, продолжая курить, тоже перевёл взгляд на подкрадывающуюся к птицам хищника.

Какой необычно мягкий для него ответ. Думал, что он скажет “нет”. Кошка выскочила из кустов, но никого поймать не успела. Плюхнулась в грязную лужу вместе с моей детской кепкой.

Я помню, мне было очень обидно. Ребята во главе с дворовой девчонкой, смеясь, как улетевшие скворцы, ушли прочь, а я остался там и меня, восьмилетнего, прорвало на слёзы. Мне казалось, что я гонялся за ними весь день, хотя в реальности, наверное, всё длилось меньше часа. И мне дали совет, последствия которого я разгребаю до сих пор:

– Им нужна твоя реакция, если её не будет – они отстанут, ибо потеряется смысл.

Я так и поступил, мне стало всё равно. Если я ещё и гонялся, то без слов, слёз и очень вяло. Иногда просто шёл за ними и надоедал уже одним молчаливым присутствием, при встрече крепче держал свои вещи. Тогда всё прекратилось – и движение жизни будто тоже. Я так и не понял, что они тоже боялись.

Когда парень в спортивке вплотную подошёл ко мне у входа в бар “Нутрь”, что-то спрашивая про длину моих волос, я думал только об этом:

“Сука, если бы я тогда переебал той девке по лицу, то вся моя жизнь пошла бы иначе!”. Я уверен, что сам бы от этого был счастливее – не жил бы лучше, но чувствовал себя гармоничней.

Общество ставит две задачи – умей работать и умей постоять за себя. Не можешь – оставайся там, где ты есть. А я не могу сидеть на месте, я постоянно брожу в поисках чего-то большего в жизни, чем уже у меня есть. И тону, тону...

– Выглядит, будто ты находишься в погоне за чем-то или от кого-то, – Юра выключил плотер, заварил себе кофе и сел рядом, – будто превратился в героя своих рассказов – ну, про курильщика. И стал пользоваться людьми, которые тебе доверяют.

Я отложил “Жизнь на продажу” Мисимы в сторону – хотя до этого всё зачем-то вертел её в руках. В мастерской горели только неоновые ночники и одна слабая лампа в углу. За окном глубокая ночь, как – где? – на дне океана, за плечами – усердная работа над последним рассказом про сигареты.

– Если это так, то прости, – я ещё не сформировал отношение к его словам, – может, я и правда в погоне и, кажется, проигрываю, а потому в попытках вернуть позиции стал неразборчив в методах.

Полутона правды, умолчание. Тогда мне казалось, что дело обстоит чуть иначе, если не наоборот. Как будто всё, что делаю, нужно только мне и никому больше. Чтобы достичь желаемого результата приходится продираться сквозь равнодушие людей и буквально заставлять их делать то, что поначалу казалось нужно нам всем. Я погружался всё глубже и глубже, пока не пришёл к простой и глупой в своей обидчивости идеи: я никому не нужен, мне никто не нужен.

Вспоминал эту мантру и смотрел на плакат “Хозяйки Чугунной горы” – музыкальной группы, где я с Юрой писал историю для концептуального альбома. Ведь это он позвал меня... На плакате изображён Жестокий Царь, что высочайшими целями оправдывал любые средства их достижения. Такого же я повесил у себя дома.

– А ты гнался за чем-нибудь в жизни? – спросил уставшего художника.

– Да, примерно в твоём возрасте, – он был старше лет на десять, точно не помню, – а сейчас это больше похоже на восхождение в гору, у которой нет вершины.

И есть ли эта вершина – совсем непонятно, потому что в воздухе стоит такой туман, что даже руку свою не видишь.

– Рассейте дым, кто-нибудь! – Гера возился с дым-машиной в углу, уже минут десять из неё бесконтрольно валили серые плотные клубы, – Рассейте и давайте снимать, пока она не шипит.

Эта его мысль мне нравилась. Пока пришедшие на помощь ребята размахивали вокруг папками и удобным для этой цели светоотражателем, я сидел на лавке, рассматривал свою корявенькую раскадровку и думал, как сократить количество кадров.

– Паш, может задержишься ещё на полчаса? Тогда нам не придётся ездить сюда ещё раз пять, – в тот момент я и не думал, что это окажется правдой, – я оплачу такси.

Актёры и остальная команда кучковались чуть поодаль, в углу нашего старого спортзала с панорамными окнами, что в темноте вечера стал локацией для финала моего фильма. Нашего и моего. Режиссёр отдельно – команда отдельно.

– Нет, Влад, не могу, прости, – сказал высокий и лысый Паша, главное культурное лицо современного Ульяновска.

Он не стал объяснять причину и в этом он прав. Если посмотреть не со стороны, то у него, ясное дело, полно своих незаконченных дел, проектов и проблем – до которых нет дела уже мне. Мы оба, в своём роде, организаторы и у нас всегда что-то идёт не по плану. Он просто принял решение в свою пользу, чтобы потом об этом не жалеть. Я курю у стойки со светом и ищу в тёмном окне машину, вдруг начавшую сигналить без остановок. Мне тоже нужно принять решение, чтобы случилось хоть что-то.

В конце концов, они все приехали сюда – я обернулся и посмотрел из-за спины на уставших, шутящих меж собой о затянутости смены актёров, оператора, звуковика и помощников. Они согласились и спустя год все продолжают быть со мной. Не думаю, что они будут рады, если я сейчас ебну этот свет на пол, закричу, понимая, что ничего путного не выходит, “А пошло оно всё нахуй!” и уйду с старого полу-заброшенного завода гулять по Засвияжью. Я думаю, они найдут и убьют меня в таком случае.

– Гер, мы оставляем тот кадр с проходкой, а этот будет без дыма – я возвращаю всех на свои места, – вырубай эту шайтан-машину! Миша, звук здесь не нужен!

– Это плохо будет выглядеть, – говорят оба, – я не возьму это на монтаж.

– Если мы сейчас будем дрочить каждый кадр, то у нас на монтаж ничего и не будет. Нормально это выглядит, давай уже!

Постоянно приходится идти на компромиссы. Приведёт ли это к успеху? Я рассматриваю кадр в монитор камеры и пытаюсь примерить его на монтажный стол. Как он будет сочетаться остальными? Каким в итоге получится фильм? Какой получится жизнь при таком подходе? Справляюсь ли я со своими задачами? Вопросы, как мухи, летали перед глазами – противные и мелочные. От них приходилось отмахиваться, чтобы они не мешали процессу.

– Стоп, снято!

Странно, даже голова не болела. Я поставил два будильника с разницей в полтора часа, по совету Давида, и это сработало. Проснулся, вовремя вышел, даже насладился утренней погодой, и к девяти часам уже был на работе. Решение оказалось очень простым.

Всё прошло по списку оговоренных задач: принял перевозку, выдал товары клиентам и сел за отчёт перед закрытием. Открыл шкатулку с наличкой и на секунду “сломался”, застыл в непонимании. Пересчитал деньги и сломался ещё раз. Открыл старый отчёт и стал сравнивать, пытаясь найти ошибку. Понял только когда делал новый отчёт.

Несколько дней назад вечером меня сменил другой работник, чтобы я успел на вечер поэзии у Паши. С ним расплатились наличкой, но он не вписал это в отчёт. На следующий день наличкой никто не платил – я не стал открывать шкатулку и просто скопировал число из отчёта с ошибкой. А когда у меня был выходной, Михаил Сергеич пришёл на пункт и увидел, что денег больше, чем написано.

– Ну ты-то давно работаешь, девчонка – ладно, но ты мог и пересчитать… – говорил он мне потом, спустя время и как остыл.

Я не был зол на него или на ситуацию, в которой получил по шапке, хотя, оказывается, был не виноват. Просто был удивлён тому, что такая нелепица подарила столько нервотрёпки и заставила думать о том, что потенциально может изменить мою жизнь.

Ключ провернулся на два оборота и вышел из замка, после чего был передан в шаурмечную рядом, откуда завтра его заберёт уже другой сменщик. Дай бог, этот проблем не доставит. А у меня впереди три выходных с кучей событий.

Я начал было соображать как попасть на все разом и устроить график – и вдруг остановился посреди тротуара, огляделся вокруг. А хочу ли я на эти мероприятия? Нет меня звали, конечно… Но ещё есть время отказаться.

У меня две задачи — делать хорошо то, за что я берусь, и прожить эту жизнь так, чтобы потом о ней не жалеть. Если концерте «Зираэль» и произойдёт что-то интересное, то это не значит, что я что-то упустил. Я целиком был занят собой и не стал разрывать себя на части, чтобы всем отдать по жалкому кусочку.

Вокруг было полно людей – вечер субботы. Все они шли по своим делам и ни на секунду не останавливались, даже пьяные шли уверенно и ясно осознавали свой путь. Поток бурной жизни грозил утянуть за собой, но я не чувствовал его притягательной силы. Набрал полную грудь воздуха, выдохнул, надел очки и достал сигарету. Тело и разум ощутили свободную, расслабленную лёгкость. И мой шаг, наконец, сбавил свой бешенный темп – передо мной простирались красивые улицы, передо мной простилась вся жизнь.

КОНЕЦ.

– Парень, ты одурел? Ты чо здесь в таком часу делаешь?! – зрачки представителя среднего класса, стоящего у калитки дома в одной грязной фуфайке и домашних штанах, расширились и смотрели на меня дико. У уголка его губ тлел бычок.

– Люблю ночью гулять, – мне необходима его сигарета, здесь и сейчас, – Найдётся покурить?

Услышал звук копошащейся в кармане руки и смятой бумаги. Нащупал в пустоте, продуваемой колючим ветром, его конечность и взял так необходимый источник никотина. Достал портсигар и вложил туда последнюю, двадцатую, сигарету. Всё это – вклад в лучшее будущее. Глаза моего благодетеля смотрели вслед безумному незнакомцу – я чувствовал это, пока разворачивался назад.

Наконец почувствовал усталость, голод и осознал себя самого в моменте. Но я уже писал про это в других рассказах. Теперь это фон для моего пути,  на котором я потерялся. А я потерялся. Я вообще не ебу где я. И не то чтобы я очень сильно хотел домой, но замёрзнуть насмерть в  конце ноября не лучше. Главное – всё получилось, осталось только вернуться. Вернуться, чтобы начать новый путь.

Достал телефон. Низкий заряд, сядет через минут пять. Смотрю дорогу до центра… Идти минут пятьдесят. Путь проложен через такие закоулки, с таким количеством поворотов, пешеходных переходов и мостов, что я и до рассвета без навигатора не дойду. Ни единой знакомой улицы, в наименованиях одни коммунисты и писатели. Если я сдохну по тому, что решил изменить свою жизнь – то это будет выглядеть закономерным.

Постарался запомнить путь и пошёл вверх по склону дороги, ведущей прочь из деревни, когда-то давно прижавшейся к городу (может так же от холода?) и по какой-то причине считающейся его частью. Единственный маяк в округе – пятиэтажка через шоссе, с улыбающимся в окне на верхних этажах огнём. Он висит над остальными точками света, как Луна сегодня над звёздами. Стараюсь смотреть на них – их красота придаёт сил, чтобы идти дальше.

Дальше остальной город, где от кусачего холодом ветра можно будет хотя бы попытаться скрыться в переулках зданий и открытых подъездах. Я плыл к ним, шатаясь от слабости и останавливаясь, чтобы переждать вспышки тупой боли в животе и груди, но не сводил с маяка глаз. Успокаивал себя и обещал – всё это обязательно закончится. А пока держи воротник к шее ближе и выше.

Снова не угадал с одеждой –  под лёгкое пальто стоило надеть хотя бы тёплую кофту, но там была только чёрная рубашка. Шапки никогда и не было. Зато воротник высокий – да, дурачок? Перед кем я собрался им щеголять? Ведь лежит же дома шарф! Пусть хуёвый, но тёплый. Я ругал себя и сравнивал с брошенным хозяином породистым псом, какие лают в округе. Только этот пёс скулит и хочет показать свои манеры незнакомцам, чтобы уже хоть кто-то  забрал его с улицы и увидел какой он хороший. “Посмотрите, послушайте как красиво я лаю и какой у меня красивый, стильный высокий воротник!”. В шарфе я был бы обыкновенной дворнягой.

У здешних жителей таких дворняг много. Их лай раздавался с разных сторон, из тьмы деревянных домов вокруг, обрушивался на меня с новой силой при каждом очередном шаге. Жалобный, визгливый, агрессивный и бешенный. Хор голодных сук и кобелей, оставленных хозяевами на морозе (дай бог, в будке). Они запели ещё тогда – сразу, как я зашёл на их территорию в поисках последней части своего никотинового Грааля (№20 в каталоге), в моменте заставили меня перепугаться. Дико озираться по сторонам и ждать нападения псин со всех сторон. А потом я привык и начал – нет, не передразнивая, а будто бы просто в шутку – включаться в их песню.

– Гав! Авг! Аф! Аууу! Рррр! – и я вместе с ними. “Афг!” Это помогает не уснуть – будто с товарищами весело перебраниваешься. Я их таковыми, по крайней мере, уже стал считать, пусть я и породистый. Даже грустно покидать их, но задерживаться никак нельзя, ибо теперь, кроме всей слабости, холода, голода и прочего дерьма, просыпается желание курить.

А мне нельзя! Нельзя курить – нужно донести пачку до дома и не растратить всё по пути – это, сука, нужно, чтобы на завтрашний день я не был таким же ебаным животным, каким я являюсь сейчас. Дурак! Не смей даже смотреть на собранную стрельбой пачку, отведи взгляд от нестройного ряда бумажных солдатиков, наполненных табаком! Приступ ломки у меня длится от десяти до двадцати минут (как сигарет в пачке, чувствуешь?), надо просто продержаться, успеть найти дорогу до дома и уснуть под толстым одеялом с включённым обогревателем рядом, пока моя зависимость не догнала меня и не сломала волю, окунув в дурманящий дым целой коллекции табачных марок. Ведь я не остановлюсь на одной, я же всё тогда скурю. Настоящая погоня, в которой я спотыкаюсь на каждом шагу уже в начале.

Спотыкаюсь в темноте и чуть не падаю в грязь, но успеваю схватиться за потухший фонарный столб. Под ногой оказывается асфальт – я на дороге, склон наконец преодолён. Встаю на светлое место неподалёку под горящим окном-маяком. Пытаюсь посмотреть – что и кто там? Но не разглядеть, всё залито одной жёлтой, оттенка болезни, краской.

Зато вижу себя – берцы и штаны в грязи. Даю себе передышку и оглядываюсь назад – деревня спит, будто застыла. Только лай не прекращается – будто громче даже? – и слышен вдалеке поезд, в чистое небо поднимается его дым. Красивый, открыточный вид. Почему бы не закурить и не подумать о том, почему мне так не хочется быть дворнягой? В чём прикол высокого воротника? Лай становится громче или просто ближе?

– А вдруг бешеные? – думаю вслух и вижу выходящие из темноты склона три чёрные сутулые фигуры, что смотрят на меня – Бля…

– Агрх! Агрх! Архг!

Я почувствовал, как стук сердца волной дрожи прошёлся по всему телу. Но бояться некогда, я стал поступать – как смотрел сам со стороны – холодно и разумно. Это тело моё боится, но не я сам. И оно начинает действовать само по себе, хвост начинает вилять собакой. Будто до этого тело только позволяло мне руководить им, как позволяет господин подурачиться иной раз рабу, но как только тот переходит черту, хозяин осаждает его и вновь жестоко заставляет повиноваться своей воле. Заставляет, не поворачиваясь, быстрым шагом отходить назад, молча смотреть на опасность, искать оружие и безопасное место.

Может я бы и хотел закричать, запаниковать, наброситься на них или даже просто дать разорвать себя на куски, но я не мог. От края города и одинокого окна-маяка я уходил – иногда переходя на бег и оборачиваясь – в тёмную глубь городской паутины, всё дальше и дальше – туда, где жилые дома соединялись в дворы, дворы в улицы с светофорами и трамвайными рельсами, улицы в жилые районы, что полнятся потрёпанными вывесками магазинов,  объявлениями о пропаже людей и покупке квартир на стенах – уходил туда, где появлялся хоть какой-то призрак жизни и урбанизации. Но они всегда были рядом. Три чёрных пса шли за мной, уже замолчав, но пристально наблюдая за моими шагами. Издавая периодически ноты всё той же песни:

– Ррравг! – один кидается ближе к ногам. Я разряжаю воздух рядом с шавкой ударом ноги.

– Отъебись!

Ни одно место на пути не кажется знакомым. Не встречается ни одного человека. И ни куда не спрятаться от теряющихся в темноте чёрных собак – даже не сказать точно сколько их. Я двигался не зная себя, почти забыв и про синие с цыпками руки, и про урчащий желудок, про желание курить – вся боль притупилась, – и про то уже зачем это всё. От кого и чего я бегу, куда направляюсь и с какой целью?

Десятки поворотов завели меня в закрытый двор старого дома – двухэтажного барака с каменным забором вокруг. Пара огородов рядом, ряд гаражей на входе и одинокая высокая голая ива. Как будто увидел в её ветвях два пробежавших зелёных огонька. Сделал несколько кругов вокруг дома, пока не понял, что запер себя в ловушке.

– Блять, да хули вам надо?! – я размахивал попавшейся рядом длинной расхлябанной веткой перед бешено смотревшими на возможную добычу псами. Они стояли прямо на выходе из двора и двигали меня к стальной запертой двери.

Рык. Равк. Скулёж. От бесконечного лая вянут уши. Неужели так будет всегда? Я не хочу, чтобы это повторялось.

В дали виднелись городские вышки, освещённые синевой ночи. Где-то вдалеке снова горела линия света, выстроенная из ряда этажей. Может это башня гостиницы “Венец” и до дома осталось совсем ничего? Но вот доберусь я туда и что дальше?

Всё закончится? Я не перестану быть тем, кто я есть сейчас. Я не хочу и не собираюсь бросать курить – ни в коем случае. Не в этом проблема. Я просто не хочу возвращаться к тому, что есть сейчас. Ради чёртовой пачки отбиваться ночью от уличных собак. Жить, ощущая, что моя жизнь мне не принадлежит. С дымовой завесой перед глазами.

Мне казалось, что здесь собралась целая стая собак. Или только собирается, но лай уже слышен со всех сторон. Всё с чёрной – будто не шерстью, а кожей, оскаливаются, показывают зубы в темноте. Сутулятся и прямят ноги, готовясь прыгнуть.

Я не хочу больше стрелять сигареты – эта дорога уже не приносит никакого удовольствия. Ты выживаешь как больное животное, выгнанное из стаи, существующее в грязи и грязь жрущее – не способен думать и планировать, только потреблять и потреблять, пока есть возможность, не думая о завтрашнем дне. И я выйду из этого состояния. Но что после? Ради какого лучшего будущего я всю ночь наполнял портсигар?

Спина уже вплотную касается стальной двери. На ней механический двухзначный кодовый замок. Я пытаюсь подобрать код: 16, 17, 18, 19… Я не понимаю, прожались кнопки или нет. Может замок застыл от холода? Мощный порыв ветра ударил холодом по рукам и качнул ветки ивы – с них что-то сорвалось.

– Давайте-давайте, – часть собак отходит к иве, окружает дерево и начинает гавкать, иногда пытаясь допрыгнуть до чего-то в темноте, – правильно, уёбывайте…

Продолжаю перебирать код. 37…38…39 – поддалась! Из подъезда уже повеяло теплом, бросаю палку, захожу…

– М-я-я-у! – слышу агрессивный кошачий крик и останавливаюсь в проёме. Оборачиваюсь, смотрю на улицу. Вижу, как в темноте, у ивы, происходит мельтешение огней – слышны шипение, лай, удары лап по головам и беготня вокруг. Проход из двора открыт, можно спокойно убежать.

Из подъезда, сквозь открытую щель, на картину падала линия света. Я открыл дверь шире и увидел, как лохматый разношёрстный кот, с видимыми шрамами на морде и теле, изо всех сил сражается с тремя или четырьмя одинаковыми хищниками. Мне он понравился. Я захотел, чтобы кот победил.

…

Одна успела протиснуться в проём частью головы. Я не успел закрыть дверь, но смог зажать зажать шавку в тиски. Кошак спрыгнул со плеча и сразу побежал на второй этаж. Псина продолжала бешено лаять, а сзади неё уже собирались остальные, поддакивая сородичу и  тоже желая пройти ко мне. Я держал ручку одной рукой  и видел, как туловище этой зверины постепенно протискивается внутрь и зубами тянется к голой руке – один укус уже порвал рукав на пальто и оставил слабую царапину на предплечье. Линия крови сползала к ладони.

Мне никогда не приходилось участвовать в серьёзной драке. Я никого никогда не бил, не получал ударов в лицо и обходился без сильных увечий. Везло что ли? Возможностей для драки было много, но всё решалось как-то само-собой. Удавалось заболтать людей, убежать от них или они уходили сами по другим делам, рядом находились люди, готовые впрячься – и все решали, что игра не стоит свеч. С дикой природой тоже самое. А я всё ждал и готовился к бою.

– Иди нахер, – ругательства выходили сами собой, в обильном количестве, – п-шла, сука, п-шла!, – ударил чёрную собачью морду ногой по носу. Та стала скулить.

И сколь это бы ни было глупо, я даже хотел драки. Хотел высвободить накопленную злость – на себя, на мир вокруг, на других людей. За то, что у меня вечно нет денег, чтобы позволить себе красиво жить. За то, что уволился с одной работы и по надуманным причинам не могу устроиться на другую. Не могу хорошо питаться, красиво одеваться, ходить на мероприятия, заниматься только тем, что мне нравится – читать книги и изучать мир. Слабость собственная бесила меня и я ненавидел себя за всё. За то, что не получается наладить нормальные отношения с людьми, быть им хорошим другом – да просто быть приятным. Что не могу понять их чувства – слушая об их проблемах и испытывая только похуизм и тягость общения, что не могу им высказать это в лицо, не желая обидеть, а после злюсь что они не могут понять уже меня. Всё это чувство неловкости и неполноценности, накапливающееся в сгусток злобы и обиды.

Я бил ногой по лицу этой псины, видя как она жалобно визжит, потерянно и быстро мотает головой во все стороны и глазки её наливаются слезами, но представлял как пиздят таким же образом меня. Мне хотелось либо полностью исправить себя, либо перестать быть человеком и до конца отдаться ультранасилию и злости. Чтоб уж окончательно – либо я, либо меня. Псина тащилась назад, но уже не могла пролезть обратно, зажатая в двери. За ней прыгала толпа ей подобных и жаждала растерзать меня на куски.

Сделал ёщё один удар ногой – устал, чуть сам не упал, еле удержал дверь… Немного успокоился, взял передышку. Ситуация предстала передо мной со стороны: если так продолжать, ничего не изменится.  Псина от моих ударов не протиснется назад пока я держу дверь. А если я её открою, то вбегут её товарищи. Я слушал собственное дыхание и думал: чё ж делать-то?

Страха не было, как и в начале – по-своему я даже наслаждался происходящим. Возможностью наконец снять оковы  отрешённости и безразличия ко всему, разбить стеклянный сосуд тёмных мыслей и перестать вечно сомневаться в том, что я делаю со своей жизнью. Это желание росло во мне каждые день и ночь, пока  – оно же только и пугало, а не пьяное быдло, угрожающее избить, забрать телефон и деньги, холод, расползающийся по всему телу и колющий при каждом движении и дикие, блять, бешенные животные.

Я воспринимал и воспринимаю их как часть жизни, которую я хочу вобрать в себя. Мне не хочется сидеть в тепле и уюте, в одной из квартир этого дома, наслаждаясь своим микро-мирком, где нет никаких вызовов и никаких амбиций. Тупое прожигание жизни, тирания комфорта – собственноручно устроенная досрочная смерть. Этого я не хочу – и мечусь из стороны в сторону на канате, натянутом между дворовой собакой и выставочным породистым псом. Но я должен пройти по нему и найти что-то своё, ибо волков бояться – в лес не ходить. Нужно действовать.

Приоткрываю дверь и снова делаю удар ступнёй по носу зажатой шавки. Она немедленно рвётся назад, а я пытаюсь захлопнуть дверь. Но две другие собаки, ещё не испытавшие пыток в двери, бросаются ко мне и успевают просунуться половинами своих туловищ в проход. Одна из них цепляется за мою руку и уже мне приходится кричать от боли. Меня спасает пришедшийся на них удар металлической двери, которую я резко автоматом повёл назад. Собаки воют от боли и жмутся к друг другу – одна выскальзывает назад. Бью другую по нижней челюсти, как футбольный мяч и она падает во двор. Дверь захлопнулась, раздав грохот.

Лай продолжается, но шум утихает – слышится приглушённо, как буря за окном. Я стекаю телом на пол и смотрю на руку, поднимая второй порванный рукав. След от укуса – кровавые неглубокие точки вдоль по предплечью. Перевожу дух и начинаю осознавать положение вещей. Адреналин уходит, мысли возвращаются в порядок. Я вспоминаю их  – удивляюсь им и корю себя за из глупость. Придурок. Ради чего ты влез в эту хуйню?

Ради паршивого кота, который уже сбежал? Лучше бы так для людей старался, да ради себя даже. Откуда эта жертвенность, этот инфантильный радикализм? Вот. Вот этого я бегу, от самого себя. Но куда, кем я буду? Бля, как же хочется курить. Ужас, не могу. Медленно, с слабостью в руке, достаю портсигар и под уже привычный лай в обшарпанном подъезде рассматриваю свой набор:

Морис с апельсином – одна штука, Кент без кнопки – две штуки, Чапман шоколад – две штуки, Моррис микс – три, Кэмэл – одна, Корона – одна, Винстон с мятой – две, Лаки Страйк яблоко – один экземпляр, Ротманс яблоко – один, Ротманс простой – ещё один, Честерфилд шоколад – две, ПаркерСимпсон – две, и наконец одна сигарета Мальборо. Всего двадцать штук за прогулку, начавшуюся в восемь часов вечера и до сих пор не окончившуюся. Конченый человек.

Провожу взглядом по каждой из них и очень хочу достать хотя бы одну. Но пытаюсь сдержаться, хотя не понимаю –  и задаю себе уже настоебенивший вопрос – зачем я сдерживаюсь?

Да ну нахуй – закрываю, через силу встаю и поднимаюсь по лестнице. Лампочка в подъезде перегорела, только лунный свет падает через высокое окно. Поднимаюсь к нему, чтобы сесть на подоконник.  Рядом стоит отложенная в сторону лестница для люка на крышу. Дохожу до этажной развилки и уже собираюсь упасть на выбранное место, но замечаю, что дверь одной из квартир открыта.

…

Старая советская квартира. В прихожей большой комод с зеркалом, ковёр на пол комнаты. Из окон гостиной падает слабый свет ночного неба. Пыль в воздухе видна даже сквозь тьму. Кошачий силуэт перебегает из одной комнаты в другую. Я аккуратно, тихим шагом, передвигаюсь вперёд. Вокруг витает слабый, ещё еле заметный запах ещё свежей краски и смерти. Свежей?

Прохожу в главную комнату, посередине которой стоит большой письменный стол, а над ним – в петле качается тело в увесистом пальто и шарфу. Север, северо-восток, восток, юго-восток, юг, юго-запад, запад. Окно открыто нараспашку, даже здесь холодно, ветер гоняет упавшие со стола листы документа. Кот ходит по столу и принюхивается к пепельнице, в которой лежат окурки.

Я обхожу висящего покойника полукругом, на другой конец комнаты и встаю у окна. Внизу слышен продолжающийся лай, выглядываю – чёрные собаки взяли меня в осаду.  Возвращаюсь к мертвецу и рассматриваю его. Высокий, худощавый и лысый. В темноте не могу сказать, насколько он молод или стар – лица не разглядеть. Длинный подол его пальто касается краями стола. Он напоминает мне друга, но это не может быть он. Я подошёл ближе к столу, чтобы посмотреть листы – всё в каких-то графиках и цифрах, и везде минусы. Кот приближается ко мне и начинает тереться о руку, заляпанную в крови. Иногда полизывает её.

– Ты теперь обязан провести меня домой, – с ним было спокойней, потому буду надеяться, что он меня не оставит, – Я буду звать тебя Тотошкой.

Я стал смеяться собственной шутке и начал поглаживать кота одной рукой, а другой взял со стола лист, встряхнул от пыли и попытался прочесть.

“Двадцать одна страна. Сорок два города. Сотни, может даже тысячи, знакомых. Мой кредитный сезон окончен. Ни одного ответного письма. Последняя пачка – всё. Не вышло”.

Выпустил листок из рук и снова взглянул ему в лицо. Белые круглые очки – хе, небось и зрачки такие же? Мне показалось, что фигура и его окаймлена такой же белой, еле видной, полосой, из которой труп периодически, качаясь, вылезает. Я оторвал руку от кота, чуть помучившись с тем, чтобы кот отцепился от моих пальцев, отошёл подальше, чтобы рассмотреть рисунок целиком. Глаза почти привыкли к темноте и я увидел. На стене, из двери которой я вышел вырисовывались линии, линии соединялись в фигуры и лица, образовывалась единая композиция, большая картина – мурал, вокруг которого были разбросаны баллончики с краской, большие и маленькие кисти, открытые ещё не засохшие банки.

Захотелось увидеть, что из себя представляет эта работа. Вспомнил про телефон – повезло, пару процентов ещё осталось, закрыл непригодившуюся карту и включил фонарик. Свет озарил пространство. Мурал предстал передо мной в полном виде.

Десятки страдающих в агонии лиц. Кричащих, царапающих кожу на лице, с воспалёнными глазами и текущими из них ручьями кровавых слёз. Где-то от них осталась лишь тень, как от взрыва атомных бомб в Хиросиме, кто-то застыл от ужаса в отчаянии, от других остались лишь мясные скелеты. Всё пространство заполнено ими – его знакомые? Тысячи кричащих голосов, наказанных… В середине картины чёрное пространство, окаймлённое той самой белой полосой – в неё почти идеально попадает висельник, как в убитый в контур мела на месте преступления. Телефон сел.

– И давно ты так висишь? – мне захотелось с ним пообщаться, я взял с угла деревянный разваливающийся стул, поставил его спинкой к нему и сел напротив.

– Дня три, не больше – как будто мой собственный, только глухой и хриплый голос раздался из темноты мыслей.

Я подумал, что спросить у него – глупых вопросов задавать не хотелось. Кот перебирал лапами вдоль стенки мурала и принюхивался к краске, пачкал подушки ног и пытался оттереть их об грязный ковёр. Как у себя дома. Вокруг было столько вещей. Большая книжная полка в одном углу, с развороченными и порванными книгами рядом. У окна в рамке висела экспликация, составленная из вырезанных пачек сигарет – похоже, выкуренных за долгое время. Завидно, сука. У тебя было всё, чего нет у меня. И ты всё потерял. Ждёт ли меня тоже самое?

– Тебе пальто ещё нужно? – спрашиваю покойника о действительно важных вещах.

– Не надо, – протягивает знакомый голос, – оно тебе не нужно…

– Почему? Мне вообще-то очень холодно… И шарф мне нужен. Тебе-то они на кой хер, ты ж подох?!

Молчание. Тупая тишина в ответ, разрезаемая лаем за окном. Мудак. Мало того, что всё проебал, так ещё и держишь всё в-себе-при-себе – скряга, бля. Обвинять всех в том, что твоя жизнь не удалась – сколько слабости и наглости нужно в себе иметь?   Вот куда приведёт тебя ненависть, братан. Даже изменив условия, останешься прежним. Дело не сигаретах в портсигаре, который ты невольно сжимаешь в левом кармане и насильно контролируешь тело, чтобы не достать его. Это просто бумага и табак, а ты превратил их в святыню.

– У меня не осталось ничего, кроме них, – голос ломается, переходит на жалобный писк, – по-жа-луй-ста…

Я думаю над этим. Мне холодно, я ранен – ещё прививки от бешенства нужно будет сделать. А для этого нужно выжить, спастись от собак и холода. Почему мёртвых должно жалеть больше, чем живых? Даже коту ты интереснее, чем я – вон он снова по столу ходит, на тебя оглядывается. Я хочу, чтоб меня тоже пожалели. Чтобы мне написали ответ, на письмо, которого я не посылал.

– Успокойся, никто больше не оценит твой стильный высокий воротник, – говорю ему и встаю со стула, – не перед кем больше щеголять.

Ветер прорывается в окно и труп снова раскачивается в воздухе, будто пытаясь сбежать, пока я приближаюсь к нему. Это был сознательный выбор. Загонять себя на край жизни и смерти, чтобы вызвать сочувствие. Больше это унижение не приносит удовольствия. Может я просто был в этом состоянии слишком долго – и перестал быть равнодушным. Погладил кота за шёрстку. Он с удовольствием промурчал и аккуратненько, как неумёха, зажал в зубах окурок из пепельницы, посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, перестав удивляться (давно и всему в своей жизни) и достал зажигалку. Я сам хочу стрелять сигареты и видеть в глазах чужую благодарность.

Котяра, закрыв от удовольствия глаза, попыхивал остатком сигареты. Я потянулся к повешенному и стал аккуратно стягивать с него пальто – и мне показалось, что я слышу то ли какой-то всхлип, то ли просто так соскальзывала одежда. Простая смена роли – с жертвы на спасителя, маятник оттолкнулся от одного края к другому. Тоже, наверное, не хорошо. Но мы свободны только в выборе наших зависимостей и из одного состояния можем только перейти в другое, либо вовсе исчезнуть, чтобы заявить свою волю. А мне, кажется, не смотря на всё, нравится жить.

Встаю ногами на стол и аккуратно, немного брезгливо, снимаю с шеи бедного покойника шарф. И не смотрю в его лицо – здесь я действительно боюсь того, чего увижу. Мне это не нужно. Только, позарившись, как сорока, на красивое, прихватил его круглые, с белыми линзами, очки. Натянул шмотьё поверх своего и почувствовал приливающее к телу живое тепло.

Выдохнул – и вся усталость как будто ушла вместе с этим выдохом. Я выпрямил спину и будто стал выше, почувствовал себя легче, спокойнее, и в ногах стал держаться увереннее. Спрыгнул со стола и снова оглянулся на одинокий нагой труп, идеально укладывающийся в белый контур убиенного на мурале. Молчит. За окном, кажется, стало светать. Собачий лай продолжался – но уже устало, не так протяжённо, редко (ряды стаи понесли потери), а с паузами и обиженным отчаянием голодной шавки. Кот тёрся о мои ноги, пожёвывая истлевший фильтр, и чего-то ждал от меня.

А у меня впервые за долгое время приподнятое, весёлое и даже озорное настроение.

…

Раны на руках уже затянулись – всё оказалось не так серьёзно. Лестница, взятая из подъезда, коснулась края крыши другого дома. Я немного продвинул её вперёд, чтобы точно не сорваться и для проверки потряс перила. Ничего, держится. Стало совсем светло, солнце почти поднялось над горизонтом и красной линией расползалось по фигурам зданий в дали. На щёках и в волосах чувствовалось дыхание сладкого морозного утра. Значит, зима совсем рядом – хотя снега ещё не было.

Мне не нужно проблем. Но я всё же убедился, чуть не выбив все двери (всего-то шесть квартир) в доме, что в нём никого больше нет. Фитиль зажигалки дал слабый огонёк и с нарастающим аппетитом стал пожирать гору порванных книг. Мне их, некоторые, даже жалко, но что поделать. Может, то была и ошибка, но я уже не соображал от сонливости и было для меня в этом что-то необходимое. Разношёрстный, с взъерошенной чёрно-оранжевой гривой, уже пробежал по балке на другую сторону и ждал там меня. Я же аккуратно, смотря в низ, стал ползти неровных металлическим ступеням, как по старому разрушающемуся мосту.

Голодные, теперь даже жалкие, уродливые и униженные, псы с неудовольствием, но молча, провожали меня взглядами. Они прождали меня всю ночь, но ничего не добились и теперь я гордо уходил с победой, пока из окна за мной начинал валить дым и слышен был треск дерева. Насколько же они, должно быть, не уважают себя? Всю ночь таскаться за одной добычей, чтобы понять всю бесполезность предприятия.
Ничего, им полезно – я тоже прошёл этот путь. И с удовольствием с него сворачиваю, но только потому, что изучил его достаточно. Если бы не свернул – перестал бы себя уважать. А уважать себя надо, решил я, хотя бы чтобы спустя многие года не оказаться в петле, обвиняя в том всех, кроме себя самого. Это глупо и низко.

Конечно, я тоже не без греха – просыпалась во мне совесть, когда я глядел на бедный двор и вспоминал всю прошедшую ночь. То, что я только что совершил вряд ли можно назвать правильным. Но до того я жил не правильно – не как человек, а словно дикий зверь. Теперь назад мне нельзя.

Я уверенно встаю на крышу соседнего дома, а затем с большим усилием, стараясь сделать всё правильно, закидываю лестницу во двор покинутого дома, чтобы она осталась лежать под окном квартиры самоубийцы. Она с грохотом падает на чёрную, исхоженную вокруг дома землю с оставленными мною следами. Собаки, стоявшие на пути её приземления, с воем разбегаются в разные стороны. Пропадают из вида и песня их разлетается в разные уголки пространства, затихая со временем совсем. Мы друг другу, очевидно, не подходим.

Ноги ведут меня к другому краю квадратной крыши, с которого открывается хороший утренний вид на  вялотекущую, умиротворённую Свиягу среди атмосферных ебеней (ни черта это не Венец вдалеке), а кот шарахается за мной. Сажусь на край и в сонном полусознании немного наслаждаюсь пейзажем с усевшимся рядом мохнатым питомцем, мурчащим под руку. Прекрасный открыточный вид… И меня больше не тянет, болезненно и жадно, курить, хотя условия идеальные. Меня это радует.

В голове возникали образы Воланда и компании, наблюдающими пожар Москвы, но я понимал, что не подхожу к этой роли. Скорее мелкий, для дурачков, бес — "гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся". И весь весёлый настрой улетучился, оставив место непонятной светлой грусти. Точно при с старым другом на хорошей в момент, когда – вы оба это знаете – ваши пути в жизни расходятся. И я сам теперь как сбежавший памятник – могу позволить себе всё, что захочу.

Всё не снаружи изменилось, а внутри. Или мне хотелось просто этого. Не знаю, что будет, но знаю чего я хочу – хочу избавиться от уродства и обрести красоту, но только и исключительно собственную, а не взятую в кредит. Домой, я понял, я уже точно не хочу. Мне и так хорошо, а дом – место старое, покинутое, грязное, даже стыдное.

— Нам не нужно домой, Тотошка, — чешу кота за ухо, шепчу себе под нос — давай лучше дальше гулять.

Кот мурлычет, вальяжно водит головой, требуя ласки, оставляет на пальто колтуны шерсти. Пожар в квартире разгорался и становился всё сильнее – огни пламени вырывались из окна, начинало пахнуть гнильцой. Глаза сами слипаются, тянет снова невыносимо в сон, но я ещё держу себя.

И вдруг пошёл первый снег – наступил как-то неожиданно и резко. Мелкие снежинки стали валить с неба, и уже ложились на поверхность земли. Сразу же таяли и оставляли после себя мокрые места. Волосы стали мои намокать, замыленные очки были подняты на макушку, и кота пришлось укрыть под пальто. Очень красивая и тихая картина, почти вернувшая расположение духа. Курить всё так же не хотелось. Но я решил, что стоит.

Стоит, потому что красиво – здесь и сейчас, один из немногих моментов. Но если бы сигареты не было, это бы не помешало насладиться видом падающего в реку снега. Ничего не должно мешать мне жить, отягощать наслаждение болезнью помех.

Сейчас же процесс лечения, ясное дело, начался с Мальборо. Я поджёг кончик бумаги и втянул дым. Сладко, как будто в первый раз. И мне приятно было знать, что в следующий раз я закурю только когда вид будет подобающим этому. Без самообмана впервые чувствовал силу к этому. Иначе зачем это всё?

Несколько раз из под одежды высовывалась морда кота и тянулась к сигарете. Я давал ему затянуться пару раз и он снова, елозя, прятался под тёплый покров двух моих пальто.

КОНЕЦ.

1. Праздник, от которого не убежать

Я поправил колпак и прикончил бутылку вина. Часы пробили полночь. Закурил. Со стороны Красной воем доносилось ликование толпы, оно разрасталось с каждой секундной. И в воздухе канонадой стали разрываться праздничные салюты.

Мне не захотелось продолжать смотреть на уродливый ритуал, повторяемый второй год подряд. Особенно на дроны, кишащие вокруг – они пугают меня больше остального. Потому с моста я пошёл в Зарядье, надеясь никого не встретить по пути. Вино снова довело меня до душевной слабости.

– СЛАВА РУССКОМУ ЮГУ!, – до меня доносились крики буйной компании ветеранов с другой стороны парка, – НОВОРОССИЯ НАВЕКИ С РОССИЕЙ! СЛАВА РОССИИ!  УРА, БЛЯДЬ!

Вот и всё. Зачем, для чего – нихуя не ясно. Уже год я слоняюсь по Москве, не в силах поверить то, как сложилась моя судьба и судьба моей страны. Почему именно этот день? Почему именно мой день рождения? С экрана телефона на меня смотрела дата: 27 мая, 2028 год. Мне исполнилось 24 года.

Шесть лет назад, за два часа до начала войны в феврале, я смотрел “Доктора Стрейнджлава, или как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу” и не верил слухам, что доносились отовсюду. Лёг спать в 4 часа утра, а когда проснулся – выпал из реальности. Некоторое время я существовал в автономном режиме.

Затем, в следующие четыре года стала теплиться надежда, что всё изменится. Режим Путина и его приспешников перестанет существовать, развалится и тогда будет заключён какой-то нейтральный мир, который никого не удовлетворит, но подарит надежду на лучшее будущее. Я верил в это будущее, как это не глупо

Но наступившее настоящее было иным. Я стал иным, нежели себе представлял. Добродушный разгильдяй думал, что уже изучил жизнь по книгам и стремился в их выдуманный мир, панически боялся стать “плохим человеком”. Он был наивен и полон светлых мыслей.

Ныне за его душой сотни газетных и журнальных статей, плохих и хороших, два незаконченных рассказа, обывательское потребительское существование, которое он сам ненавидит, обрыв связей с матерью и старыми друзьями, одиночество и две искалеченные судьбой бывшие девушки.  В случае с одной из них, по его вине в том числе... Да, это я и был – и есть.

Эти события просто, наконец, добили меня. Я смотрел на нас всех со стороны, на всю нашу журналистскую братию. Саша Крылов перестал писать про политику, уехал в Сибирь и занялся псевдо-философией. Дима Лебедев покаялся и стал работать на власть. Антон в колонии на Дальнем востоке. Главная редакция “БЕЗДУШИ” переехала в Финляндию, теперь выпуская номера только в электронном формате.

Немногие смельчаки-неудачники, которым плевать на себя, остались в России и делают свою работу  нелегально. Конечно, условия наши теперь очень ограничены. Мы – самоубийцы и придурки, если говорить прямо. Нас скоро совсем не останется. Неделю назад и я пополнил список иноагентов. Но статью пока не завели. Просто повезло. Я не столь радикален в своих материалах. А Лену Листьеву признали экстремистской и вчера забрали. На видео – всё лицо в крови, ужас. Я ничем не смог помочь. Даже не узнал во время. А ведь общались довольно близко когда-то… Просто жду свою очередь.

Только вокруг будто ничего и не изменилось. Всё те же ресторанчики и кофейни с заспанными айтишниками, люди ходят по магазинам, покупают йогурты смеющимся детям, дедушка во дворе нашего дома сажает клумбу с цветами и она пышно цветёт, распускаются бутоны. Я смотрю на них с балкона, курю и лениво-уныло греюсь в лучах закатного солнца.

Мне противно от себя и мира вокруг. Канонада салютов над звёздным небом продолжается. Продолжаются крики Z-патриотов. Зачем я здесь? Для чего? Я очень хотел бы что-то сделать, но пока мог только сбежать. Да, снова. Моё отчаяние достигло пика.

Сидя на лавке, качаясь от опьянения и холода, неловко тыкаю пальцем по экрану и ищу нужный поезд. Мне повезло. Мне всегда везёт, даже в пору несчастья. Решено – сейчас же еду ближайшим рейсом в родной город, без вещей, возвращаюсь в Ульяновск. Я чувствую необходимость проститься с домом, будто потом будет поздно, посмотреть на него спустя столько лет. Вспомнить прошлое и встретиться с тем, от чего бежал в Москву… Как будто там я найду ответы на свои вопросы.

Они вертятся в голове, словно оторванные листья на ветру. Ветер ерошит волосы и кличет беду. Большую беду. Кажется, я слышал нечто подобное – может у старого знакомого? Старые, знакомые приметы – весь день мерещатся грозы без грома. Молнии сверкают в тишине, и, порой, будто совсем близко. Зарницы прыгают то по башням Кремля, то в потоке машин, то за крышами домов во дворе. Они шепчут:

— Беги не беги – знай, всё кончится плохо. Будь готов.

Я верю им, за всю жизнь они мне не лгали. Но не люблю, когда о моей слабость говорят другие. Это злит меня, тело поднимается с лавки и машинально топает к Казанскому вокзалу. Я выжму последнее из своей удачи. Я попытаюсь.

2. За парадной стороной

Большую часть недолгой поездки на скоростном поезде я потратил на сон. А последний час, страдая от похмелья, смотрел в окно и дал волю путанным и бессвязным мыслям.

За окном купе проносились поля и деревни, мирные и тихие. Может быть, уже мёртвые. Я не углублялся в этот вопрос и просто наслаждался видом, предаваясь иллюзиям о нетронутом войной существовании. Мои попутчики не были слишком словоохотливы, мне с ними общаться не хотелось тоже.

Разум не покидала тревога. Страх то ли разочарования, то ли непринятия. Каким предстанет передо мной дом? Даст ли то, чего я хочу? Если нет, то что дальше? Трезвая голова уже не взывала к отчаянию и пораженчеству. Остались только потерянность и слабая апатия. Но поворачивать обратно я не стану – похуй, будь что будет. Тем более, что я уже обо всём договорился.

В Ульяновске меня должен встретить Кана – мой добрый товарищ и художник. Высокий, под два метра, худощавый брюнет двадцати семи лет с короткой острой бородкой. Упивается бородатыми греческими философами и мифами, перенося их сюжеты в современность. А ещё обещал койку у себя на неделю. В редакцию я написал, что хочу сделать “большой репортаж о жизни русской провинции в это смутное время”. Одобрили, но напомнили о других статьях. Про себя выругался, но отвечать не стал.

На вокзал прибыл к восьми утра. Погода пасмурная, близится дождь – это мне по нраву. Спал я мало, но чувствую себя хорошо. Из багажа у меня только рюкзак с самым необходимым: ноутбук, сигареты, книжка “Ангелы Ада” Томпсона, тетради с заметками и стихами. Когда-то я мечтал быть поэтом, но новые строчки не появлялись уже больше двух лет.

Из вагона сбежал как можно скорее и стал искать Кану. Людей на перроне было мало, я сразу заметил его. Он стоял у входа в вокзал, прислонясь к колонне, и махал мне рукой. На нём был лёгкий светлый тренч, а помятое заспанное лицо расплывалось в улыбке. Он остался тем же – невозмутимым и вечно спокойным, как античная статуя. Может, только сильнее затвердел.

Мы познакомились с ним, когда он был в Москве и продавал свои работы на выставке. Минут двадцать я стоял у его картины Прометея с горящей головой Медузы Горгоны в руках. Павший перед ним в ужасе слепой прорицатель Тиресий обращён в камень. Я пытался понять, почему меня так злит и воодушевляет эта картина, о чём она говорит со мной. Я спросил Кану. Тот ответил, что это то, чего он боится, но сильно желает. Тогда я понял, что мне нравится этот парень.

– Какие планы, Матвей? – обратился он ко мне, когда мы выходили к парковке

– Никаких, – я спрятал глаза под чёрные очки, – формально, я должен сделать репортаж, но сейчас мне вообще ничего не хочется.

Из динамиков играла военно-патриотическая музыка. Перемешивались песни Великой Отечественной и убогие поделки современных Z-авторов. Ну и пиздец. Всё таки два праздника смешались в один – начало и конец месяца. Страна была охвачена дьявольской эйфорией. Ладно хоть Парад решили проводить всего один.

–  Думаю, нужно сделать перерыв во всём и просто отдохнуть с недельку в безделье, – закончил я, когда мы сели в такси.

–Хорошое дело. Не планируешь никуда сходить за это время?

Машина тронулась. Я посмотрел на таксиста – простой русский мужик под сорокет, слушает старую эстраду по радио и внимания на нас обращает ровно ноль. Хорошо, но меня он всё равно напрягал. Кажется, начинает развиваться паранойя.

– А что, предложения есть?

– Хотел сегодня на похороны одни сходить. Тоже можешь пойти, они публичные.

Я смотрел в окно, пока он говорил. Пейзаж городских улиц почти не изменился – всё та же советская застройка. Ветхие и старые муравейники. И сотни магазинов вокруг. Спать, жрать и работать – вот и вся жизнь, которую могут предложить спальные районы.

– Почему нет? – ответил я на предложение Каны, – когда и во сколько?

– Через два часа. Немного прогуляемся по центру и заскочим за цветами.

Я посмотрел на Кану. Он откинулся на спинку и закинул голову назад, закрыв глаза и пытаясь отдохнуть. Я думал о его предложении. С одной стороны, – нахуй оно мне надо? Я приехал забыть о всём и отдыхать. С другой – мне было просто всё равно – разницы где, как и с кем проводить время не было никакой. Хотя доля интереса всё же проснулась – кого хоронят во второй день Победы? Я решил не спрашивать, там всё узнаю. Может даже что-то для репортажа найдётся.

Ещё поглядел на таксиста. Ему тоже всё равно, он погружён в свои мысли. Наверняка, мир за пределами города для него не существовал.

Мы вышли в центре и двинулись к перекрёстку Маркса и Гончарова, а я сразу же закурил. Снова отовсюду доносилась музыка, та же, что и на вокзале, но громче и властней. Большая толпа – в основном, женщины и дети – стоят с шарами, цветами и транспарантами у ограды перед дорогой, растянувшись в длину. Нескончаемый и противный гул разговоров. Тут и сям – люди в военной форме с строгими и важными лицами, много инвалидов. Здания украшены флагами России, Z-ками, V-шками и прочей хуетой. На огромных монитора ЦУМа и Дома Быта проигрывались ролики с российскими и советскими солдатами, что пожимают друг другу руку..

И самое дикое (для меня): улица Гончарова, центральная улица Ульяновска, была перекрыта для парада. Огромная колонна людей и военной техники медленно двигалась к памятному Обелиску внизу улицы. Начало и конца её не видно. И лица. Много лиц. Весёлые, мрачные, равнодушные,  отвлечённые, сознающие “важность происходящего”, игнорирующие её, удивлённые и непонимающие у малолетних детей в военной форме, уставшие у их родителей, обиженные у некоторых ветеранов, лицемерные у чиновников, напряжённые и испуганные у репортёров… И праздничная атмосфера, музыка, бряцканье оружием, будто это детская игрушка, а сотни безымянных могил на выжженной земле.

Блять, именно от этого я и бежал из Москвы! От неожиданности наплывших эмоций я чуть прижался к земле, пытаясь справиться с паникой и гневом. Один вид военной техники и всё, что с ней связано, вызывал у меня отвращение и тошноту. На секунду я оказался в самом эпицентре боевых действий, где меня со всех сторон обступали враги, жаждущие моей крови. А я был совсем беззащитен и не знал, что делать.

– Точно, я и забыл, – Кана хлопнул меня по плечу, я нервно дёрнулся, –  с днём рождения тебя! Смотри какой парад в твою честь устроили!

– Не надо, не надо этой хуйни! – я осадил друга и пришёл в себя, – Господи, какая ж это всё хрень…

Я отвернулся, чтобы не видеть пошлого и оттого неприятного зрелища, поправил очки и затянулся. Глазами стал искать место, куда можно убежать и спрятаться от всего этого. Правильно, мы ведь всегда прятались. Если не замечать проблему, то она пропадёт, верно?

– Да ладно, забей, – Кана повернул меня к себе, – можно было бы и привыкнуть за столько времени.

– Я устал притворяться и терпеть, выгорел, – ответил с посаженой вниз головой.

– Может они тоже устали от этого? Ты даже не знаешь, что у людей в голове, а уже судишь их, ненавидишь.

Мы шли мимо парада. Параллельно, но в противоположную сторону. Так что изредка ловили на себе непонимающие взгляды  и, похоже, создавали помехи текущей реке людей. Кана вёл меня к цветочному магазину, который он знал и которому доверял. Он был спокоен, с ухмылкой рассматривая всё вокруг, наслаждаясь днём. Я же отвернул голову в сторону и рассматривал только левую сторону улицы.

Тот же ЦУМ с огромной вырвиглазной рекламой на всё здание. Парковка, Гуливер, “Вкусно и точка”, остановка – сегодня без мусора. Ничего  толком за 6 лет не поменялось, изменения только косметические.

– Люди… А я, что ли, не человек? - сказал я, оправдывая свой гнев, – Почему я должен терпеть их, если они не терпят меня? В конце концов, я их ненавижу не за то, что они есть на свете, а за то, во что они верят.

– Они верят власти и верят, что ты желаешь им зла, –  Кана продолжал с улыбкой смотреть по сторонам, – Пока ты молчишь, тебе и слова худого не скажут. И чествуют они защитников, а не завоевателей.

– Скажи это тем, кто орёт о “русском юге” и “вечной Новороссии”, – в ход пошла уже вторая сигарета, – я никому не желаю зла. Я желаю, чтобы от меня отъебались и дали жить согласно тому, во что я верю.

– Гонит тебя меньшая часть из всех, она же и желает крови. Остальным плевать на то, кто ты и как живёшь. Но даже если бы тебе никто не мешал, ты всё равно бы был недоволен. Я не прав?

– Прав, да… – меня задело за живое, – Меня бесит, что они не понимают, что их обманывают, и не осознают горечь потерь.  Бесит их вседозволенность и моя слабость.

Мы остановились у цветочной лавки. Маленькое, даже миниатюрное, деревянное здание на Мира. Тоже увешано знаками “победы”. Огромные букеты в корзинах стоят у входа. Парад гремел уже позади нас и народу вокруг стало меньше. На секунду город показался пустым.

– Люди думают не о сохранности дома, о том, что выжили их семьи, а о том, что теперь весь мир будет жить по их диким правилам, Кана. А я такие правила в рот ебал, но дак ведь и они меня тоже.

– Хорошо, – сказал Кана на выдохе, недовольно и устав от спора, – что теперь делать, товарищ Троцкий?

Я промолчал и, наконец, успокоился. Он снова прав. Я опустил взгляд и голову от такой обиды. В небе послышался шум летящего с посылкой дрона.

– Цветы покупать, – сказал тихо и без былой энергии, – здесь есть из чего выбирать.

Мы закончили спор, зашли, осмотрели всё – и сошлись на розах. Взяли четыре штуки, по две каждому. У нас была возможность проявить инициативу и решить вопрос оригинально, но мы поступили самым банальным образом, взяли то, что берут все и всегда.

– Пошли на Пластова, хочу посмотреть на свой старый дом, – предложил я, пока у нас было время.

Минут через десять мы были на месте. Зашли через калитку во внутренний двор, огороженный от дикого города остров тихой жизни. Пароль за столько лет не изменился. Я ступал медленно и осторожно, боясь разрушить призрак прошлого. Гул машин затих и можно было различить, как беспокойный ветер, возвещая о скором дожде, шелестит листьями на кронах дворовых деревьев. Но разрушать оказалось нечего – и мы пошли обычным темпом, разглядывая то, что осталось от места, где я вырос..

Те же кустарники шиповника, те же низкие погнутые ограждения для их защиты. Та же самодельная лавка у подъезда, застеленная отвратительно яркой тряпкой, а рядом – расколотое у верха широкое пластмассовое белое ведро вместо мусорки. Помню, как тут собирались скорченные бабки и слушали радио, смеряя меня неодобрительным взглядом по неизвестной причине. Тут же, ещё с малых моих лет, повреждённый чёрно-белый бордюр, краска с которого уже должна, но никак не хочет слезать. Окно родной квартиры… Закрыто. Это хорошо, я пока не готов.

Наконец, моё любимое место – сад с деревянной лавкой в середине.

Мы сели на ней, я ещё раз осмотрел пространство вокруг. И так же – ничего. Всё было знакомым, но всё было чужим.

– Кана, у тебя самого какие планы? – спросил я, чтобы развеять тягостную тишину.

– Продолжать работать, – ответил он, сделав глоток газировки, взятой по пути, – Это всё, что я сейчас делаю. Портреты пишу и стены расписываю на заказ. Большего, как будто и не дано… Слушай, а  ты в красивом месте ты жил.

На нас сверху падал пух со старого, коренастого тополя. Чуть поодаль пару деревьев помоложе, несколько пышных кустарников, яркие цветочные клумбы и постриженный газон. Опрятная строгость. Тишина и покой, так нужные пенсионеру. А рядом с садом, почти его часть, стоит бедная на развлечения детская площадка. Пару качель да спортивный лаз. Кана, похоже, чувствовал себя абсолютно расслабленным и довольным. Наслаждался атмосферой, медленно проводя взглядом по пространству. Его ничего не беспокоило или он отгонял от себя беспокойные мысли.

Я же погрузился в воспоминания. Посмотрел на раскачиваемую лёгким ветром качельку. Никогда не видел, чтобы тут играли дети. Только старики и старушки медленно проходились по двору, разглядывая садящихся на землю птиц. Один пацан ходил по саду и поливал растения. Затем удобрял их и ещё раз поливал - раз за разом. Взгляд его был внимательный и сосредоточенный. Отец, худой, но с пивным животом, следил за ним, молча и довольно.

Да, все вокруг выглядели умиротворёнными и довольными. А я сидел тут же, на этой скамейке и читал Буковски. Мне было шестнадцать лет, я не стеснялся курить при соседях, почти на всё утро уходя из дома и возвращаясь в квартиру к матери только, чтобы поесть. Затем снова уходил и садился на то же место. Дни были солнечные, а я прятался в тени тополя. Смотрел на всех вокруг исподтишка и не мог принять этой жизни. Мне было противно то, чем наслаждались и что восхваляли мои соседи. Они не хотели ничего иного, а я хотел сбежать отсюда. Сейчас я думаю – почему? Чего мне не хватало?

Вряд ли они бы сейчас меня узнали. Я решил отогнать грустные мысли разговором и затвердел на ту же тему, о которой думал и сам.

– А что на счёт новых картин?

– Не идут, – Кана замялся, – Сидеть не хочу, прогибаться тоже. Пока забросил. Занимаюсь коммерцией.

– А уехать не думал?

– Не… Матвей, моя семья, девушка, друзья – все тут. Я здесь зарабатываю, строю свою жизнь и самореализовываюсь, хотя и в скованных условиях. Мне понятны люди и порядки вокруг, известно куда и как двигаться. Мой дом здесь, а не где-то ещё.

Я не мог сказать так же. Дело даже не в политике. Это место просто никогда не было моим домом. Один из моих тогдашних знакомых, более зрелого возраста, сказал при попойке, что я “не привязан к месту”, что я – безродный. Он поставил мне это в укор, но я не был обижен.

– Тебе не страшно? – спросил я и закурил.

– Я стараюсь не думать об этом, – Кана сжал  пустую банку и я с ехидным удивлением отметил короткий проблеск злости и обиды в его глазах, – надеюсь на лучшее.

Пока мы шли сюда, я думал, что если увижу свой дом снова – во мне что-то проснётся. Но даже негативных впечатлений не осталось. Больше ничего не было, только оболочка. Пустая и безжизненная. Ушедший сон.

Опять поднял взгляд на окно своей квартиры. Мать не знает, что я здесь. Надо будет навестить её. Но не сейчас.

3. Ничего, кроме правды

Некоторые лица на Северном кладбище показались мне знакомыми. Кучка людей собралась вокруг могилы, над которой высоко и гордо реял чёрный флаг. Череп в прицеле. Особняком от остальных мертвецов. Погода стала холодной, а с неба моросил дождь. Люди в чёрных одеяниях укутывались в куртки и капюшоны. Кто вы такие?

Все они стояли молча, спиной к нам с Каной. Понемногу расходясь и давая пройти ближе к покойнику в закрытом гробе. Человек в военной форме стоял у памятника и произносил речь, к которой толпа, казалось, относилась равнодушно:

– Нам всем хочется верить в лучшее, – вещал он серьёзно и важно, – Верить, что это просто ошибка. Неправда. И конечно, было бы лучше, если бы Артур остался с нами.

Мы вышли в первые ряды и я наконец увидел могилу. Большой и грозный камень, чугунная ограда  и узорная плитка на пять метров вокруг. Венки, много венков, ленты – и фото с именем:

Артур Сидоров

2004-2026 г.

Гордимся подвигом твоим и
всей душой скорбим о смерти…

– Но нужно понимать, что он умер не просто так. Артур отдал свою жизнь за Россию, погиб в бою героем, – одержимо продолжал проповедь военный, –  Защищая наш мир от неонацизма, от навязывания нам чуждых ценностей. И нам важно не забывать о его жертве, которую он принёс во имя Победы!

Я в оцепенении обернулся к к лицам и вгляделся в них. Да, это они. Вот

его отец, стоит с бледным лицом. Помню, как он учил нас играть в бильярд. А вот Петян с щетиной пропоицы. Выглядит старше, чем есть и, похоже, женился. Дама его тоже кого-то напоминает. А Лена в строгом костюме – наверное, учительница. Еле держится, плачет. Другие лица тоже всплывают в памяти. С некоторыми пересеклись взглядом. Не узнали.

– Это мой класс, – тихо поделился открытием с Каной. Он молча выпятил глаза и помотал головой. Мои глаза вернулись к могиле.

В голове крутился один вопрос: почему? Артур, ты же не был таким. Военный продолжал нести свой бред, а я продолжал вспоминать. Не верю.

Я тебя знаю, ты нормальный парень. Это я был раздолбаем, а ты пытался учиться. Может не стоило постоянно тебя отвлекать? Мне казалось, я понимал тебя. Понимал, потому что нам были смешны и страшны одни и те же вещи. Спрятать от родителей алкоголь, драться на палках, будто это световые мечи, утешить Леру, когда помер её дед. Ты не был глупым, ты сомневался. Я помню, как ты боязно признавался, что иногда мечтаешь быть диктатором и это пугает тебя. Я ответил, что такие, как ты, ими не становятся. Что ты просто сохнешь по Лере, завидуешь, что сижу с ней я и никак не можешь с ней заговорить. Мы тогда, пьяные, чуть правда не подрались из-за этого, а потом не признавались учителям откуда синяки. Мы же понимали друг друга? И ты хочешь сказать, что пошёл в “Вагнер” – убивать людей за деньги… Нет, я не верю, ты не такой. Ты комиксы читал, тебе даже “Брат” не понравился при первом просмотре. Мозг мне выел, когда мы на речку на великах катали… Блять, ну нет! Артур, какого хуя?! Как тебя занесло в Украину? Что ты там забыл в этом Херсоне, как докатился до такого? Ты плевался в тех, кто не держится за свои принципы и готов врать по любому поводу. Недовольно смотрел на любые портреты в кабинетах. Что у тебя в мозгу щёлкнуло, что ты взял в руки оружие? Да твою ёб мать…

Ведь всего шесть лет прошло, как мы не общались. Это со времён школы. Не помню ни одну драку, в которой ты бы участвовал, желая того. Жадным тоже не был. Неужели ты и тогда бы пошёл в это пекло? Или что-то произошло за это время? Не могу, не хочу понять.

Вояка кончил речь. Заиграл гимн и гроб стали опускать в могилу. Я всё ещё был в подавленном состоянии.

– Не грузись так, – Кана потрепал меня по плечу, – он сам свой выбор сделал.

– Нет, – во мне проснулась злость к такому порядку вещей, – никто этого не заслуживал и не заслуживает. Этого можно было избежать.

Кана не стал спорить, а мне сейчас этого очень хотелось. Тишина напрягала, хотелось что-то найти, прояснить звенящую вокруг мысль. От могилы к нам подошла девушка в чёрном траурном плаще с накинутым капюшоном… Мысль остановилась на полпути. Это она – Лера. В школе казалась мне дурнушкой, но привлекательной, а теперь выглядела просто потрясающе. Она встала рядом.

– Прости, ты не Матвей? – спросила она неуверенно.

– Это я, Лер, – её внимание было приятно.

Лера радушно улыбнулась, мы обнялись. Я даже не думал, что буду рад увидеть её. Представил ей Кану и мы отошли чуть поодаль от остальной процессии, чтобы поговорить. Но никто не знал, с чего начать.

– У вас что-то было с Артуром? – спросил я.

– Могло быть, – она посмеялась, – но он уехал в Саратов… Ты тоже быстро пропал… и очень изменился.

– Ты мне льстишь.

– А каким он был? –  поинтересовался Кана. Я не распространялся о своём прошлом.

– Я не знаю, как это описать, – девушка приняла от Каны сигарету, – я сочинения по литературе у Матвея списывала. Он меня успокаивал, когда я экзамен завалила. Он для класса как Пушкин из учебника выглядел. Всем всё объяснял А потом мог в речку в одежде пьяным прыгнуть. Теперь ты выглядишь усталым и злым, Матвей.

Гимн закончился, гроб был в земле. Очередь людей закружилась вокруг него, покрывая крышку комками земли. Мы двинулись к остальным.

– Что в этом необычного? – я не стал смотреть ей в глаза.

– Нет, – перебил Кана, – как ты это заметила спустя столько лет?

– Раньше, если бы его не узнали, то он бы о себе заявил,  – ответила Лера, – а сегодня не заметил даже меня. С днём рождения, кстати.
– Спасибо.
Это Кана сказал ей, я уверен. Её манера речи кажется несколько колкой, почему? Она хочет меня уязвить? Или она расстроена тем, “до чего я докатился”? Дошли до могилы.

Я в последний раз взглянул на портрет погибшего и кинул и отдал ему свою горсть. Возложили цветы. Долбоёб ты, Артур. Могли бы сейчас вместе пива выпить.  Речь взял его отец. Он старался держаться уверенно, но лицо выглядело болезненно и выдавало ту потерянность, в которой самому себе признаться стыдно.

– Я своим сыном горжусь, – Лера и Кана обсуждали какие-то факты обо мне из старшей школы, но я плохо слушал: мне хотелось узнать, что чувствует отец Артура. Я вглядывался во все морщины его лица, – Не было дня счастливей, когда он родился. И с самого детства всегда учил его любить Родину… Когда он отправился на войну, я… Мы с ним долго говорили, и поняли что это необходимо… Так бывает.

Он запнулся. Он колеблется, не верит своим словам. Почему же ты сам, сука, не был там? Почему не сражался за счастье будущих поколений? Наверное, у него есть причины. Я несправедлив. А когда то был, говорит Лера. Сейчас не хочу. Это мне ничего не дало.

– Ты ничего не говорил про свой класс, – прошептал мне Кана, – мне, знаешь ли, завидно.

– Я ничего не помню, Кана. Прошлое не остаётся в моей памяти надолго. Лер, а Артур был православным?

– Был.

В памяти осталось, что я был тем, к кому относились со снисхождением. А Лера заявляет, что меня любили и ценили. Никогда этого не чувствовал. Всем раздали по стопарику. “За Артура, не чокаясь!”. Упокой, Господи, душу его. Я бахнул рюмашку и снова отошёл.

В мыслях рисовалась картина прекрасного настоящего. Каким оно могло бы быть, в теории. Все счастливы, как я когда-то и хотел.

Войны не случилось. Я съездил в Киев и посидел на ступенях памятника Родины-матери. Смог познакомиться с группой “Немного нервно” и смог с ними сдружиться. На Маяковских чтениях в Москве  прозвучали мои стихи. Мероприятие не закрыли, я не перестал писать. Никого не посадили, никто не умер. Политзаключённые никогда ими и не были. Артур живёт с Лерой, будь она неладна, в Казани. Она, наверное, медик, он програмист. Если у них будут дети, я буду их крёстным. И не важно, что я агностик. Навальный – московский депутат, борющийся за развитие своего района. Саша не сторчалась и даже не знает обо мне, она опытный юрист и довольна жизнью. Я писал статьи не о боях в Курской области, а о Международном музыкальном фестивале в Москве. Выступали Pink Floyd, Роллинги, ShortParis, Монеточка и другие. Межкультурная коммуникация, наша культура идёт на экспорт. Россия — часть большого мирового пространства, и большой мир идёт к сотрудничеству и процветанию. От Лиссабона до Владивостока ходят поезда, я взял первый билет. Я турист, а не эмигрант. Нет войны, нет разбомбленных городов и жертв.  И все живы. Всем весело и никто не плачет.

Ни одной могилы. Я закурил и осмотрелся вокруг. Похороны заканчивались, мужики забрасывали землю лопатами. Кана и Лера подошли ко мне. Кана чем-то то ли обеспокоен, то ли недоволен. Лера смотрит на меня.

– Поехали? – спросил художник.

– Я переведу, – у меня тоже не было желания задерживаться здесь. Кана отошёл, смотря в телефон.

– Матвей, – Лера посмотрела мне в глаза, – скажи … я тебе раньше нравилась?

Подумал, что ответить.

– Да, – не солгал, – может ещё встретимся?

– Я улетаю в Екатеринбург сегодня.

– Понятно, – было неловко, – спасибо, что не забыла меня.

Мы молча попрощались, обнялись и разошлись. С ней было приятно повидаться – жаль, что времени так мало. Такси уже подъехало. Кана выглядел хмуро. Мы сели сзади и машина тронулась. Никто из нас не обернулся.

– Ты чего скис? - спросил я его.

– Я хотел встретиться с мёртвыми, а не живыми, – он не повернул ко мне голову.

– Зачем тогда меня позвал? –  из его слов я понял только то, что он чем-то обижен и расстроен.

– Хотел увидеть твою реакцию. Увидел.

Это начинает бесить. Хоть бы поделился своими переживаниями, а не набрасывал своё говно на вентилятор дующий в сторону остальных. Если страдаешь, то хотя бы не заставляй других страдать тоже. Я высказал ему это и мы некоторое время попререкались, после чего он раскололся.

– Мы с Лерой говорили о прошлом и я вспомнил, как мне тогда было хорошо. Это не ностальгия, правда лучше было. Были силы что-то делать. А потом жизнь ударила меня по лицу и я не смог подняться. С вами же будто ничего и не случилось.

– Это же пиздёшь, – возразил я ему.

– Нет. Вы продолжаете что-то делать, даже не зная куда двигаться. Это бесит, потому что я так не могу. Но скоро отойду, забей.

Хотя бы так. Дождь усилился, водитель включил дворники. Все друг друга бесят. Всё и всех заебало.

4. Хлеб насущный

В комнате прохладно, никак не уснуть, зато хотя бы тихо. Я порядочно устал от взаимодействия с людьми, и, хотя мой желудок разъярял голод, как в старину кочевники деревню, я отказывался вставать с кушетки. Приехал, называется, отдохнуть!

Ворочусь, возвращаю спавшее одеяло на плечо и пытаюсь успокоить мысли. Сука, отъебитесь все! Нахуй вам эта статья сдалась? Что она изменит? “Большой репортаж о жизни провинции в это смутное время”... Просто отпуск бы попросил и всё. Телефон трещит – трын-трын. Пишут все, поздравляют, что-то спрашивают, шутят. В пизду, никому не отвечу. Кана ещё со своими упрёками доебал. Лучше бы картины свои продолжил писать – вон они, пустые холсты, стыдливо в проёме между диваном и книжной полкой спрятаны… За койку в доме, конечно, спасибо, да.

Вздох, закрыл глаза. Но нет, не  поможет. Пытаться заснуть с такой бурей в голове – затея гиблая. Всё равно сел, уперся спиной о стенку и закурил. Вернул пачку на столик рядом, там же лежит ноутбук и нетронутая книжка Томпсона. По чёрному ковру скользит вышедшее после дождя солнце. В лучах на воздухе видна пыль. Она оседает на струнах гитары, стоящей в углу. Вот он, покой. Ничего не нужно, ничего не хочу. Только желудок урчит.

И тут, из открытого окна, словно ракетная бомбёжка:

– А пока мы тут празднуем, эти предатели и русофобы, называющие себя “либералами” и “борцами за свободу”, спят и думают, как нас уничтожить! Делают это, уютно сидя у наших соседей – в Казахстане. И они же кричат про “страну-тюрьму”. Но нормальному русскому человеку за границей сейчас делать нечего!

Умеют же соседи и мракобесы с телевизора всё испортить. Я не разозлился, но – всё, мирная атмосфера потухла вместе с сигаретой. Я перешёл в кухню и стал рыскать по холодильнику и полкам. На столе же стояла лишь бутылка вина – подарок от Каны и его девушки Кати, которую я ещё в глаза не видел. Но пить не хотелось. Хотелось выплеснуть куда-то накопившуюся агрессивную энергию. Что-то изменить или исправить. Но что?

– Блять! – откинул я в сторону от злости тупой нож, которым не без труда нарезал найденную в холодильнике ветчину. Все полки заняты приправами, соусами, банками, которые лучше не открывать – но нормальный еды, даже хлеба, в доме нет, а ноги уже подкашивались от слабости, – Сука! Ну нельзя что ли было сразу сказать?! Нахуй мне твоё вино, если я с голоду помираю!

Я решил сходить в магазин.

Накинул пальто, закатал на нём рукава, надел небольшого размера синие круглые очки Каны, которые он забыл, когда оставил меня и укатил к заказчику, чёрные перчатки без пальцев и взял свой старенький синий рюкзак, с которым ещё приехал.

На улице, на удивление, прекрасная погода. Дождь кончился и оставил после себя мелкие лужицы. С чистого и ясного неба палило солнце, я не зря взял очки. Бегал во все стороны лёгкий северный ветер, приводя температуру воздуха в идеальный баланс. Родные улицы. Свежо и хочется жить.

С заросшего деревьями и тихого двора Карла Либкнехта, где снимали двушку Кана и Катя, я вышел на Железную дивизию, по узким тротуарам которой парами бродили школьники в пиджаках – видимо, с парада. С шумом затормозил на остановке рядом трамвай. Из раскрывшихся дверей, помимо прочих, вышла пожилая пара, держась за руки. Мои глаза зацепились за них и я чуть не впечатался в длиннокосую низкую девочку, но увернулся в последний момент. Голову и живот закрутило. Голод. Я встал на месте, чтобы прийти в себя и, открыв глаза, вдруг смог охватить всю картину жизни вокруг. На парковке бизнес-центра на другой стороне дороги рабочие разгружали фуру с музыкальным оборудованием. Сидящий на лавке мужчина рассказывал по телефону о том, насколько отвратительным был выпитый им кофе в заведении неподалёку. Скрюченная и худая бабушка статуей застыла в бедняцкой куртке, больше похожей на халат, продавала тюльпаны и ландыши. Пожилая пара подошла к ней и стала набирать букет, от радости чего старуха ожила и заулыбалась. Какой-то школьник врезался уже в меня и уронил кепку с принтом покемона. Я внимательно ощупал её и отдал мальчугану… Пачка в кармане оказалось пустой.

– Простите, сигареты не найдётся?

Чёрт, а ведь жизнь своим чередом идёт. Как можно исправить то, что не сломано? Я шёл по улице дальше и новыми глазами смотрел на всё вокруг. Или мне всё это было известно, но я не хотел этого видеть? Ведь всё осталось прежним. Вот “Молодёжный театр”, из него вышла уставшая молодая пара – может, актёры? – девушка похожа на гота, а парень в рокерских цацках. Поцеловались. Мимо  с ветром и нервным лицом пронёсся электросамокатчик, держа на спине сумку Яндекс-доставки. Услышал краем уха: “Блять, да где этот проход?”. Все заняты повседневными делами. И я тоже. Жизнь продолжается и ведь, точно помню, её течение никогда не нарушалось.

Из-за угла соседнего здания с тихим, еле заметным шумом выруливает дрон-доставщик. Мне страшно. Мне вспоминается Курская область, разрушенный сарай и обломки железной птицы, две половинки женского тела и корова без головы, разлившаяся с молоком кровь. Но сейчас я не там и всё конилось.

Сейчас мне хочется есть и я вынужден идти в магазин. Даже если ночью за соседями приехал воронок, с утра мать поднимает детей в школу и идёт на работу, чтобы их обеспечить. Разве это не правильно? Пока я шёл по парковке, обходя автомобили и сворачивая на Минаева, всё в мире уже починили.

И лишь резкий звон разбитого стекла вместе с нарастающим гулом голосов выбивает из колеи нормальной жизни. Встрепенулся. Не вижу откуда... За углом? Там, если верить памяти, тихая вьетнамская кафешка.  Что за чёрт…

У заведения собралась большая толпа:

– А кто ментов-то вызвал?

– Мудак, всё свидание испортил!

– Дайте скорой пройти!

– Владелец, кто ж ещё…

– Куда?! Там ещё не закончили…

– За языком следи! Этот человек – ветеран, герой!

– Машенька, не смотри, пошли отсюда…

– Нет, остальные уже в автозаке.

– Чуть в глаз осколок не прилетел!

– Херой бля… В тюрьме, небось, сидел.

– Жесть, да он его убил походу…

– Граждане! Просьба разойтись и не мешать работе полиции!

Рефлексы. Это пойдёт в статью, иначе никак. Я включил запись на телефоне и стал пробираться  в первые ряды. У обочины стояли две машины ментов и одна скорая, в которой сидел полицейский с бледным окровавленным лицом. Народ вокруг лениво смаковал происходящее внутри. Я не хотел этим заниматься, но иначе у меня не будет материала. Если журналист не идёт к событию, событие идёт к журналисту.

За панорамными окнами, нарушая строгий азиатский уют однотонного холодного интерьера, разворачивалась кровавая драка – отражение реалий новой эпохи. Двое полицейских со страхом в глазах, вытянув вперёд дубинки,  окружали пьяного мужчину в военной форме. За ним на полу лежал парниша-официант, похоже, азиат – красная лужа у головы. Ещё один мент отгоняет слишком любопытных.

– Мужик, не усугубляй и сдайся! – взмах дубинки, – Ты уже на лет десять точно натворил!

– Я пять лет отслужил, бля! Я под Киевом ещё, сука, был! Я в Угледаре с хохлами ебашился! А вы, бля?! Жрали тут?!

Навёл зум на лицо вояки. Молодое, но изувеченное шрамами и морщинами от стресса. Война. Ещё немного разливающаяся по нему ненависть разорвёт швы ран и разбрыжется вместе с кровью.

– Граждане, тут опасно!, – визг громкоговорителя, – Пожалуйста, разойдитесь по домам.

Такие картины отрезвляют ум. Дебошир  выпрямляет грудь и делает угрожающий выпад в сторону мента. Мент положил руку на кобуру. Животноподобные крики. Глаза стеклянные, широко раскрыты. Зрачки бешенные… Нет, кажется, мужик правда не понимает из-за чего весь кипишь. Там такие проблемы решились проще.

– Что стало причиной конфликта? – спрашиваю соседа.

– Вроде, официант попросил потише быть.

– Мужик в компании отмечал?

– Песни пел, – сосед затянулся сигаретой и рассмеялся, ушёл.

Вот так. В размеренную и тихую жизнь врывается эхо войны. Она забирает жизни даже после своего окончания, как автомобиль со сломанным двигателем продолжает своё движение по инерции. Только думаешь, что всё вокруг спокойно, как в будничный день тебе проламывают череп на работе. Мирная жизнь – мираж, хрупкая иллюзия, которую разрушит даже лёгкое касание. Древняя ваза в музее, на которую нельзя даже дышать.

Дышать в толпе тяжело. Из заведения ещё сочатся запахи оставленных блюд – мясные бульоны, рисовая лапша в соусе, салаты с креветками…. Настоящая пытка для голодного человека. Живот крутит, ноги косит… Да похер, потом посмотрю по новостям. Дайте пройти. Я не могу сейчас этим заниматься. Не хочу и не могу это вывозить ни морально, ни физически – сколько раз мне повторять, что я устал?!

И если я не поем в течении получаса, то слягу на месте и всем будет похер, так же как похер на того мёртвого азиата-официанта или этого свошника, прошедшего через ад, непонятный другим. Ты прав, ничего не поменялось – раньше было так же. Потому пиздуй через силу в свою “Пятёрочку”  и помни: мир хрупок, смерть всегда рядом. Бежать некуда, приходится жить.

Чуть выше головы незаметно для меня прошелестел полицейский дрон. Проводил его тупым измученным взором. Просканировал ли он меня? Меж зданий будто промелькнула искривлённая линия света с неба, но я буду верить, что мне показалось.

***

В магазине, помимо прочего, взял дорогой вьетнамский доширак. Мой рюкзак набит до отказа. Карла Либкнехта, двор. На лестнице встречаю Катю. Невысокая, крупное стройное тело и тёмные кудри по шею. Сразу узнали друг друга. Её рюкзак набит до отказа. Смиряем друг друга полными жалости взглядами. Вся моя прогулка была бессмысленной.

– Начну пить вино и писать, всё же, статью, – разбирали продукты мы вместе, – потом, может… встречусь ещё с одним человеком.

– Вечер после восьми не занимай, – она села за гитару и заиграла, что-то повторяя, – С днём рождения, кстати.

Я заварил вьетнамский доширак, налил вино в гранёный стакан – спасибо, Кана, спасибо, Катя, –  и открыл ворд на ноуте. Даже если меня завтра посадят, работу мне пока никто не отменял.

5. Счастье победителям
(отрывок из статьи)

“ГЛАЗАМИ ТЕХ, КОМУ ПОВЕЗЛО”: ПРОВИНЦИЯ ПОСЛЕ ВОЙНЫ, часть III

Автор: Матвей Мещеряков

Посёлок в Пригороде. Двухэтажный дом с большим двором, джип на стоянке, рядом лес и река Свияга. А над входом – полотно российского флага с буквой “Z”. Это дом 38-летнего Игоря Лукина – ветерана СВО и счастливого семьянина.

В связи с трагическими событиями, произошедшими с корреспондентом,  статья осталась незавершенной. Но в интересах чистоты и принципиальности журналистской работы издание “БЕЗДУШИ” постепенно публикует весь имеющийся материал с минимальными правками. Однако, напоминаем, что взгляды автора не всегда совпадают с официальной позицией газеты.

“Раньше было страшно, но теперь – всё идеально”

Две девочки, десять и двенадцать лет, играют площадке – песочница и качели. Жена Марина выносит нам на террасу чай и блины с вареньем. Игорь сидит напротив – он доволен. У него в жизни есть всё, кроме собственных ног.

– Я даже рад, что ноги только потерял. Страшно представить, что не могу жену увидеть или детей обнять. Когда очнулся, чуть ли ни танцевал на кровати от радости, что в госпитале и туда больше не вернусь. Протезы хорошие подарили.

Игорь ушёл на фронт в 22-ом году, служил по контракту. А ранение получил в 25-ом. Дрон-камикадзе задел его, когда тот прикрывал отступающих товарищей. Все местные газеты писали о героизме Лукина.

– Я и на телевизоре был и в школах. Ну, куда звали. Даже документы почти не пришлось собирать, сразу дом подарили и выплаты все отдали. Повезло вообщем, как и выжил когда! – смеётся Игорь.

Тысячи других военнослужащих до сих пор стоят в очередях на получение квартир и выплат, многие спиваются в нищите или уходят в криминал. Но сложно винить Лукина в том, что он не думает об этом. Сегодня каждый рад уже тому, что может обеспечить себя и своих родных.

По данным издания “Вёрстка”*, за текущий год бывшие военнослужащие, вернувшиеся из Украины, совершили уже 214 уголовных преступлений. Это только те, о которых стало известно. Власти замалчивают сведения о них. Реальных случаев – гораздо больше.

– Мы, наверное, очень счастливые люди, – говорит Марина, раньше работала на почте, теперь семья живёт на пенсию мужа, – Раньше было страшно, но теперь, боюсь сглазить, всё идеально. Всё время вместе, растим детей и любим друг друга.

За ужином девочки, Маша и Настя, рассказывают о том, что происходит в садике и школе. Большой стол накрыт богато, члены семьи передают друг другу тарелки и порой смеются. Они не боятся друг друга: редко ругаются и не применяют насилие. Это не притворство ради гостя. Просто полноценная здоровая ячейка общества.

Разве такое возможно?

“Путин то же самое говорит, поэтому я за него”

В личном кабинете на втором этаже у отставного старшего сержанта стоит витрина – китель и фуражка, медаль “За отвагу”  в футляре, фотоальбом с сослуживцами. Марина и дети остались внизу, смотрят мультфильм про Миньонов. Игорь листает фото и оглядывается в сторону на доносящиеся звуки телевизора.

– Конечно, жертвы… были. Это тяжело, поэтому я стараюсь не думать. Говорю себе, “это была война, там всё было иначе”... Армия должна служить своей стране, права она или нет. Я без ненависти это делал, без азарта. Там такие же люди, но враг есть враг. Лучше он, чем я.

Здесь же располагается общая библиотека. Два длинных стеллажа, соединённых в углу. Внушительно. Большая часть от деда. На полках, помимо классики, “Доктор Живаго” Пастернака, книжки Акунина* о Фандорине, серия “Метро” Глуховского*. Нравятся?

– В детстве по вселенной “Метро” вообще очень угорал, – ветеран расплылся в улыбке, – хотел быть похожим на Артёма (главного героя книги, – прим. автора). Как прочёл, решил, что точно в армию пойду. Но семья, конечно, больше влияния оказала.

Лукин принадлежит к династии военных в третьем поколении. Дед участвовал в ВОВ, отец прошёл Афганистан. А он первый армейский контракт заключил в 2014 году. Каждому поколению своя война.

– Я думаю, определённые перегибы есть, но общий курс у России верный. Я никому не желаю зла, народы все люблю и не желаю начала войн, но за свой образ жизни буду стоять до конца. Путин то же самое говорит, поэтому я за него. С молодёжью жестят порой, но это пройдёт.

“Путин уходит со сцены”: За последние полтора года президент не появился ни на одном публичном мероприятии – не был даже на Параде Победы 27 мая, а все обращения давал по телевизору. Правдивы ли слухи об ухудшении его здоровья?

В лесу рядом тихо. Рыба в реке охотно клевала на нашу приманку. Игорь курил, складывал бычки в пепельницу и сосредоточённо следил за колебанием воды. Незамутнённое сознание, цельный и простой взгляд на мир. Зависть берёт. В нём не существует новостей не из телевизора, в нём напали не мы, а на нас, и в опасности не ежегодно ухудшающийся уровень жизни, а наши духовность и скрепы.

Сматываем лески. Приманка была вкусной и все клюнули.

“Молодёжь же не виновна в том, что ёе обманывают”

– Учиться мне не нравится, мне нравится рисовать, – говорит Настя, старшая дочь, и показывает свои работы, – Когда вырасту, хочу делать мультфильмы, как вот “Время приключений”. С папой и мамой время проводить нравится, но, иногда, хочется уйти в такое приключение… Мне бывает скучно и грустно.

На рисунке под рукой – главные герои мультсериала и сама Настя вместе с ними. Она мечтает о том же, что большинство других детей. Если родитель не издевается над ребёнком и любит его, то не имеет значения кто он – антивоенный активист или патриот-консерватор.

– Дети всегда спорят, это нормально. Они пройдут собственный путь, чтобы всё это понять, – рассказывает на кухне Марина, – Молодёжь же не виновна в том, что её обманывают. С ней нужно говорить, а тех, кто ей мозги пудрит… с ними надо разбираться.

Московский суд приговорил Елену Листьеву – корреспондентку издания “Холод”* к 11 годам общего режима за “разглашение государственной тайны” и работу на “нежелательную организацию”. Репортаж “БЕЗДУШИ” из зала суда. Защита подала апелляцию.

Никакой конкретики. Даже те, кто пропитан пропагандой, не желают быть жестокими. Как и большинство людей, они глубоко милосердны. Просто и мы, и они мыслим двумя категориями: “продавшийся негодяй” или “полезный идиот”. Те, кто вещает с экранов – первые, кого мы знаем лично – вторые.

Племя сумасшедших людоедов совсем немногочисленно. Но мы судим всех “запутинцев” по ним, потому что это племя активно. То же работает и в нашу сторону.

– Щас местные власти пытаются часть Винновской рощи снести, мы устраиваем народный сход. Надеюсь, мой авторитет что-то изменит. Вообще, хочу и дальше за справедливость бороться, уже на гражданке. А то от безделья с ума сойду.

Игорь показывает самодельный транспарант в гараже: “НАШИМ ДЕТЯМ НУЖЕН ЗДОРОВЫЙ ВОЗДУХ”. И нам, и им нужны перемены. Но пока система не изменится, власть не будет слушать народ. Дело не в плохих боярах, а в том, кто их назначил и рассказывает, как у нас всё хорошо. В то же время, простые люди даже не слышат друг друга, какой тут разговор.

– Я всегда любил змей, и позывной у меня такой же был, – Лукин показывает татуировку ползущего по всей руке удава, – Очень хочу завести себе такого, да жена не даёт. Боятся всё. А жаль, очень красивые и… такие, королевские, что ли, животные.

Это последнее, чем Игорь поделился на прощание. Знакомый знакомых, встреча на удачу. И чем-то я ему приглянулся, раз он был так откровенен. Может тем, что молчал и слушал.

Портрет человека по ту сторону политических баррикад. Ветеран СВО. Убийца, принёсший в Украину “русский мир”. Любящий отец, радеющий за счастье своих детей. Такая же обманутая жертва. Живой человек в эпохе Безумия. Мы смотрим на всё через ярлыки: ненавидь или будь ненавидим.

Мне более приемлемо второе.

* признаны в РФ иностранными агентами и внесены в список террористов и экстремистов

29.08.2028

>ЧИТАТЬ ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ

6. Безотчий дом

Телефон продолжает трещать. Клубы дыма и нервоза распространяются по тесному балкону. Второй звонок подряд.

Я не хочу с ней говорить. Я не могу, это разрывает меня на части.

– Матвей, она твоя мать.

Удобно судить со своей колокольни, да, Кана? Я вот твою жизнь не лез. И, вообще, думаю: пока мы судим друг друга за мораль, не видать нам свободы. Но у тебя-то отношения с семьёй хорошие, даже отец жив. Можно и других поучить.

– Это не смешно. Ты теперь иноагент, к ней уже могли прийти менты для разговора или ещё что, она волнуется, переживает – а ты молчишь, будто тебе плевать на неё.

Такие мысли меня тоже посещают… Да, мне стыдно за это. Поэтому я делаю вид, что не вижу звонок, а не просто сбрасываю с злостью. Жду, оттягиваю до последнего. Что, хороший ответ?

Сигарета потухла, выбросил в окно.

– Матвей, что с того, что тебе “стыдно”? Что это меняет? Ты столько об обществе думаешь, а родных людей – мать! – игнорируешь. Как страдать от несправедливости мира, так ты жопу рвёшь, а когда реально можно и нужно что-то сделать – руки у тебя опускаются! Где вся твоя энергия?

Я промолчал. Всё тело трясёт от волнения.

Я очень хотел огрызнуться. Хули он сам ради других сделал? Сидит молчит, удобно уселся, молодец! Зачем что-то менять, когда на самом деле всё устраивает? Но это эмоции. Он мой друг. И в отношении матери он прав.

Уведомление о новом сообщении, взгляд на экран: “С днём рождения, сынок!!!”.

***

Половина четвёртого. Я стою у двери и собираюсь с силами, чтобы постучать в дверь. Даже не знаю, дома ли она? Опять игра на удачу. Ладно, постучал… Повезло. Звук шагов за дверью. А повезло ли? Она открыла дверь и посмотрела на меня с испугом и радостью. Не ожидала.

Мы сели в гостинной, где мать накрыла небольшой стол. Торт, ясное дело, фрукты, конфеты, яблочный сок, салат с крабовыми палочками. Постаралась. Я ей принёс её шампанского и дорогой шоколад. Задули свечи, я разлил шампанское, она стала нарезать торт.

– Я в этом году не стала звать никого, не знала – приедешь ли ты вообще… – в голосе звучала тревога, – Ты бы мне писал хоть иногда, что у тебя всё хорошо.

– Забываю, прости.

Я стараюсь не смотреть на твоё лицо. Мне почему-то кажется, что ты всё время смотришь на меня с этим презрительно-обиженным взглядом, молящем о пощаде. Может, его сейчас и нет, только тень от прошлого. Расстояние укрепляет родительскую любовь. Взгляд перешёл на полки с фотографиями, которых я не видел шесть лет.

Какие-то помню, многие – нет. Вот ты, в офисной одежде, для странички о сотруднике на сайте, но очень тебе нравится. Хорошо на ней вышла. Вот какой-то праздник на природе – и отец, и дед, и бабка, все живы ещё – мне лет шесть, может, восемь, стою в сторонке. Вот и сам отец, с чёрной лентой. Синяя рубашка, милая ухмылка. И всё таки на тебя я больше похож – жаль даже. Фотография с ёлкой, я в глупой, большой мне, кофте будто из начала 60-ых. Ещё какой-то юбилей. А вот новая! Ты стоишь незнакомым мне мужчиной, в обнимку. Что ж, рад за тебя.

– Как у тебя дела? – спросил.

– Да нормально, работаю-отдыхаю. С девчонками иногда вижусь. У дяди твоего, Игоря, были недавно, ему протез поставили. А так, обычно скучно. Раньше ты был рядом, а теперь пусто дома.

–  Книги так и не читаешь?

– Да некогда, и не моё это.

Вздох. Молча принимаемся за еду. Тишина, стук металлических вилок о дно тарелок… Бессмыслица, тоска. Я всегда хотел, чтобы ты читала книги. Чтобы мы хоть как-то друг друга понимали. Чтобы не ощущать эту зияющую пустотой дыру в нашем общении. Нам просто не очень говорить. Когда я пытаюсь понять, что тебе интересно в этой жизни, то не могу найти ответа. Вместо этого всегда слышу:

– Главное в моей жизни – это ты. Чтобы у тебя в жизни всё было хорошо. Тогда я спокойна.

Может, сыграла моя гордость? Я никогда не пытался тебе объяснить. То, что ты считаешь для меня “хорошим” мне никогда не нравилось, и сейчас не нравится. Мне от этого н е х о р о ш о. А я вижу, как ты боишься, как ты сожалеешь о том, какой путь я выбрал. И хочешь мне добра, я знаю, я понимаю, но не могу принять. И ты смирилась, но тоже не приняла.

– Ты читала новости?

– Ой, не слишком, а что?

Значит, не знает… Блять, может тогда вовсе и не говорить? Ещё снова рука отнимется! Плакать будет, причитать, как и тогда… Самое больное – обвинять. Клеймить глупостью, незрелостью, ничтожностью меня и себя саму. И ведь нельзя ответить, самому будет больнее. Старые раны дают знать о себе.

– Я выйду покурить, – откладываю столовые приборы и ожидаемо подмечаю недовольный взгляд.

Взял второй стакан шампанского. Вышел на балкон и закрыл дверь. Облегчённо вздохнул и с удовольствием сделал первую затяжку. Сейчас стало совсем тепло. А перед глазами встаёт зимняя ночь. Я был в одной футболке и спустился по трубе рядом. По щеке у меня стекала кровь от удара ремня и я шёл до нашего гаража, куда знал как зайти без ключа. Постелил себе куртки и укрылся ими же. Два часа пытался заснуть, но не смог. Промёрз и вернулся к двери квартиры. Она была открыта. На утро никто об этом не вспомнил.

Можно ли назвать это любовью к родине? Выпьем за это.

Выпьем за то, чтобы научиться забывать всё плохое. Не о чем говорить, если ничего и не происходило. Дерись, кричи, плачь, ломай мебель и молча садись за обеденный стол, где тебе с тихим нежным голосом скажут: “Приятного аппетита”. Словно квартира находится в безвременье, вся настоящая жизнь и её движение – за дверью.

А ты из неё почти не выходишь. Я даже не знаю, что ты делаешь в свободное время? Сколько не спрашивал, ты сама не знала ответа. У тебя и правда нет своей жизни, так? Но нахуй тогда пытаться подмять мою под свои стандарты?! Бросил университет, работа непостоянная и опасная, деньги не коплю и порой даже живу впроголодь, семьи нет, с законом проблемы. Разочарование, да. Но лучше уж так, чем жить как ты. Если повторять эту мантру, то становится легче.

– Ну сейчас то лучше стало, нет? – в пустоту, взгляд цепляется за лавку, на которой мы сидели с Каной с утра.

Она просто боится меня спугнуть. Просто теперь я могу уйти, а раньше не мог. Смотрит ли она? Я оборачиваюсь и вижу, что мать сидит с закрытым руками лицом. Странное, неприятное чувство – никак не могу вспомнить его. Помню морщинистые руки,  поражённую варикозом кожу, постоянные мешковатые кофты, чёрные кудри с сединой и вечно теряющиеся очки, зацепившиеся за бусы. Но не лицо. Почему?

Почему мне не нравится такая жизнь? Может, я ошибаюсь? Разве я счастлив, доволен жизнью? А людям достаточно тишины и покоя. Им слышны только щебет птиц за окном и кипящий в кастрюле суп. Они любят друг друга и большего им в мире не нужно. Глупые песни и наивные фильмы, вкусные роллы и никаких рисков. Не нужно никуда бежать. Не нужно думать о лишнем. Глупые люди смотрят на карты и лаются друг с другом, словно бешеные собаки. А ты сидишь на балконе и куришь, пока время сжигает царей. Строй своё маленькое серенькое счастье и не выёбывайся. Даже мобилизация тебе уже не угрожает.

Нет, блять, понесло меня в Москву, на протесты, суды, манифестации и поэтические декламации, протесты, газетные статьи, административные статьи, автозак, КПЗ, избиения, безумная любовь с безумной девушкой, нападки от органов и “Русской общины”, работа в “БЕЗДУШИ”, поездка в Белгород, репортаж из Курской области, угрозы убийством, выгорание, расставание, компромиссы с властью и всё равно иноагентство. И нахуя всё это? Попытаться что-то изменить, не проебать своё время на Земле, а взять всё от него и добиться лучшей жизни.

Только будет ли она? Ты говорила, что отец тоже вон её хотел. Возить нас на отдых в другие города, сделать так, чтобы мы ни в чём не нуждались и имели всё самое лучшее. А в итоге все последние годы таскался по врачам, пытался вылечить себя, “висел обузой на семейном бюджете”, как сам говорил. Не мог с постели встать, страдал и ругался со всеми, не мог видеть себя таким слабым. Даже воду заряжал, диски Кашпировского где-то достал. Просто чтобы всё исправить. Мы все проиграли и мы хотим всё исправить… А во двор снизу выходят дети с отцом, играют на площадке (в кои-то веки увидел это) и весело переговариваются. Что терять, если если ни за что не боролся?

У отца выиграть тоже не получилось. Четыре инсульта. После последнего не мог двигаться и говорить, питался через трубочку, только смотрел на меня молча, когда я одевался в школу. Верил ли он, что справится? Десять лет прошло.

Кладу руку ей на плечо.

– Ма, послушай, – давно её так не называл, – Меня признали вчера иноагентом. Я боюсь, что у тебя из-за этого могут быть проблемы. Я могу вывезти тебя из страны. Деньги есть, купим тебе квартиру, здесь всё продадим.  Понимаю, всё это резко и страшно.  Но так будет лучше. Хоть раз в жизни, послушай меня и поступи, как я говорю, пожалуйста, не спорь. Пожалуйста…

***

Я оставил её одну, подумать и отойти. Ушёл в свою бывшую комнату. На стенах продолжают висеть постеры, фото и вырезки из газет – яркие девизы и спутники амбиций. Смотрят на меня… Опять, потерянно-скорбное лицо. Немой вопрос: “зачем?”. Зачем я порчу жизнь всем своим близким? Мать на шестом десятке лет вынуждена эмигрировать, Саша продолжает торчать в Москве, Костя третий год сидит в Покровской колонии, с Леной Листьевой хуй знает что будет. Рука на книжной полке касается “Мастера и Маргариты”. Единственная книга, которую ты постоянно перечитываешь. Пять раз. Неужели ты мечтала, чтобы у вас с отцом всё было как в ней? Неужели в “проклятом” романе ты не увидела ничего, кроме великой любви? Вечный покой, неизменное счастье… Нахуй идите со своим “вечным покоем”, он хуже Ада!

Падаю на кровать. Обрёл ли отец этот покой под землёй? Так и не помирились. Зотя думали об одном. Бать, я же тоже оптимист был. Весь в тебя. Главное ведь, чтоб у всех всё было хорошо. Мы учимся самопожертвованию с малых лет. Хорошо у всех, кроме тебя самого. Саша говорит, что сторчалась именно на фоне этих мыслей – не жалела себя и сломалась.. Сейчас я её почти не вспоминаю. Неужели она тоже не изменилась?

Стук в дверь.

– Сынок, можно? – садится рядом, бледное и слабое лицо – я подумаю ещё, можно? Главное, что у тебя всё в порядке было… Всё у тебя хорошо?

– Да, мать, – запнулся, странное слово, – у меня всё будет хорошо.

7. Личные заграницы

Я помню себя в тот день. Нет, это была уже ночь. То немногое, что осталось в памяти. Это была осень, ужасное время. Не из-за погоды, просто так было с самого начала. И жалость сердце щемила, и голова от ненависти кипела. Частая для Питера история. Она лежала на кровати, длинные чёрные волосы растрёпаны, а сетчатая блуза съехала с плеча. Я сидел в куртке на полу у изголовья, пил пиво. Света нет, запах отвратительный, полный бардак и мусор вокруг. Музыка, какое-то клубное техно, ебёт мозг, я перепил, а она продолжает кричать и извиваться.

– Что со мной не так?! – тушь размазалась по лицу от слёз, – что тебя не устраивало? Ты же с самого начала всё знал! Ты всё знал!

– Саша…

– Я поверила тебе! Я верила! Всё же было хорошо!

– Саша, это было больше полугода назад!

Она стала колотить меня по спине. Я отсел и с руганью усадил её обратно на кровать. Знал же, знал, что так оно всё и будет. Все восемь месяцев, пока мы были вместе, мне приходилось тянуть её из эмоциональной ямы. А я сам из неё ещё не вылез. Мне надоело, я больше не переношу этого образа жизни, я чуть не потерял работу. Взвыл.

– Я так не могу! – попытался закрыть уши ладонями, – или выключи это говно или что у тебя есть? Есть у тебя ещё гаш?

– А слабая, я, да?, – визливый хохот, – Свёрток в тумбочке, а слабая я!

– Сука, это ты меня довела! – я достал гаш и ушёл на балкон, закрылся и расслабился в относительной тишине. За окном пролетел дрон с термосумкой, я опустился и сел под окнами, не смотря на улицу. Отломал небольшую часть и пустил по зачерневшей бутылке дым. Затянулся и остался на балконе. Не хотелось к ней возвращаться. Но я постоянно это делал. Нахуя?

Я снова и снова возвращался к тому вопросу: любил ли я вообще когда-нибудь? Это она спросила, drama-queen. Или мне просто нравилось быть любимым? Или чтобы не чувствовать себя ничтожеством, мне нужен кто-то, кого я мог бы спасать? Что-то упало или разбилось. Ещё. Ещё. Всех спасти, да.

– Что ты делаешь?

– Всё заебало, – рядом с ней стояла кастрюля, в руках была чёрная тетрадь и зажигалка.

До сих пор не могу понять: если бы я не вмешался, всё стало бы лучше или хуже? Зажигалка никак не давала огня. Когда мы начинали встречаться, звоночки уже были, а вот внешне всё окей. Или нет? Она всегда была нездорово красива, с пухлыми губами, усталым азиатским взглядом, гимнастической худобой перешедшей в героиновый шик.. Ей от меня ничего не нужно, кроме внимания. Я ничего не требую. Мы даже особо не говорили, только ебались, пили и курили траву, но ведь нам и говорить было не о чём. А когда всё же пытались, то всё превращалось в бесконечную скуку.

Затем, в один из дней, когда я остался у неё на ночь и мы начали пить, поступил звонок с работы:

“Матвей, срочно в дуй на Московскую,  там теракт!”. Я включился не сразу, во мне была уже половина бутылки джина. Смотрел фото и читал новости. Женщина в парандже. 34 человека. Полуразрушенная станция. Две остановки отсюда. Если бы я прибыл на час позже, то мог бы лежать среди них.

– Ты можешь забить на это и вернуться ко мне? – её этот сюжет не зацепил.

– Дай мне пару минут, – надо было покурить.

– Ты порой пиздец какой душный, Матвей.

– Ты порой пиздец какая скучная, Саш.

Всё было ясно и раньше, но тогда я в этом убедился. Нихуя ей, кроме себя, в этой жизни не нужно. Нет, ей своих проблем хватает. На стене, в рамке, как грамота за олимпиаду, висела справка о наличии психического заболевания – клиническая депрессия. Грамоты по литературе и обществу мы сожгли, когда её отчислили.

– Суки! Вы все от меня что-то хотите!, – она шла на красный, прямо перед машинами, – Отъебитесь, разберитесь со своей жизнью!

– Саша, блять, пошли домой!, – сколько раз меня чуть не сбили? И всегда везло, у самого края, – Пожалуйста, впереди патруль!

– Чем вы мне поможете? Вы же все т-у-п-ы-е!, – крик ненависти и падение на землю, переход на хрип, – Матвей, уйди, пожалуйста, съеби, оставь меня, я дойду, уйди! Нахуя тебе это?

Я промолчал, сел рядом, как пёс, и стал ждать. Чисто эгоистическая покорность. Если уйдёт она, придётся искать другую. Первые разы, когда я забывался и сжимал её плечи, они кричала и начинала плакать. Уже после она просила делать это специально. Есть только наслаждение от этих прикосновений и слёзы от них. Как можно думать мире вокруг, когда не можешь справиться сам с собой? Всё как и должно быть.

Мозг разрывала клубная музыка – басы, басы, басы, а для большей вероятности заработать эпилепсию – включили диско-шар, зелёный свет квадратами переливался и прыгал по стенам. Голова стала тяжёлой, по участкам тела, словно небольшая змея ползла по веткам, переливалось приятное онемение. Саша валялась, стонала, что-то пыталась сказать, но мне было уже всё равно.

Только запах стал сильнее и ярче, ещё отвратительнее, я пытался заглушить его делая один за другим глотки пива. Вкус, лучше чем обычно, надолго задерживался во рту, я чувствовал его даже на зубах. Я старался думать об этом – о хорошем, а не криках своей бывшей. Кастрюля лежала в углу, чёрный дневник не поддался огню. От себя не убежишь. Я ненавижу её. Мне её жалко? Мне необходимо, чтобы она вызывала жалость. Иначе давно бы меня тут не было.

. – Матвей, – её рука падает на пол, рукав остался на плече, вены обнажились, – давай поебёмся, как раньше?

Не ответил. Смотрел на вены в мигающих огнях. Свет – на коже появилось тёмное пятно, затем темнота полная, свет - тёмное пятно на венах. Сделал глоток из банки пива.

– Ты кололась? – я уже знал ответ.

Мне нужно её порицать, нужна кукла, которую можно разорвать. Чистейший оппозиционный эгоизм. Вас спасают, пожалуйста, не сопротивляйтесь. Смешно, насколько это сейчас прозрачно и ясно. Может, и кололась она из-за меня? Или из-за ужасных условий существования, о причинах которых она не думала? Насильно просвещение не насадишь.

А на самом деле завидуешь, ненавидишь то, чего нет у тебя самого. Она постоянно жаловалась на разбитую жизнь. На мать, которая пилит её при каждом звонке. На тупых подруг, которые никуда её не зовут. На  то, что не может бросить. На работу в кофейне, где ей скучно. На всё, на что мне было похуй. Свой микромирок, надёжно спрятанный от войны, терактов и репрессий. В чём она не права? Я тоже такой хочу, но он и пугает меня, вызывает отвращение.

– У меня кровь брали, – дёрнулась, чтобы скинуть рукав, но передумала. Смотрит на меня.

– Ты кололась. Опять с Серёгой в притоне была?, – мне замечание показалось смешным, – Я не буду рисковать.

Глоток из банки. Две секунды тишины. Крик, резкий скачок с кровати. В лицо прилетела подушка.

– Ты никогда не рискуешь, потому что ты ёбаный трус! Жалкий, – запинается, подбирает слова, подбирает книги и кидает их в меня, – жалкое говно!

– Прекрати!

– Я пожалела тебя, ты отвратительный!

Быстро собрал рюкзак, забрал пиво и убежал от летящей пепельницы. Спустился на лифте и вышел на улицу. Пять часов утра. Вдохнул утреннюю свежесть полной грудью. Пешком двинул к Финскому заливу. Тело болело, думать не хотелась. Но всё стало прекрасным. С неба повалил мокрый снег, тая на жёлтых листьях, грязь облепила мои берцы и брюки. Ни одного дрона над головой. Мне хотелось дышать морем, его волнами и яростью, лужами заполненных мусором каменных улиц, чувствовать дым и солёную воду города. Слушать каждый прилив, крик каждой птицы, лай собаки вдалеке, редкие вспышки грохота автомобилей. Откуда-то взялись чёрные круглые очки. Солнце медленно заполоняло город, но мне казалось, что оно выходит навстречу мне лично. Может, даже назло.

Когда я дошёл до стройки, откуда был виден морской горизонт, то уже ничего не соображал. Глаза высохли, во рту жажда. Допил пиво и для красоты закурил. Настоящий романтический герой. Огненно-рыжий круг в очках поднялся над водой,  просыпались и учащались волны.

– Военный преступник, – вот что она забыла сказать,  думал я и смеялся. Мысли и идеи спутывались. “Бля, какой ужас, – думал я тогда, – мы все одинаковые: нам лишь бы доебать нормальных людей!”. Почему я не могу просто жить своей жизнью?

Я давно не видел моря. Последний раз ветры Балтики остужали кипящий в голове котёл отвратительных эмоций. А сейчас Ульяновск, разделённый на два берега широкой Волгой, погрузился в туман и, гуляя по Набережной одного из них, другую сторону уже не различить. Будто и в самом деле стоишь у моря. Далёкие фабричные огни кажутся сигналами кораблей – зовут к новому и великому, как и всегда. Сказал об этом Кане и Кате.

– Хороший пейзаж, – оценил художник, – но мне он уже приелся. Я вижу его слишком часто.
Щёлк. Девушка достала из полароида мокрую плёнку и протянула мне. Снимок на память. Если всё получится – когда ещё я их увижу? Кана сказал, что знает нужных людей…

Фото треплется на ветру, угрожая вырваться из ладони. К вечеру становится всё прохладней, но нужно придумать что делать до восьми часов. Потом требуют, чтобы я пошёл куда-то с ними. Похоже, что-то готовят.

– Настоящего моря ничего не заменит, – Катя достала лёгкий шарф и накинула капюшон, – а лучше океан, лучше Лиссабон. Старые города у воды – это наркотик. Матвей, почему ты не остался в Питере?

– Не помню, не люблю прошлое, – улыбнулся, уклонился от ответа. Глаза вцепились за проходящего мимо священнослужителя в рясе. За его светлое и одухотворенное лицо. Опять завидно.

8. Слепая вера

Я сразу заметил, что было многолюдно. Бабушки в цветочных платках на голову и в выцветших пальто, бритые суровые мужчины в однотонных куртках, молодые матери в неуместных клубных платьях (и тоже с цветочными платками) вместе со скучающими детьми. Германовский храм, краснокаменный и строгий, заполонили прихожане. Мы же стали чуть поодаль от толпы, так как опоздали и зашли ненадолго, по моей просьбе. Я видел лёгкое смущение на лицах своих друзей.

– Ты что, хочешь вернуться в религию? – первым тишину нарушил Кана, вполголоса. Здесь, внутри храма, среди мягких зелёных стен, золотых линий орнамента,  небольших икон и простых фресок, он стоял как влитой – греческий священник на своей земле, погружённый в мысли, – Боишься?

– Нет, просто всегда нравились церкви. Тот покой и утешение, что они дарят. Я ж агностик.

Не перестаю думать об этом. Последнее утешение. Молитва, отказ от мирской борьбы, бесполезной, и единственный верный путь. Монастырь, где тебя примут, простят и поймут. Отречение от себя, соблазн слабости и сомнений. Слабость.

– Но после посещений всегда тяжело, – говорю им, а сам с упоением вглядываюсь в темноту уходящей под купол крыши, – а должно быть иначе, нет? – вопрос риторический.
Опускаю взгляд на море платков и бритых затылков перед нами.

– Откуда народ? – меня смутила толпа, необычно и хотелось уединения. А то я слишком люблю разглядывать других.

– Сегодня день Вознесения Господне, – вместо платка у Кати был красный вязаный шарф. И даже в своей косухе она не выбивалась из обстановки, а стала похожа на бунинскую героиню из "Чистого понедельника", сияла, - представляешь, когда ты родился, Христос вернулся на небо?

– Это хороший знак или плохой?

"...со Апостолы Твоими...просим Тя, Господи...Ныне, присно и во веки веков. Аминь...". Единый порыв рук в крёстном знамении. Церковные врата иконостаса открылись, священнослужитель пошёл по рядам, размахивая кадилом. Прихожане (можно ли причислить к ним и нас?) опустили головы.

Все они верят. Я вижу это в глазах. Вижу ярость, готовность убить, у высокого мужчины в возрасте. У него седые виски и широкая челюсть, будто всегда сомкнута, а ладони сжаты в кулаки. Вижу принуждённость и страх у молодой, обыкновенной, серой внешности, женщины. Чуть полновата, круглое лицо, глаза её бегают то по полу, то по людям вокруг, всего боится. Вижу спокойствие и уверенность старухи, что оперлась на подлокотник в углу. Ей тяжело стоять, но она не страдает - она привыкла верить и знает, что Бог рядом. С жадностью ловлю в толпе лица – молодые и ухоженные, старые и морщинистые, что светлы от спустившейся благодати – они радуются в молитве и повторяют иногда вполголоса её слова так, будто она правда имеет силу. Их немного, из них только Катя стоит рядом. Мне странно и беспокойно среди таких людей.

Будто мне не место здесь. Куда пристроиться?

Священник, с густой ухоженной бородой, низкорослый, но крепко сложенный, прошёл мимо – прозвенели цепи кадила, в воздухе запахло благовониями – и слабо улыбнулся какому-то знакомому. Затем снова, просто и без чванства, принял серьёзный вид.

– Вы сами-то сильно верите? – я смотрел вслед уходящей рясе, разглядывая её ровный покрой и золотые узоры.

– Я верую просто и легко, – ответила “бунинская героиня”, – Дед мой, священник, учил: “не надрывайся и себя не калечь, Ему не этого нужно”, – её глаза опустились на пол и она, видимо, забылась в воспоминаниях, – Ему нужна моя искренняя добродетель.

– У меня есть сомнения в силе добродетели…, –  умолк. Я часто видел, что она ни к чему не приводит. Но разубеждать Катю мне не хотелось.

– Откуда на неё взять силы?, – кажется, Кана думает об этом постоянно, снова помрачнел, – Я верю, что есть что-то выше нас. Но что оно из себя представляет? – художник поднял взгляд на фреску с Христом на потолке, – Может то, что сотворило мир безучастно к нашей судьбе? Я тут мучаюсь, а Богу похер…

– Кана! – девушка неодобрительно, даже с шоком, посмотрела на парня. Я всё надеюсь, что мы не мешаем службе своими разговорами. Общаемся тихо, но слишком много. И всё же молчать сейчас сложно.

– А “вечность – банька с пауками”, – уголок рта невольно поднимается вверх, формируя глупую улыбку. Скрываю её, смотря на кафель, и думаю. Одних вера ломает, других спасает. Спасает-ломает, ломает-спасает…

“Аллилуйя…Аллилуйя…Аллилуйя… Отца, сына и святаго духа… Отче наш… прости нам долги наши… Аминь”. Слова, слова, слова – ничего не разберу, что за молитвы, о чём поёт хор? Хочу, но не могу понять.

Не успею. Служба уже кончается. Большая часть людей уходит, ребята, кажется, тоже ожидают, что я сейчас пойду. А я застыл. Смотрю, как небольшая толпа собирается у алтаря священника. Пространство сужается, алтарь превращается в старый деревянный стол с накрытой “поляной”, а храм – в замусоренный грязный гараж, где сижу я, на мне школьный пиджак, весь в пыли, ещё несколько друзей рядом и старый знакомый, что назвал меня “безродным”. Маленькая компания своих, окутанная уютом ночи и алкоголя.

– Нет, хватит спорить… Смотри, Матвей просто ни за места, ни за людей не держится, – рот был спрятан в неаккуратной бороде, что он постоянно расчёсывал, – в нём  этого нет.  Ты понимаешь, Артур?

– Я пытаюсь понять, что в нём вообще есть, – ему оставался месяц до переезда в Самару, после чего мы больше не свидимся. Дурацкая причёска под горшок и, ха-ха, военная куртка поверх школьной рубашки, – что в нём есть, если он всё отвергает?

– У тебя ничего не будет, пока ты Бога не найдёшь, Матвей, – борода неспеша пила коньяк.

– Я в разных храмах десятки раз был, – мне было семнадцать,я был пьян и экспрессивен, – и нашёл только разочарование. Единственный момент, когда я хоть что-то почувствовал – это старая послушница (или кто она там?) по концу службы растерянно, жалея будто, спросила: “а что, кончилась уже?”. У неё была искренность, благодать. Всё, больше нихера.

– Вот это и была твоя встреча с Богом, – не помню уже, кто из них сказал.

– Тогда меня она не устроила!

Ничего не изменилось с тех пор. Боже, как иногда хочется быть проще. Забыть, к чёртовой матери, все сложные идеи и концепции, которыми перенасыщен мозг. А иначе страшно с тобой общаться, не поймёшь тебя – не дозвонишься даже. Хочется, чтобы всё стало ясным и не требовало вопросов. А я всё трезвоню в твою трубку, но всё также нихуя не понимаю. Будто я уже не могу приблизиться к тебе. Даже отвергаю эту идею и насильно иду в противоположную сторону, сквозь снежную метель. Всё дальше отдаляюсь с каждым годом и от того всё больше плачу о тебе. Пропорционально возрастающие величины. Может, я просто уже слишком испорчен?

Но это не я, это оболочка моя. Ты ведь не есть твоя церковь? Не ты оправдывал братоубийственную войну, не призывал убивать и умирать, бросать камни в тех, кто посмел возразить несправедливости. Патриарх Кирилл, старый сибрабит-маразматик, помер, земля ему пухом, не успев извратить сердце Твоего учения. Ещё чуть чуть и пророком бы себя назвал. Остались лишь ветхие церкви и песнопения, что так же трагичны, как и красивы. Священный трепет. Всё было во славу тебя, но тебя не касалось. Я никогда не стремился к тебе, но везде вижу твой призрак.

– …И мы молимся также о павших.  О тех, кто не смог увидеть своих близких и родных. Но мы и помним: Христос победил смерть, – проповедь священника была неожиданна и для паствы, – В жизни они боролись за то, во что верили сами, так пусть же теперь души их обретут тот покой и мир, который сегодня пришёл на наши земли в наши сердца…

– Матвей, пойдём? – художник тихо намекнул, что мы опаздываем к восьми.

– Ещё немного… – хотелось дослушать, – спрошу один вопрос у него.

– Хорошо, – друг вздохнул, Катя, с грустью в лице, стояла у выхода и ждала разговора наедине, – мы на улице пока.

– Будем же благодарны Отцу нашему за то, что окончились страдания наши. За то, что живы мы и останутся живы другие. Сие – жизнь – есть великий дар Божий. Воспользуемся же им, чтобы нести Свет Его, как бы ни казалось мало его в нас, и Истину в противовес Тьме, пусть бы и царствовала она в мире! Христос говорил: “Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся”. Последуем же за ним. Аминь.

“Аминь…Аминь…Аминь”. Толпа перекрестилась. Очевидно, проповедь по Вознесению была уже на утренней Литургии и новой не ожидалось. И эта новая была не праздничной, без привычного апокалиптического пафоса последних лет. Впрочем, может такое было только в столице? Вдали от царя дышится легче.

Остатки людей направлялись к выходу, перешёптываясь, возбуждённо обсуждая проповедь меж собой. Я пошёл к старику, но его уже успел перехватить другой священнослужитель, чуть моложе и с испуганным лицом, в замешательстве, о чём-то неуверенно спросил, перекрестился и ушёл. Я тронул свою цель за плечо.

– Простите, батюшка, могу задать вам вопрос?

– Да, сын мой, конечно, – он прочесал бороду и стал смотреть в глаза, ожидая.

Так. Так… В голове был какой-то глобальный вопрос, но как его выразить? О чём он? Спасите.

– Почему… Бог попускает зло?

Служитель вздохнул – мне показалось, что вместе с с этим вздохом и пропал весь шум вокруг. Так стало тихо, словно в Иудейской пустыне, где мы стояли одни. Легкий ветер поднимал в воздух горячий песок и теребил редкие кустарники инжира. Собирался дождь, чтобы потом бурной рекой пробежать по ущельям. А может затопить долину полностью. Мой единственный спутник думал над ответом.

– Смотрите… Как вас зовут? – дал ему ответ, – Смотрите, Матвей. Меня можете отцом Алексеем звать. Бог создал нас свободными изначально. Даже когда Адам не знал, что есть добро, а что зло – у него был выбор между повиновением Богу и ослушанием. Потому у него всегда был доступ к Древу познания.

Вдали виднелась туча и грозы в ней. Раз сверкнула молния, два. Но грома не слышно. Отец Алексей сорвал с кустарника инжир и показал его на ладони.

– Как видите, Матвей, свобода для Бога – главная ценность. Он может помогать нам духовно, незримо, направлять нас и не давать оступиться. Но решать и действовать за нас он не станет. Почему же мы не делаем добра? Мы…

– Кажется, сколько его не делай, а тьма всё сгущается, – я протёр мокрый от жары лоб, – Простите, что перебил… Вон сколько добрых людей у вас в прихожанах, но чашу они не перевешивают. Какой смысл?..

– Все делают столько, сколько могут, Матвей. «Не требуй от других совершенства, не ищи правды у них. Требуй только от себя и поймёшь, как всем трудно». Вы понимаете теперь, – он вложил в мою руку одну луковицу инжира, – съешьте, не мучайтесь от жары, – я послушался и чуть утолил жажду, – Видите, я вам помог и вам легче стало. Это я могу, а ливень ужасный остановить – нет. Что же, совсем теперь руки опустить?

Я сел на камень рядом. Сложил руки. Дождь всё ближе и ближе. Уже слышны раскаты грома и стук капель, в ущельях показываются волны. Тут, там, позади. Беги-не-беги…

– Если тут всё затопит, то зачем  тогда меня обнадёживать?

– Вас же никто не заставлял, – отец Алексей тоже съел инжир, снова прочесал бороду, – сами захотели. Захотите – можете и выплыть попробовать.

Вода уже под ногами, песок мокнет и липнет к одежде. Тучи закрывают небосвод, на лицо падают первые капли яростного, гневного дождя. Гром. Гром. Гром. Молнии. Помочь, что ли, выплыть старику?

***

Я выплыл из храма вместе с оставшимися прихожанами. Креститься не стал – всё таки я агностик, но не православный. Без вранья. На улице уже темнело и становилось прохладно. Крапал мелкий дождь. Закат чертой лёг по крышам высоких зданий. Я встрепенулся и отошёл в сторонку, чтобы закурить. Шагах в десяти стояли Кана с катей, ругаются шёпотом.

“Почему ты сейчас… Что изменилось?... Прости, это… Ведь это не мешает…”. Вслушиваться не стал, не хотелось лезть в чужое. Хотя и догадывался о чём разговор. Лишь краем глаза заметил, что как только Кана замолчал, девушка поцеловала его в губы. Примирительно обнялись.

– Мы не опаздываем, не? – выкинул бычок урну.

– Мы лишь задерживаемся, – на лице Кати снова улыбка, идут под руку.

– Слушай, если ты не в настроении, – Кана тоже вернул себе бодрость, – то тебе всё же придётся смириться с тем, что будет много людей.

Сука, так и знал. Ладно, настроение моё смутно. Может, там будет лучше. Дома бы я всё равно просто лежал и втыкал в экран. Да в конце-то концов – сам ведь в это вписался.

9. Пир проигравших

Я стоял в дверном проёме и слушал, как она поёт. Её голос звоном разносился над тихими перешёптываниями людей вокруг, а глаза почти всегда были закрыты. Гости сидели, теснять компаниями, на диванах и креслах, обжимались парочками на полу, постелив одеяла, стояли у стен и курили, переходили из комнаты в комнату, в полутьме фонариков и ламп, стуча бутылками и стаканами, но ей не было до этого никакого дела.

Причёска-маллет, с голубыми концами, синяя сетчатая кофта и ряд бус на длинной шее. Агрессивно стучит по гитаре, выбивая из неё нечто среднее между бардовской песней и регги. Допил третью бутылку пива. Я наконец среди своих, но реальной кажется только она.

О, королева,
на вас совсем нет лица,
проклята вами вокруг земля,
О, любовь моя,
лучше мир бы сжечь дотла,
если ваша не отпустит рука.

– Чё, нравится как поёт? – незнакомый голос сзади.

– Макс, оставь мне бутылку!

– Очень. Даже не текст, эмоция, –  всё смотрю на её лицо и волосы. Пока лучшее, что видел за день.

–  Простите, дайте пройти.

– Да тут каждый второй такой, – до меня дотянулся дым хорошей сигаретной марки. Я обернулся. Чёрт, молодой, даже младше меня, парень, а голос хрипой и низкий, как у сорокалетнего. В шарфе, будто болеет, и лицо такое же.

– Не стрельнёшь?

– Да сходи на кухню, там всем раздают, – стряхнул пепел в кружку, – я сам тоже, кстати, пишу…

– Ой, мальчики, простите… – девушка в винтажном, расписанном яркими красками, платье разделила нас и я сбежал от разговора в коридор. Здесь тоже не пусто. У широкого комода с зеркалом, где маркером уже оставлены послания, сидел в кресле какой-то бомжеватый хипстер в возрасте и болтал, покуривая увесистую электронку, с парой, что собиралась, но никак не может уйти. Дым заполонил всё пространство, но никто не смеет жаловаться.

Я тоже не жалуюсь и только нервно топчусь на месте. Надо чем-то себя занять, а то с ума сойду. Всё слишком непривычно для последних лет. Или слишком привычно, настолько по-хипарски, что уже неуместно в нынешние времена? Какой-то анахронизм. Девушка в маскарадной маске опять несёт поднос с закусками в зал.

– Сколько можно уже, оставьте остальным хоть немного!

Раздался стук в дверь. Беспорядочный и резкий. Обычное дело, пришли новые люди. Но я заметил как изменились лица рядом стоящих людей. Напряглись и насторожились. Неужели они правда боятся, что кому-то есть до них дело? Зачем они тогда собрались? Всё неуходящая пара открыла дверь, откуда в квартиру ввалилась пара другая. Так быстро, будто боялась, что за ними успеет вбежать Злая сила снаружи, а монстр в темноте хватит ребёнка за ногу, если он не укроет её одеялом.

– Все уже пришли?

– Никто не следит, забейте, – хипстер снова пустил по комнате клуб дыма. Я прошёл сквозь него дальше. Чтобы воспринимать всё как должное, нужно выпить ещё.

– Скоро он сдохнет и тогда будем гулять сорок дней!

На кухне, как это и бывает, своя атмосфера. У столика в углу собралась компания, где люди следили, как за шахматной партией, за политическими дебатами. Кто активнее, ближе к столу, остальные по углам, смотрят молча. Бля, как я от этого отвык.

– Да нихуя не изменится, на что в надеетесь? Что будете во главе общества?

– По крайней мере, я смогу задышать свободно! Буду не бояться высказать своё мнение.

Боже, какая же это хуйня. Встал спиной у столешницы и стал искать, чего себе налить. Так здесь делают почти все, кто не хочет их слушать. Ягер, водка, соки, кола, коньяк…

– Кто тут сигареты раздаёт?

– Можно подумать, что у вас это мнение есть. Вот скажи, Антон, кто тебе мешает не бояться?

– Дай я себе налью, – меня подвинули, а я нашёл джин.

– Система мне эта мешает, тем что в тюрьме меня сгноит за взгляды, “которых у меня нет”.

– У кого сигареты взять? – вот что действительно интересно. Наливаю себе джин и смешиваю с соком.

– Грош цена тогда твоему мнению, если тебя так легко молчать заставить.

– Сука, да сколько можно? – надоели, поворачиваюсь и врываюсь в спор, – Сколько можно пиздеть, ваша беседа в кулуарах ни к чему же не приведёт! Дайте, блять, сигарет!

– А кто ты такой? Что ты предложишь?

Я и не заметил, кто ведёт беседу. На одном конце стола сидел однорукий, за тридцатник, парень в военной куртке и жёлтых очках, а рядом с ним моего возраста крупный здоровяк в толстовке. Оба курят.

– Я журналист, – ответил под взглядами толпы, – и иноагент с сегодняшнего дня. И для меня вы как тень из прошлого – обсуждаете уже тысячи раз обговоренное и измусоленное. Прекратите, это пошло.

– Поздравляю с званием, –  здоровяк достал пачку из темноты стола и кинул мне, – Сам-то о чём в статьях говоришь?

– Реальность фиксирую, – делаю глоток из стакана  раскрываю пачку… Мальборо, неплохо, – Мечтать о Прекрасной России будущего я давно бросил.

– Ну я вот, допустим, на фронте был, – однорукий тушит свою сигарету, – там такие же порой разговоры велись. О чём тогда, о футболе говорить?

– И там всё плохо…

– Да хоть бы так, в сто крат смысла в происходящем было бы больше, – от свечки рядом подпалил сигарету и зашагал к открытому настежь окну, где стояла пепельница. Для чего я влез в этот спор, ведь тоже же хуйню несу. Что мы тут все делаем?, – Всё какой-то сон…

В окне темнота, силуэты зданий выведены оттенками чёрного. Наше окно будто повисло в воздухе. Реально, безвременье какое-то. Только ветер закручивается, будто пропеллеры. Вжух-вжух, жужжит… И луч света в окно.

– Примите доставку. Примите доставку. Примите… – металлическая птица верещала женским голосом. Камера смотрела прямо мне в лицо, пока я застыл с бьющимся сердцем.

– … кто там роллы заказывал?...

Ну вот, я тоже чего-то боюсь. Боюсь и не хочу даже вспоминать об этом. Но я ведь безопасности? Я среди своих, пусть и считаю себя чужим. Разве плохо, что они говорят? Слишком хорошо говорят, от того и больно. Больно, подвинуться бы, а то сердце о грудную клетку бьётся. Тук-тук-тук. Не вылазь, сердце. Это наш мир – мой, мой безопасный уютный мир, где приятные люди и приятные мнения – эта птица меня тут не достанет… Медленно выдыхаю и аккуратно ухожу.

– Духота! Как он иноагентом стал, он же агент Кремля! У ФБК про это ролик недавно вышел…

Бред, бред, бред. В коридоре, в зале – тоже самое. Оставил стакан на комоде и и прошёл мимо бегающей в винтажном платье девушки и бомжеватого хипстера. Остановился в проходе. Снова этот больной в шарфе, а Она продолжает петь, ещё сильнее и звонче.

Для чего всё вокруг?
Остановите топоров стук,
Остановите крики ворон,
Остановите больной мой сон.
Верните мой дом,
Верните мой дом,
Верните мой голос
и стелите для огня хворост.

Она знает о чём поёт. Она живёт этим текстом, а вокруг ходят призраки. Я скрылся от них в ванной, умыл лицо. Звуки доносятся из-за стенки приглушённо, слившись в поток. Смотрю на себя в зеркало и перевожу дух. Дух-духи-призраки. Все они были бы уместны в другом времени, эти хипари и неформалы, абстрактные художники и современные поэты, либералы, свободные дети, их можно было увидеть на улицах и в общественных местах. А сегодня они, недобитки, кучкуются в таких вот убежищах-островках, тщательно воссоздавая уже ушедшую эпоху, цепляясь за неё, не имея сил отпустить. Прячась.

И я возвращаюсь к ним.

– …аккуратнее её неси, поцарапать легко…

– Матвей, коллега, здравствуйте!, – толстовка, чуть пухлый живот и очки… Кто это вообще? – Слушайте, не хотите диссидентскую литературу почитать?

Незнакомый субъект берёт с коммода самиздатовскую книжку. В этом тумане и общей темноте рассмотреть её сложно, но бумага явно дешёвое говно. Только название огромное: “КИСЛО-СЛАДКИЕ ВРЕМЕНА”.

– Ваша что ль? – осматриваюсь в поисках Каны или Кати, хоть кого-то, кто может меня спасти от этого “диссидента”.

– …нахуй вашу Самару, ваш Сочи и, уж тем более, блять, Казань…

– Что вы! Упаси Господи! Эдуард в тюрьме третий год сидит, – “коллега” перекрестился, – я сам на суде был и статью об этом писал. Дай Бог, досрочно теперь-то выйдет.

Повертел книгу в руках и мрачно вздохнул. Вот – вот где наше место. Таким, как мне, как все вокруг, если жить в сегодняшнем мире по-настоящему. Вот этот хер живёт по-настоящему. Его нет здесь, но он реальнее, чем всё вокруг.

– Не, не интересно, – кинул книгу обратно на комод и ушёл в зал.

Девушка закончила выступление и толпа загремела аплодисментами. Я присоединился. Встал в углу, у окна и взял чью-то недопитую бутылку. Где, блять, Кана?  Мне нужно с ним поговорить.

– Спасибо всем, – девушка встала с барного стула, – через пару минут для вас выступит группа “Хвойные сердца”, предоставляю сцену им.

– …в местном киноклубе вчера видел…

Рядом стояла тумбочка, а на ней ваза с цветами, какая-то канцелярия, пачка сигарет и небольшой альбом, озаглавленный как “Невыразительные порезы”. А в коллаже фотографий – она! Девушка, что только что пела. Я открыл его и стал рассматривать разные страницы. Её стихи, фото с верёвками… Неплохие стихи. На некоторых фото перебинтованы запястья.

– Нравится? – она.

– Толком не рассмотрел ещё, но показалось интересным. Как тебя зовут?

– Оля, – поправила спавшую сетчатую кофту, – это.. моя квартира, если что, – улыбнулась.

– То есть ты собрала вечер? – не подумал бы, – Красиво поёшь, очень.

Сразу и не заметил. Запястья всё ещё перебинотованы, прячутся в рукавах кофты. Что-то в ней до сих пор болит. Что-то пережил человек за свою жизнь, знает ей цену. Обрёл силу и от того стал настоящим. Зачем ей все эти люди, я? Есть ли здесь хоть кто-то, кто был бы равен ей? Не понимаю.

– Спасибо, я нечасто это делаю. Давно не была в обществе. Больше взаперти сижу и стихи строчу, – взяла пачку с тумбочки и закурила.

– …они неплохо выступают, но, знаешь, на местном уровне…

– Я тоже писал когда-то, но перестал. Строчки выходили мёртвые, без жизни. Я не дорос до поэзии, а сейчас и язык свой в газетах угробил.

На импровизированную сцену вынесли кахон и синтезатор. Выступают в ограниченных условиях. За первый сел парень, выглядящий как школьник, а за второй – хипстер из прихожей. А потом – вот она где! – туда же вышла Катя с акустической гитарой в руках, подключённой к педалборду. Вокалистка тоже девушка, она же на басу, в чёрном готическом наряде и с чёрной полосой на глазах. Настраиваются. Хочется верить, что выступят достойно, иначе станет совсем грустно. Субкультура затаившейся оппозиции замкнулась на самой себе и вынужденно хвалит друг друга..

– Зря прекратил. Бичевать себя никогда не бросишь, а всё таки расти будешь, – взяла украденное мной пиво и забрала себе, – Сомнения уйдут, а потом взглянешь назад – спасибо себе скажешь. Не нужно бояться…, – выкинула сигарету в окно, – Ничего бояться не нужно. Выступить хочешь?

– Я хочу, – слишком тихо, – Да, я хочу.

Она права, нельзя бояться. А тут боятся все. Боятся внешнего мира, реальности, соприкосновения с ней. Нарушить свою безопасность и комфорт. Я не хочу быть таким, никогда не хотел – но был. Я искал другой метод борьбы, потому что не видел, чтобы что-то менялось. Но боролся ли я хоть когда-нибудь?

– Хорошо, тебя объявят, – направилась в кухню. Я сел на освободившееся кресло рядом и окинул взглядом всё пространство и людей в нём.

– …в Чечне, говорят, тоже взрыв был…

– …нахуя ты мешаешь вино с водкой?!...

– …я привёл подругу-скрипачку, а она пришла вместе с сестрой-нимфоманкой…

Вот он, мой комфорт. Ведь его и искал, а до сих пор чувствую себя отчуждённо. Будто я должен быть не здесь. А где я был всё это время?  “Хвойные сердца” заиграли мрачный шугейз. Не разбираю слов. Смотрю на свои последние года.

Все эти ублюдские статьи – сплошное описание быта и христианское смирение. Всё исподтишка, фига в кармане. Я родился слишком поздно, чтобы участвовать в протестах десятых? Да пиздёж же, я дома сидел. Ничего не поменялось, всё осталось прежним. Со смертью, наедине с фотоаппаратом, мне встретиться было легче, чем с силовиком перед глазами. Всё жду и жду, пока придёт Спаситель и надеюсь на него. Если идти против одному, то можно всё потерять.

Кажется песня сменилась. Ребята из группы пританцовывают. Особа в винтажном платье крутится рядом с ними, Оля лежит на пуфе вместе с незнакомой девушкой в обнимку. Кана наконец появился, стоит, притопывая, у входа в спальню, с завёрнутым в ткань небольшим прямоугольником. Картина? Машет мне, машу в ответ. Больной в шарфе сел подле меня, что-то говорит.

Почти не слушаю. Продолжаю думать. А что мне теперь терять? Я и так иноагент, у меня нихуя тут нет. Работа? Дак она у меня за рубежом. Друзья? Ну так у меня их немного осталось, вряд ли им что-то угрожает именно из-за меня, они и сами себе навредить горазды. Мать? Я её вывезу, если она согласится. За что я цепляюсь? Это же моя, блять, жизнь! В ней ещё не было трагедий, мир огромный, всё впереди – сколько ещё можно всего сделать. Сколькими путями в ней можно пойти, а тусуюсь всё на одном… Какого хуя?!

Без спроса забрал у доебавшегося до меня, похоже, поэта стакан и махом опорожнил. Водка со сливками вдарила по мозгам, не ожидал. Стук барабанов – бац-бац-бац!

– Попрошу минуточку внимания! Сегодня у одного человека здесь день рождения…

– О-о-о-о…Гойда!... Повезло! – по рядам прошёл смех. Я вернул взгляд к сцене – за микрофоном стояла Катя. Лицо весёлое, готовое на выходки и, вот странно, благодарное.

– Да, именно сегодня. И я хотела бы поздравить его публично, потому что он бы этого не хотел. Ну встань, пожалуйста! – да, чего-то подобного я и ожидал, потому повиновался и попытался придать себе бодрый вид,  – Матвей Мещеряков, грустный ты чёрт, с днём рождения!

Хлопки, хлопки, аплодисменты.

– С днём рождения!.. С днём рождения!.. С днём рождения! – неровный хор бил по ушам. Кто-то сзади повесил на меня колпак. Весь процесс воодушевляет, мне нравится – я чувствую прилив сил. Катя подбежала обняться. Издали приветливо машет Оля. Что я для них такого сделал? Мы знакомы едва день. Подходит Кана.

– На, откроешь потом, – друг вручает мне картину, упакованную в крафтовую бумагу, – как уедешь только! Надеюсь, не скоро.

– Я тебя понял… Ещё одного человека возьмём? – если он организует это дело, я буду благодарен ему по гроб.

– Конечно… С днём рождения! – он тоже захлопал.

– С ДР! С ДР! С ДР! – новая волна поздравлений расползлась по комнате. Надо же, почти все голосят.

– … ещё раз, кто он такой?..

– Спасибо… Всем спасибо, – я правда благодарен им, за ту энергию, что они дарят, – Всем спасибо! Гойда, братья!

– …а я говорил, что агент Кремля…

– ГОЙДА! ГОЙДА! ГОЙДА!

Кажется, я запустил необратимую реакцию. Движуху, что оживила мёртвый народ. Кто-то смеётся, кто-то недовольно вздыхает.  Это мне и нужно, это моя музыка, так и должно быть. И я знаю, что буду читать им всем.

***

В спальне, подальше от всех отвлекающих факторов, я рылся в своих тетрадях. Положил подарок Каны в рюкзак и достал заметки, суматошные дневниковые записи и стихи. Ужас, последний датирован двадцать четвёртым годом. Господи, это ж тогда все уже надеялись на “договорнячок”. Всего около семи-восьми стихотворений, включая черновики и наброски. Ищу лучшее из худшего…

…Не закрывай занавеску,
Не выключай новости,
смотри, что происходит в области…

Ладно, этот, вроде, ничего. За стеной горланит с надрывом свои вирши Поэт-в-шарфе (так и не узнал его имя). Из того, что я уловил – такая же безжизненная хрень, как и у меня. Ничего реального, одна любительская театральщина. Слабые аплодисменты. Скоро закончит. Поправлю  ошибки и неровности и можно выходить.

– Короче, я вышел с ним на контакт. Он делает рейсы из села под Самарой каждые две недели, – Кана топтался рядом, – так что если собрался ждать, пока тебя возьмут за жопу окончательно, то рассчитай время.

– Хорошо, – я закончил правки, – на-ка вот, почитай. Это совсем позор или ещё терпимо?

Он взял листок с переписанным стихом. Я порыскал по столу рядом и нашёл недопитый вискарь. И фото, где Оля целуется с той же девчонкой, с которой я видел её обнимающейся на пуфе. Да, она не боится и ясно почему. А как хороша собой!

– Бля, – протянул художник и опустил листок, – может ты легально уедешь, пока можешь?

– Бояться будущего – пошло, – аплодисменты за стеной загремели с новой силой, ликующе. Закончил, значит, – Кана, ты же грек, вспомни фатум. Кому суждено утонуть, того не повесят.

Я вышел в зал. Всё та же лениво-расхлябанная атмосфера, весь задор “гойды” потерян. Ходят туда-сюда, шепчутся и звенят стеклом. Ну пусть, не хочу никого заставлять себя слушать. Оля объявила меня и подмигнула в поддержку.

– Так! – я начал без микрофона, но громко, поставив ногу на стул и оперевшись на неё весом, – Уважаемая публика, у меня всего один стих, зато какой! Я не выступал четыре года, пожалуйста, не жалейте меня!

Внимание привлёк, выждал небольшую паузу. И повёл агрессивно, иногда переходя на крик:

Смотри из окна,
как дети с радостью ломают ногами снеговика,
как кто-то на протесте получает дубинкой от силовика.
Не закрывай занавеску,
Не выключай новости,
смотри, что происходит в области.

Хочется превратить всё в перфоманс, однако страх опозориться держит на месте. Но я не хочу потакать ему.  Я прохожу внутрь толпы, начинаю жестикулировать руками и вплотную подходить к людям, смотреть им в глаза.

Вот журналист в отместку
сел по написанной им же статье.
Поди, предай его родственника земле,
у него не было денег на лечение.
Не забудь, предай государство,
переведи деньги человеку в другой стране.

Мне нужна жертва и ей стал Кана. Я прошёл к нему, встал со спины и взял за голову. Продолжаю читать стих и верчу его башкой, смотря на остальных. Я знаю, он понимает, что я хочу донести. Я даю тебе силу, я даю тебе власть. Делай то, чего боишься.

Попробуй высказать ненужное мнение,
оно вмиг станет важным для любого майора.
Для этого можно даже не выходить из дома.
Линия партии становится тоньше,
скоро она станет прозрачной.
Не надо было Германию провоцировать Польше.

Отстаю от друга, забираю у “коллеги-диссидента” сигарету из рук и возвращаюсь на сцену, сажусь на стул, положив руки на спинку, и снова делаю паузу, рассматривая лица. Мне нужно, чтобы меня услышали, я наговорился с пустотой, но кто из них меня слышит? Перехожу на спокойный тон.

Но пока нормально,
картина ещё не кажется мрачной.
Просто сделай себе плохо,
чтобы, наконец, было не похуй.

– Спасибо, у меня всё! Нахуй власть, дорогие друзья! – спрятал лицо в пол и посмотрел на свои руки. Дрожат.

Сначала неуверенные, затем сливающиеся в один единый долгий бурный поток, рукоплескания осветили темноту мыслей. Столько оваций – и всё мне. Снова прячу лицо в пол, но уже скрывая довольную ухмылку. Оля, также сидя в обнимку с девушкой, лениво и довольно подняла большой палец на кулаке вверх. Оказывается, правду говорить легко и приятно. Сразу хочется жить.

Аплодисменты начали стихать и тогда в пространство стали проникать звуки иного рода: беспорядочные, дикие и многочисленные удары в дверь. Сначала они слились с хлопками, но теперь стали звучать отчётливее, громче и требовательнее, когда как всё остальное затихло. Вакуум. И непонятно, сколько людей пришло, чем они там стучат и для чего.

Лица гостей приобрели оттенок растерянности, некоторые стали отходить ближе к стене, многие вовсе застыли, но никто не шёл открывать. Страшный суд. Не бойся, нельзя бояться, нельзя. Даже если это менты. Они всё равно выломают дверь и будут тут. Держись достойно, чтобы не было стыдно перед собой. Удары, уже ритмичные и громкие, всё продолжаются. Они такие же люди. У них тоже течёт кровь. Я направился к входной двери.

10. Всё будет хорошо

Три месяца спустя.

На кочках наш старый УАЗик заметно потряхивает. Ремней нет и нас, бывает, подбрасывает, потому все прижимаются к углам. За небольшим запотевшим окном, укрытым грязной чёрной шторой, садится солнце и набирает силу дождь. Конец августа уже походит на осень. Вода монотонно стучит по крыше, отчего внутри тёмного салона создаётся сонная атмосфера. Мои спутники молчат или спят и на душе очень хорошо.

До границы осталось совсем немного. Сергей, водитель, периодически напирает на газ, оглядывая равнинную степь, переживает. Но вокруг ничего и никого, кроме редких кустарников и прячущихся в лесные полосы лисиц. Мой глаз они радуют и я ни о чём не беспокоюсь. Я знаю, что бы ни случилось – всё будет хорошо.

Кашель. Отец Алексей с головой укутывается в куртку, пытаясь согреться.    Аисия, спрятав красивое южное лицо в шарф, завалилась на плечо помятого видом Андрея, он переминает костяшки пальцев, на которых набиты картёжные масти. Нина, в дорогой и строгой одежде, сидит с напряжённым лицом, закрыла глаза и греет руки в муфте. Даже уютно, почти по-семейному.

В отдалении слышен гром, где-то далеко от нас. Но свет от молний доносится через лобовое окно через километры и на мгновения вспышки света озаряют наш салон, заваленный дорожным барахлом, не давая уснуть окончательно.

– Бля-я-ять! – машина с грохотом, после сильного прыжка, наклоняется на бок. Колесо увязает в глубокой яме и Сергей, ругаясь, выходит, чтобы увидеть, как порвалась шина на колесе.

Мы выходим через заднюю дверь, чтобы не давить весом. Всё молча, каждый старается держаться непринуждённо. Вода стекает по нам ручьями, Андрей устало садится прямо на размокшую землю, Аисия стоит у дверей, надеясь спрятаться за ними от воды, отец Алексей ходит вокруг и перебирает чётки. а Нина отходит дальше всех остальных, чтобы всмотреться в горизонт и достаёт сигарету.  Я снимаю со спины портфель и достаю оттуда подарок Каны. Мне очень хочется открыть его сейчас и я рискую сохранностью картины. Потом может я его уже и не смогу её рассмотреть..

– Нин, у тебя сигареты не будет? – Андрей смотрит прямо в небо и умывает лицо.

– Не будет.

Сергей достаёт из салона запасную шину и насос, злой, нервный и с красным лицом. Похоже, ждать долго. Спутники понемногу начинают заводить беседу. Я раскрываю бумагу и стараюсь держать картину ближе к лицу, чтобы не намочить её ливнем…. Вот же чёрт!

– Ну хорош, ты столько народа обворовала! – Сергей пытается докричаться до собеседницы с прежнего места, – неужели и сигареты теперь не будет?

– Не будет.

Он сплёвывает в её сторону. Отец Алексей следит за их беседой, с горьким интересом, но не вмешивается. А я пытаюсь разглядеть картину в полумраке. Это же она… Прометей, Медуза, Тиресий – все на месте. Я почему-то помнил, что она больше. Неужели оригинал? Решил проверить обратную сторону – и не зря:

“Прометей побеждает слепых мудрецов”

Это действительно политическая работа. Я продолжаю ждать, что придёт Прометей и не побоится выступить против живущего седьмой век Тиресия, вещающего свои интересы как “волю богов”. Помыкающего страхом людей перед судьбой. Кому как не Медузе, жертве Посейдона и Афины, жестоких властителей мира, быть орудием мщения? Если поможешь донести этот посыл, открыть его всем – будешь моим личным героем. От Кати “привет”.

Желаю удачи в бою, Матвей.

– Чё вы стоите, помогите машину вытолкать! – Сергей садится за руль и давит педаль газа в пол. Я спешно убираю картину в рюкзак, надеясь, что это как-то защитит её от обрушевшегося Всемирного потопа, и присоединяюсь к уже навалившемуся на кузов Андрею. Тяжело, руки скользят по гладкому металлу, мышцы напряжены до явно выделяющихся вен.

Это приятная нагрузка, я рад физической работе и даже улыбаюсь.

– Чё ты лыбишься всю дорогу, будто мы за бугром уже? – кажется, его бесит, что я выбиваюсь из коллектива. Как и всегда. Мы переводили дух после очередной попытки.

– Не знаю, дзен словил, – закинул рюкзак в салон и снова напал на тяжеловесину, – При любом раскладе… своё будущее я вижу светлым.

УАЗ наконец вылез из ямы и мог продолжать ход. Но перед этим грузный Сергей, в запачканной одежде, которого мне представили как законченного эгоиста, вышел к нам и раздал по сигарете. Раскат грома и молния – уже ближе. Драгоценное время уходит, но без этого, будто, и нельзя.

– Чё ж ты в бега-то подался? – резонный вопрос от Андрея. Он не кажется злым, только смотрит пренебрежительно. Но у меня к нему ненависти нет.

– Уголовное дело, статья триста восемнадцать – пришлось кинуть развалившийся под водой окурок на землю, – Не хочу сдаваться без боя.

Андрей, садясь в салон, проводит меня недоверчивым взглядом и я снова смотрю на его наколки на пальцах,  когда он подносит сигарету ко рту в последний раз, желая ухватить остатки.

– Матвей, – отец Алексей берёт меня за плечо и смотрит как-то сочувственно, с жалостью даже, – Благими намерениями…

– Да-да, коммунизм не построишь, знаю, – вытираю лицо, стряхиваю воду с волос, – Не переживайте о моей душе, давайте вашу поможем спасти.

Он хмуро вздыхает. Может уже и жалеет, что согласился. Может и так, но ведь я всего лишь предложил. Все спокойно рассаживаются по своим местам, и только Аисия застывает, уже ухватившись за ручку двери и вцепившись взглядом в даль.

– Дрон… Дрон!

Андрей хватает девушку за руку и втягивает её в салон, захлопывая дверь. Начинается суматоха. Нина что-то тихо шепчет (может, молится?) и закрывает лицо ладонями. Паника, и только Сергей, сохраняя уверенность и сузив взгляд, снова вдавил в педаль, что есть силы.

– Ну чо, пацан, допизделся? – его нога задрожала, Андрей прилип к окну и высматривал каждое подозрительное движение в небе.

– Я не вернусь, – Аисия постепенно впадала в тихую истерику, по лицу стали скатываться еле заметный слёзы, – я не вернусь к ним, к нему… Я лучше умру…

– Всё хорошо будет, дочка, – отец Алексей сел рядом с девушкой, обнял её за плечи и стал утешать, повторяя свои мантры и иногда прерывая их кашлем. А на Нину даже не взглянул, от чего мне снова смешно.

Как ни странно, я полностью согласен со стариком. У всех всё будет хорошо. У меня, моих друзей, нынешних и забытых, у матери моей и её родственников, у знакомых случайных и у всей Страны. Саша выберется из своей эмоциональной ямы и бросит употреблять, Лену Листьеву обменяют на очередного путинского шпиона – оба будут свободны, моя мать будет жить той тихой и приятной жизнью, о которой вечно мечтает. Игорь, родной дядя, до которого мне никогда не было дела, останется в сладкой идиллической иллюзии, где он герой и защитник Отечества. Зачем чинить не ломанное, тревожить эти раны? Кана найдёт в себе силы, чтобы начать творить по-новому и противостоять системе. Он пройдёт этот путь вместе с Катей, чья группа взлетит и завоюет ума миллионов.  Мои спутники сбегут от своего прошлого, что бы их там не преследовало.  Слепые старцы умру и Россия станет свободной, над миром взойдёт вечное солнце. Сейчас же оно окончательно скрылось, что даёт нам шанс.

УАЗ снова подбрасывает, нас внутри шарахает в стороны, а из под груды одёжки и барахла в глубине салона выглядывает дуло старенькой двустволки. Пока никто, кроме меня, не увидел этого, я поддвигаю оружие ногой обратно под тряпки и смотрю в окно. Мерцающие красные огни в небе становятся всё ближе и ближе.

– Ничего не получится… – Аисия трясётся от страха и продолжает плакать.

– Блять, не нагнетай! – Андрей отлип от окна и стал рыться в вещах, – хоть бы нож был, сука, я им так не дамся!

– Если сдаться, – а отец Алексей снова заливается кашлем, – то последствия лучше будут.

– Хуй, я тогда вообще до конца жизни не выйду!

– Значит хотя бы уйдём красиво, – я тоже не собирался так просто отступать. И наступил на двустволку, чтобы, в случае чего, досталось оно мне.

Какие у всех беспокойные лица, даже любо смотреть и помнить, что ничего из мной придуманного не случится. Но я журналист, я привык врать, в том числе и себе. Все не могут быть счастливы и мир никогда не не изменится. Меняются только люди в них, да и то не все. Возможно, если бы даже Царство Света и наступило, то был бы разочарован. Так не интересно. Нужен ориентир, за который можно было бы бороться.  И себе я такую картину нарисовал.

Россия будет – и этих слов достаточно.

– Остановите движение! Повторяю: срочно остановите движение, – над нами верещит роботизированный голос из дрона пограничников, не заметили, – Остановите движение, иначе нам придётся применить силу, – жужжание уже нескольких металлических птиц становится различимо в шуме ливня. Мы продолжаем ехать, но лица застыли. Скорость начала сбавляться и движение пошло ровнее.

– Блять, ты что делаешь?! Я тебе за что бабки дал? – Андрей рвётся к водительскому сиденью, – тут до границы всего нихуя осталось!

– Тут ничего не сделать уже, успокойся! Я жить хочу!

Асиия разверзается воплем отчаяния, отец Алексей крестится и выдыхет, успокаивая душу. Нина срывает с шеи бусы и со злостью кидает их об стенку. Все их надежды рушатся.  Но в моих силах это исправить. В окнах других машин не видно, но видна лесополоса – совсем рядом.

– Дождитесь прибытия пограничной службы, – машина встаёт на месте, – не выходите из машины!

Времени совсем нет. Быстро достаю двустволку из под тряпок и смотрю на наличие патронов. Слава тебе Господи, есть! Пока никто ничего не сказал, выпрыгиваю наружу, держа винтовку у груди, пряча её от камер дронов и продолжающегося ливня. Бегу к лесополосе.

– Дур-р-рак!

– Вернитесь в машину! – звон металла под дождём стал сильнее.

Гром. Останавливаюсь. Дрон подлетает ближе, совсем рядом. Выставляю винтовку в темноту неба. Молния, вижу врага. Выстрел.  Две огненные полосы в небе и взрыв. Кажется, получилось. Обнаруживаю себя в траве, покрытым грязью и мокрым, с тупой болью по всему телу. Голово кружится и я не могу встать, а когда двигаю правой рукой – чувствую ещё и дикую ноющую боль в плече. Невольно издаю крик.

Жужжание. Ближе и ближе. Молния даёт увидеть – всего один дрон, но машин вокруг всё ещё нет. Всё ещё может получиться. На дроне зажигается фонарик, но работает под ливнем совсем плохо, постоянно мерцает. Я не могу разжать пальцы на руке, чтобы выпустить винтовку.

– Сдавайтесь и выпустите оружие из рук, – он висит надо мной, я вижу вытащенные из под бело-синего корпуса два чёрных  коротких ствола. Всё мокро и блестит. Красиво.

В конце концов, даже не важно – убегут они или нет. Изменится ли что-то в лучшую или худшую сторону. Главное, изменение произошло и вызвало катаклизм. Разрушение и созидание нового, смерть и убийство, рождение и любовь. Больше будто жить незачем, кроме красоты. Мне нужно это.

Мне нужно поднять блядскую винтовку, пока дрон меня не захуярил.

– Выпустите оружие… – разрыв, вспышка света ослепляет глаза, а громкий звук глушит слух. Нескончаемый писк в ушах.

И сквозь него доносится только собственное дыхание, пока размыленная двоящиеся картинка собирается в единое целое. Толпа фигур бежит мимо меня, будто стадо лошадей, мимо загонов с колёсами. Бегут, падая на ходу, прячась в большие кустарники, выросшие до небес. Входят в них и исчезают, растворяясь в границе.

– Лежите, Матвей, – глухой кашель, старческая рука прижимает рану на плече и хлопает по щеке, – держитесь, вон они уедут уже.

– Вы чего здесь ещё?

– Да я разве добегу?, – протирает мне лицо, очертания приобретают вид реальных людей, – Больной, старый – умру по пути.

– Вы чего… Батюшка, надо же и в себя тоже верить, не только в Бога же.

Как тяжело выдавливать из себя слова. Ещё сложнее подниматься, но я делаю это, потому что не могу иначе. Кое-как сев и действительно заметив вдали огни автомобилей, я снимаю рюкзак.

– Нет, бегите. Возьмите этот рюкзак и сохраните то, что в нём находится, на свободе. Молю вас, это жизненно важно.

Я не лукавлю. Если картину найдут, то она никогда не увидев свет, а у Каны будут проблемы. Эти идеи, пусть не новые и не совершенные, должны жить. Я встаю на ноги и трясу перед лишённым сана священником рюкзаком, переводя взгляд то на его лицо, полное сомнений и метаний, то на всё приближающийся свет фар пограничников.

– Пожалуйста, я умоляю вас! – кричу и требую от него то, чего не могу сделать сам. Я не могу собрать слова и донести всю важность дела. Но надеюсь на этого человека.

Очередной раскат грома и молния. Видимо, для него это был знак? ОН схватил рюкзак и скрылся в лесополосе. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё заебись будет – я верю в него.

Неровно ковыляю к машине, где внутри салона теперь горит свет. Пошатываюсь и держусь за плечо, истекающее кровью. Но кажется мелкие раны есть в других местах. Совсем рядом, с местом, где лежал я, лежит другое тело.

Андрей распластал руки в неровной позе. Лица не видно, только месиво на его месте, красным разливающимся по траве. На большей части тела быстро затухает под дождём огонь, оставляя обгоревшие конечности мертвеца в покое. В руке, полной тюремных наколок, осталась деталь от гаечного ключа, крепко зажал –.даже при взрыве не выпустил. Спасибо, Андрей, кем бы ты ни был.

Вой сирен доносится до моего уха. Я забираюсь в кабину старого советского автомобиля и смотрю вперёд – на приближающийся, кажется, с десяток машин ментов разных подразделений. Вижу красные огни дронов в небе. Смотрю на своё лицо в зеркало заднего вида, всё измазанное в грязи и крови – улыбаюсь ему.

Вот оно, всё получилось. Я не знал, хватит ли у меня на это сил, но я всё изменил. Не в глобальном плане, а для себя, конечно. Но этих сил и не было, пока я не решился. Времена не меняются, их меняют люди. И не всегда они думают о чём-то глобальном, так? Они думают о том, как изменить свою жизнь и остаться довольным тем путём, который ты выбрал.

Я выбрал вдавить в педаль газа навстречу тем, кто меня убъёт.

КОНЕЦ.

В почтовом ящике на лестничной площадке с облупившимися стенами я нашёл торчащее из ячейки письмо:

“Мой тебе прощальный подарок, придурок. Это не из добрых чувств, просто хочу, чтобы ты пришёл в себя, нашёл нормальную работу и перестал, блять, стрелять у меня сигареты. Не разочаруй меня,

доктор Мальборо”.

Из конверта вывалилась нераспакованная, блестящая новизной пачка Marlboro. На пару минут я застыл в священном трепете, пытаясь понять, что делать дальше. Вылупил глаза, вертел подарок в руках и приходил в себя.

На улице начало октября, бабье лето ещё не кончилось. Встал на крыльце и быстро раскрыл пачку, механически, без сомнений. Вдохнул мягко обжигающий горло дым – никотин поступил в организм и дал команду на расслабление. А я оглянулся вокруг, смотря на заваленный жёлтыми листьями двор, на серую легковушку, в окнах которой отражались жёсткие лучи солнца, на образовавшуюся возле лавки чёрную лужу. И думал. На ближайшее время охота окончена.

Куда мне теперь идти?

Все мои прогулки весь последний месяц состояли из поиска людей, у которых можно стрельнуть сигареты. Я знал улицы и места, где их искать. Я выработал определённый и наиболее оптимальный маршрут. Шёл быстро, рыская взглядом по силуэтам прохожих и издалека определяя – есть у них нужный мне наркотик, завёрнутый в тонкую бумагу с фильтром на конце, или нет. Целая наука со своей теорией, которая сейчас была мне бесполезна.

И всё таки я уже был на улице. Делаю затяжку, переминаюсь с ноги на ногу и в голове, будто мимо, проносится – хорошо сегодня. Воздух прохладный, бодрит, но ветра мерзкого нет. Тихо, листья шуршат, город как белый шум. Смотрю в небо, а там солнце слепит – дышать хочется, а не дома сидеть. Мне странно о таком думать и страшно.

Под ногами оказывается краснокаменная плитка улицы Гончарова. Глаза бегают по старым, ещё имперским, зданиям. Они стали мне так привычны, но я впервые знакомлюсь с ними. Смотрю на все архитектурные элементы, названия которым даже не знаю (это незнание неожиданно доставляет боль), любуюсь ими и, верно, похож на наркомана, часами залипающего на лампочку в комнате, пока разум растворяется в разлитом по венам кайфе.

Но любопытнее всего было смотреть на входные арки дворов. Я останавливался у каждой, по минуту-две смотрел что там происходит. Как выносят мусор работники ресторана, как подметает опавшие листья дворница, как курит у входа в офис хмурый охранник. Я хотел по-привычке стрельнуть у него сигарету, но затем вспомнил про пачку.

Осторожно открыл её и посмотрел на оставшиеся девятнадцать сигарет. На пустое место, где когда-то была двадцатая. Мне так жалко и больно было вытаскивать ещё одну, будто я отнимал что-то от себя и терял что-то только вновь обретённое, по кусочку. Закурил и продолжил смотреть во двор.

Волна мыслей сносит голову. Будто перед ней давно стояла плотина, сдерживающая потоп, и теперь сломалась. Больше месяца как я потерял работу. Потратил последние деньги, уже не помню куда, и с тех пор только и помню, что иду по улице, смотрю на обезличенные рты с огоньком у угла губ или на вытянутые пальцы рук, зажавшие меж собой сигарету. Так продолжалось до сегодняшнего дня, а сегодня я увидел, что они, эти рты и пальцы, часть более целого.

Целое улыбается, смотрит по сторонам, говорит что-то своим друзьям, тоже живёт. Лица, какие необычные... Кажется, что все они курят. Знают, что охота прекращена. В платьях под красными куртками, в дорогих, до колен, чёрных пальто, с скучающими физиономиями у машин на парковке – все они курят по-разному, так непринуждённо. И я бы у каждого забрал по сигарете, но теперь не имею морального права. Или наконец свободен от этого?

Берцы несут меня дальше, мимо магазинов, остановок,  по пешеходным переходам, на красный свет светофора,, мимо людей и  их противно живых, слишком реальных, присутствующих, лиц, мимо арок неизведанных дворов, жизнь которых мне никогда не узнать. Всего становится слишком много.

Полусознательно дошёл до кофейни “Дали”. Летник до сих пор открыт. Вокруг десятки заведений, но знаю я только это. Сажусь за столик, не зря же пришёл. Кто-то оставил  на нём зажигалку, оригинальный Zippo. Кто-то настолько беспечен, что может позволить себе это. Неподалёку только компания бабушек, “незаметно” разливающих себе водку с перемешкой с кофе. Я крестьянин после отмены крепостного права. Я нихуя не знаю что делать с собой. Поэтому снова закуриваю, опять с жалостью – нет, тревогой, – смотря на оставленную американскую зажигалку.

– Молодой человек, прекратите курить, вы нам мешаете! – мешают мне старухи.

– Тогда прекратите пить, от вас перегаром несёт, –  я срываюсь на них и это необычно для меня. Но они морщатся и отстают. Я стараюсь скрыть удивление и возвращаюсь к Zippo..

Фильтр намок от слюны, случайно надломал. Живот скулит от голода. Я уже боюсь момента, когда кончится пачка и придётся вернуться в привычное существование. Вместо того, чтобы наслаждаться тёплым осенним днём, расслабиться и читать какую-нибудь хорошую книгу на воздухе, неспешая делая глотки горячего кофе, я думаю о том, что с каждой выкуренной сигаретой думать мне становится сложнее и грустнее. Хотя каждая затяжка прекрасна так же, как сияющее в небе солнце.

Выходит официантка и с улыбкой ставит мне на запачканный недавно прошедшим дождём стеклянный столик большой стакан латте и “Завтрак Хемингуэя” – яйца пашот и лосось. Я не возражаю, молчу. Пахнет слишком вкусно. Минут 5 ко мне никто не походит. Брендовая зажигалка отправляется в мой карман. Бабки морщатся от дыма, я тушу бычок о край стола и кидаю рядом. Принимаюсь за еду.

Завтрак необычайно вкусный, но и его мне жалко есть. Я вспоминаю как с утра жрал гречку сосисками. Вкусную лишь потому, что я был голоден, а ничего иного в доме не оставалось. Запивал растворимым кофе, без сахара и молока. Я ел большими кусками, быстро, чтобы поскорее закончить с приёмом пищи и отправиться на поиски сигарет. Ел быстро, потому что долго держать этот вкус во рту было невыносимо. На старой, обветшалой кухне со сломанным холодильником, грязной от жирноты раковиной и прожённой пеплом скатерти. А кто-то забыл дорогую зажигалку и с лёгкой душой бросил заказанный завтрак.

Завтрак красиво выложен:  по поджаренному тосту с сливочным маслом разливается яичный желток, по краю тарелки выложен нарезанный лосось.   И мне так не хочется с этим лососем расставаться, но всё равно в какой-то момент придётся. Как и с моей пачкой сигарет. Достаю ещё одну сигарету, стараясь не смотреть в пачку, делаю глоток кофе и очередную затяжку после горячего и приятного напитка. Будто касаюсь жизни, частью которой чувствую себя, но не являюсь. Когда заканчиваю, является только Она. Смотрит, будто встреча была назначена.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю её.

– У меня отменили пары и я решила отдохнуть, – отвечает она и садится рядом, хотя рядом полно свободных мест. Ей приносят маленькую чашку кофе. Как я не пропустил её?

Она поправляет тёмные красные волосы, каре, и натужно улыбается, глядя на меня. Я и правда выгляжу плохо – исхудавший и неряшливый. Ещё и пропах табаком.

– А ты, наконец, обзавёлся деньгами?

– Перебиваюсь разными заработками, – оправдываюсь, – зато времени полно.

– Понятно, ничего не изменилось… – вздыхает.

Она отводит взгляд в сторону и, мне кажется, довольно улыбается. Ей нравится чувствовать своё превосходство надо мной? А я продолжаю унижаться перед ней, играть спектакль, ради её удовлетворения.

– Хочешь курить? – спрашиваю её и делаю долгую затяжку, будто ударили в висок – голову тянет к земле.

– Откуда пачка? – она продолжает смеяться надо мной, – я думала ты всё так же стреляешь.

– У меня есть друзья.

– Это те, от кого ты скрываешь свои мысли и тихо ненавидишь? – она вспоминает наш последний разговор, – всё те же?

Я тяжело вздыхаю и цокаю. Больный укол. Лабораторная мышь для экспериментов, виляю хвостом. Чего ей надо? Какого хуя это меня вообще волнует? Снова вдыхаю дым и снова смотрю на сигарету, проверяю пачку. Четырнадцать штук.

– Для чего ты это делаешь? Ты села рядом, сама заговорила со мной и теперь покрываешь меня говном. Для чего? – сажусь удобнее и протираю лицо.

– Ты всё равно неприятно мозолишь глаза, так хоть поговорим.

– Тогда давай говорить нормально. Неужели нет другим тем? – подвигаю стул ближе к столу, – Слушай, я в кои-то веке чувствую себя о’кей, спокойно, и чувствую силы жить, что-делать со своей жизнью. У тебя было так же?

Я искал точку соприкосновения. Похуй, что было между нами. Мне нужен человек, хоть какой-то. Она преподнесла чашку ко рту и посмотрела на меня исподлобья.

– Это то, о чём ты хочешь поговорить? – она достаёт Winston с мятной кнопкой и аккуратно прикуривает его. Будто ребёнок, не привыкший к новой игрушке, но небрежно с ней обращающийся.

– Да. Мне хочется говорить о чём-то высоком, душном, – сигарета в руках тлеет и тлеет, а я всё говорю, – про мечты, стихи, книги. Я почти не думал об этом в последнее время. И пока есть возможность – хочу. Хочу быть целым и светлым.

Банда старух-алкоголичек не выдержала двойную порцию дыма, встала из-за стола, на котором не стояло ни одной чашки кофе, зато осталась бутылка вискаря, и ушла в неизвестном направлении, неодобрительно посматривая в нашу сторону..

– Хорошо, я рада за тебя – она выдыхает дым в мою сторону и я чувствую запах её марки, мяты и табака, – А тебе правда интересно, что об этом думаю я? – в голосе та самая обида, что и тогда.

– Да.

– Тогда нужно было слушать меня, когда я говорила об этом раньше.

Правда пытаюсь вспомнить, провожу ладонью по лбу. Не получается. Мы давно не виделись и я почти о ней не думал. Я вижу перед собой окурок и понимаю, что больше из него тянуть нечего, а я всё так же хочу курить. Мне придётся достать ещё одну сигарету… Если бы я точно знал, что каждый определенный отрезок времени, как в тюрьме, мне будет выдаваться пачка сигарет, жизнь моя шла бы намного легче. Регулярная порция счастья, поставляемого через никотин. А моё истончается с каждой затяжкой. Скоро буду выть.

– Ладно, – перевожу тему, – Из чего состоит сейчас твоя жизнь?, – смотрю на своё лицо в луже, впалые щёки и мешки под глазами.

– Учусь, читаю, пишу и вяжу… Всё тоже самое, всё прекрасно.

Наверное, она просто не поняла вопрос, но ответ меня разозлил. Разочаровал и всё опошлил.

– А стихи ты до сих пор пишешь про меня? – допиваю кофе и улыбаюсь, пытаясь выдать шутку, дерзкую и бахвалистую, – про то, как я жесток и бессердечен?

– А ты всё так же хвалишься тем, насколько пуст и банален?, – она спокойно делает глоток из чашки и медленно, вкручивая в стол,  тушит окурок, – рассказываешь всем что твоя бывшая пишет про тебя стихи? Больше хвалиться нечем?

С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Не знаю, что искала она, но я искал возможность вежливо уйти. Мне не хочется ей зла, но я всё равно исхожу на говно. Значит и незачем сидеть рядом. Я отодвинул кружку, высвободил сигарету из пачки и молча ушёл в неизведанные дворы. Снова ушёл первый.

Сегодня мой шаг тих, опасливо осторожен. Дохожу до ещё одной арки, меж жёлтых стен и с пока открытыми железными воротами. Неспеша заворачиваю внутрь. Ни одного человека вокруг. Если бы у меня не было пачки, пришлось бы курить листву. Я уже знаю, что снова буду промокшей гиеной скитаться по родным смолящим улицам и унижаться ради подачки. Даже если город будет кричать, стонать от боли, я не услышу его, пока не найду самаритянина с табаком. Но это будет потом. Сейчас всё располагает к беседе с городом. На душе необычайно спокойно, хотя гаденькое послевкусие после разговора в кофейне осталось.

Двор оказался закрытым, хотя и большим. Простой жилой квартал. Разъёбаная дорога, детская площадка рядом, супермаркет. Прошёл вдоль каждой входной двери. Домофоны, рекламы на дверях и недоверчивые взгляды местных жителей.

– Вам кого надо? – спрашивает, скрывая недовольство, дед в бедной куртке на лавке. Рядом стоит молодой парень, под тридцатник, без шапки, смотрит как невольный наблюдатель и не вмешивается. “Моррис” курит.

– Да я гуляю просто.

– Заняться что ли нечем?

Подумал, что ответить. Пошарил по карманам. В них только ключи от дома, телефон, зажигалка и – пачка.

– Курить хотите? – спрашиваю деда. Он замешкался, потом улыбнулся.

Будто от души что-то отлегло. Ничего особенного, но чувствую, будто начал важное дело. А ведь просто сели на лавке вместе и задымили. Молодой сел рядом. Сидели молча, смотрели на то, как ничего вокруг не происходит. Только волочится по земле слабым ветром огненная, нарезанная на шестиугольники бумага, оседая в бензиновых лужах, и голые ветви еле качаются. “Я пожил на своём веку. Я дожил до осени, до жёлтого листа”. Может, дед так медитирует? Может старый чекист сидит здесь уже лет двадцать, как сел одной зимой и примёрз. Теперь и я сел, слился с средой, а будто всё также бегаю по улицам и стреляю сигареты.

Ушёл от них – без разочарования, просто не могу сидеть на месте, – реакции ноль. Сел на качели на площадке и стал качаться, снова закурил. Экватор, десять сигарет. Пора что-то предпринять, решить, как и просил доктор Мальборо. Надо, я сам хочу. Качели летят вверх, летят вниз. Вжух-вжых. Так бы и летал весь день, смолил в полёте. Смотрю издалека на деда и молодого. У деда лицо постоянно напряжено, он догадывается, но не может сформулировать мысль. А у молодого всё таки нет ничего, кроме огонька у губ и сигареты зажатой меж пальцев. Раскачиваюсь на качели до максимального полуоборота и пытаюсь…

– ТЕБЕ ЭТО НРАВИТСЯ.

Тысяча голосов вонзилось иглами в тело и оглушило так, что из звуков вокруг не осталось ничего, кроме визящего писка. Сердце будто пытается проломить грудную клетку тараном. Руки ослабели, затряслись и отцепились от подвесных цепей. Было бы ещё страшнее, если бы я понимал, что происходит. Колени ударились о  грязный песок, внутри будто что-то упало, отняло воздух. По затылку проехались деревяшки сиденья и я наконец упал лицом в листья.

…

– ТЕБЕ ЗДЕСЬ НРАВИТСЯ? – снова раздаётся звон Тысячи Голосов.

Темнота. Нескончаемый гул с эхом.

– Нет, здесь мокро, холодно и грязно, – тихо мямлю в ответ и понимаю, что нахожусь в лежачем положении, – домой хочу.

– ДОМА МОКРО, ХОЛОДНО И ГРЯЗНО. ТАК ЖИВУТ РЕПТИЛИИ. У ТЕБЯ КРОВЬ ХОЛОДНАЯ, ТЫ РЕПТИЛИЯ?

– Нет, нет… я человек, – на губы что-то налипает, когда я говорю, напоминает дешёвый кофе без сахара, – мне что-то плохо…

– НЕТ, ТЕБЕ НРАВИТСЯ ЭТО, – голоса бьют по перепонкам, я закрываю их ладонями, – ИНАЧЕ ТЫ БЫ ОСТАЛСЯ.

– С кем, сука, остался?!  – слушать их всё сложнее, надоедают. Чего им нужно? – И вас достаточно…

– НО ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ КТО Я. ТЕБЕ НРАВИТСЯ НЕ ЗНАТЬ НИЧЕГО? ЕСЛИ НИЧЕГО НЕТ, ТО И ТЕРЯТЬ НЕЧЕГО.

– Да, блять, нравится, нравится, – кричу уже я, – только заткнись нахуй!

– МОЖЕТ ТОГДА ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ? И Я ЗАМОЛЧУ, – гул и эхо пропали. Тысяча Голосов ждут ответа.

Абсолютная тишина. Мокро, холодно, грязно. Темнота. И я очень хочу, невыносимо желаю, сказать сразу и уверенно: “Нет”. Но внутри меня сидит червь и всё оттягивает, просит подумать. Он ползает по голове (течёт?), по лесу длинных засаленных и мокрых волос, конечности немеют и думать всё сложнее.

– Я покурю напоследок, – вслепую достаю пачку, нащупываю сигарету с зажигалкой и закуриваю лёжа. Marlboro вдохнул в меня новую жизнь… Мальборо.

– А знаешь, не хочу друга расстраивать. Хочется выбесить его ещё…

…

Я открыл глаза и увидел над собой качали, одно из креплений оторвалось и люлька глупо вертелась на ветру. Выше – закатное небо и птицы. Ладони ранены, в крови, но не серьёзно. На лбу, похоже, ссадина. Весь мокрый, одежда в грязи. Зато будто впервые выспался.

В воздухе стойкий кофейный запах и шум страстных разговоров где-то на краю площадке за деревьями. Я встал, отряхнулся, как мог, и, уходя с площадки, заметил в детской беседке банду старух-алкоголичек из кофейни. Удивительно, кофе пьют.

– Простите, не будет лишнего стаканчика? – подхожу к ним.

Старухи смотрели на меня и, верно, думали, что я сбежал из психдиспансера. Вид мой явно вызвал отторжение, но меня это даже забавляло.

– Юноша, разве можно себя в таком виде держать? – неуверенно начинает одна.

– Некого ради стараться, – говорю и снова достаю сигарету. Поджигаю её Zippo, стараюсь сделать всё красиво, чтобы добавить эффекта. Но мешкаюсь: эта сигарета – последняя. Остальные промокли или сломались. Сука.

– У вас всё хорошо?

– Если кофе будет – вообще замечательно, – улыбаюсь, – к остальному я привык.

Я дошёл до выхода в арке и обернулся, прощаясь со двором. Дед всё так же сидит у подъезда, не двинулся даже. Смотрит на меня. Я машу ему рукой. Делаю глоток из стаканчика и затяжку. Не по себе.
Осень-осень, жёлтый листик, иди нахуй.

КОНЕЦ.

Я выхожу из дома на Пластова в половине одиннадцатого, один. Проспал весь день, бесконечно хочу курить, но, как и обычно, не имею денег. На улице конец весны, чуть прохладно.

Идти мне, собственно, некуда, но и оставаться в квартире нет желания. И я решаю сделать круг по центру, начиная с Гончарова, стреляя сигареты по пути. Нет, мне не стыдно.

– Вон круглосутка, там твоя пачка, – отвечает потрёпанный бородатый мужик у остановки. Киваю.

У него Корона, белорусские. Понятно, старый мудак которому не жалко ни себя, ни других. Наверное, поломанная жизнь и вечная обида. Но разве я судья?

Вокруг больше никого нет. Я выискиваю сигареты в руках прохожих со взглядом коршуна. Ночные будни – худшее время для стрельбы. Днём всегда можно что-то найти, а в выходные люди пьют и добреют. Бары работают почти до утра, у входов толпы курильщиков. Несколько раз мне даже дарили пачку, обычно импозантные дамы в возрасте.

– Да конечно!, – молодой парень с юга снова достаёт пачку из куртки и щелчком выбивает сигарету, протягивает мне и улыбается. Рядом с ним стоит красивая девушка.

– Благодарю.

Я последовал совету и дошёл до круглосуточного магазина, встал неподалёку и дождался, пока кто-нибудь не выйдет оттуда и не откроет пачку. К счастью, довольно быстро оттуда вышла эта пара.

– А вы не знаете, где сейчас можно остановиться?

– Хостел типо? – я вспоминаю, – на улице Федерации есть один, дешевый.

Открываем карту, объясняю как пройти. Приятные люди. Я использовал их, они использовали меня. Приятно иногда приятным быть. Зажимаю сигарету зубами и достаю зажигалку. Пытаюсь извлечь огонь, но быстро понимаю, что она окончательно померла. Ну и чёрт с ней.

Иду в сквер Гончарова по улице Гончарова, рядом с Домом Гончарова. Лёгкий ветер обдувает меня, залезая под под одежду. Берцы шагают по лужам, мокрая грязь облепляет грязь уже застывшую. Пальто расстёгнуто.

Заметил, что, если у меня есть хотя бы две сигареты в запасе, то на душе уже спокойнее. Когда в руках появляется пачка, то курю я за день меньше, чем при стрельбе. Потому что боязно: сейчас не стрельнёшь – а вдруг потом не найдёшь?

Выкуриваешь одну, надо сразу искать вторую. Иначе захочется – и не не будет возможности. В общем, беготня, примитивный животный процесс. А так идёшь, забываешься, хлопаешь по пачке в кармане – “Ага, всё в порядке”. Как в песне.

Я насвистываю её по пути. Улицы всё так же пусты. Кручу уже измявшуюся сигарету в руке, изучаю. Сажусь на лавку у памятника (Гончарову), под фонарём. Philip Morris. Что можно сказать о человеке, который курит данную марку?

Пачка сейчас стоит от 150 до 200 рублей. Нормальные сигареты для людей без вкуса. Выбор серый и скучный, как обычно и сам потребитель. Не знаешь что брать – бери “морисс”, не ошибёшься. Я сам такие курю.

Кладу сигарету обратно, аккуратно, не дай бог сломать. Смотрю на Памятник. Большой, сделанный под бронзу, сразу чувствуешь тяжёлый вес. Лицо мудрое, снисходительное, в ночи (игра света) – хмурое и грозное. Сидит на стуле.

Затем встаёт, спускается, чуть смотрит на меня пренебрежительно и уходит. До сих пор найти не могут. Вот что значит – великий человек! А я иду дальше, поднимаюсь по Ленина (неподалёку ещё памятник и площадь, но, слава богу, уже в разных местах).

Встречаю женщину, стоит у подъезда, мёрзнет в лёгкой одежде. Взгляд был потерянным, пока я не задал вопрос. Chapman, шоколад. Одинокая душа, разбавляет горечь будней сладостью редких затяжек. Зажигалка нашлась и я, наконец, с удовольствием сделал первую затяжку. Но болтать уже не хотелось.

– А куда вы идёте? – спрашивает она неуверенно.

– В “Землю”, в бар, – отвечаю ей и действительно иду туда.

Думаю, это всё равно что работа. Точно раздавать листовки или принимать заказы на суши. У тебя есть заученные фразы-шаблоны, которые позволяют ускорить процесс. И когда схема ломается, тебя это только бесит. Мне нужна только сигарета, а не разговор, шутка или, тем более, нравоучение. Только я забираю, а не даю, поэтому прав жаловаться нет.

Поднимаюсь до Пожарного переулка и наслаждаюсь каждой затяжкой. Смотрю как в ночной темноте горит бумага на кончике, с придыханием отпускаю сигарету изо рта. Я люблю её. Закрываю глаза и чувствую приятное недомогание от голода и головокружение. Ох, я бы ласкал её, если бы это было возможно! Как бы я был ей благодарен за все эти три с половиной минуты, пока чувствовал себя полноценным человеком.

Конечно, ни в какое сравнение с DJARUM. Индонезийским кретек – шедевр табачного искусства, без фильтра и с добавлением гвоздики, от которой так приятно немеет язык. Изготовлен, скорее всего, в нечеловеческих, рабских условиях бедными азиатами, горбатящимися за копейки, пока производитель жирует на поставках во все страны мира, где люди готовы платить за свои зависимости.

Но “джаромм” сейчас со мной нет, у меня только мой одинокий “морисс”. Одинокий и единственный. ОН согревает и радует меня, а не индонезийская буржуазная шаболда. Ей не подходит простой рабочий перекур, она забирает всего тебя на час, который ты должен посвятить расслабленному отдыху, сидя в кресле на балконе шикарной виллы (хотя бы в воображении) с ней – и только с ней.

А мой бедный “морисс” уже кончился, ушёл. Скотина, бросил меня одного на холодной улице, где негде даже сесть, когда стало плохо от любимого занятия. Простая формальность, обывательская процедура, не наделённая надлежащей ей сакральностью. Господи, почему?! Почему так плохо с одной сигареты? Почему ты не даёшь мне насладиться тем единственным, что приносит радость и свет В ЭТОТ ТЁМНЫЙ ГОРОД. ДОЛЖЕН ЛИ Я ОТДАТЬ СВОЮ ПЛОТЬ, ЗДОРОВЬЕ СВОЁ РАДИ БЫЧКА, КОТОРЫЙ НЕКУДА ВЫКИНУТЬ В СРАНОМ МУХОСРАНСКЕ, ОТКУДА СЪЕБАЛ ДАЖЕ (памятник) ГОНЧАРОВ? ВСЕ ВАЛЯТ В ПИТЕР, а я остаюсь тут. Это всё голод, я уже месяц ем только и только макароны без мяса, и уже не могу их видеть.

Сижу на летнике “Земли” – на земле, ибо лавка намокла от прошедшего незадолго дождя. Прихожу в себя. Давно такого было. Не звоночек ли это?...

…

Надо бы ещё найти. Из бара слышна музыка, он работает до полуночи. По-любому же выйдет ещё кто-то. Иду ко входу.

– О-о-о, Русалочка! – меня встречает барменша, КУРИТ, обнялись с ней, – к нам?

– С радостью, но денег нет, – мнусь, – не стрельнёшь сигарету?

Winston. В строгом пиджаке, с мятной кнопкой. Мои любимые. Просто хороший выбор, не слишком дорогой, достаточно качественный. Когда я был богаче, а думал, что крайне беден, постоянно брал их. Меня к ним приучила бывшая.

Она курила красиво, femme fatale, растягивая одну пачку месяцами. Эффектная девушка, не то что я. Как хорошо, что мы больше не вместе.

– Там внизу (бар в подвале) сидит доктор Мальборо, – завлекает барменша.

Вторая сигарета идёт лучше, вхожу во вкус.

Спускаюсь вниз. На стенах скандинавские руны, славянские боги и трещины от отзвука патриотических песен. Народу мало, Доктор Мальборо сидит у стойки, пьёт один и недоволен. Пишет.

– Что пишешь? – сажусь рядом, – как дела?

– Веду статистику, плохо всё. У тебя деньги что ли появились?

– Нет, я к тебе зашёл.

Он очень высокий, больше двух метров ростом. И очень худой, почти скелет. Носит мешковатую одежду, чтобы скрыть это. Обычно, чёрное пальто, что влачится по полу, собирая пыль. Если бы Великому художнику заказали написать портрет Табачной продукции, как самого явления – со всеми заводами, дымом и длительной неизбежной смертью, сухого смирения с жизнью через невероятный стиль – это был бы доктор Мальборо. Очки круглые, белые линзы.

Мы вышли на улицу, он поделился собой со мной.

– Я уезжаю, ко мне никто больше приходит, – говорит он.

– Я готов идти за тобой следом.

– Ты бедный мудак, который пользуется моей добротой. Жалкий попрошайка, скучная посредственность, не имеющая чести и достоинства, человеческой гордости. Животное, готовое унижаться ради самых скудных подачек. Назойливое мерзкое пятно, что не хочет сходить с одежды и глупо улыбается, бросая вызов чистоте жизни. Насекомое, муха, маячащая перед великанами, которые мучаются её назойливостью, а затем бахвалящуюся этим перед ещё более презренными ничтожными бактериями, жаждя их внимания, но не слыша даже их смеха…

– Хорошо, я собираюсь домой. Ты стрельнёшь мне на дорогу?

Он выдохнул, достал новую пачку и стал ждать, пока я сам открою её и выну одну единственную сигарету, плотно зажатую меж других. Я сделал это с благодарностью. Пошёл домой.

Как хорошо. По дороге ещё стрельнул блядский Kent, апология пошлости и омерзения. У меня теперь две сигареты, как хорошо. Дышу свободно, потому что мне всё равно.

КОНЕЦ.