1.3

Я сидел в душной маминой палате и смотрел на капельницу, прозрачной трубочкой приклеенную к ее руке. Она не двигаясь лежала на кровати, глядя в потолок. За стеклянной дверю показался отец. Он о чем-то разговаривал с врачом. Наверное, тем самым, который велел нести для нее еще одни носилки. Отец вошел в палату, сел рядом со мной на стул и взял маму за руку. Мы долго и молча сидели так, и я начал засыпать. Отец взял меня на руки. Мы вышли из больницы и поехали домой.

На похороны Макса мама придти не смогла, она по прежнему лежала в больнице. Шел снег, людей было не много. Я не знал почти никого из них, некоторых видел впервые. Кто-то громко плакал, кто-то, как я, молча смотрел на происходящее. По щекам отца текли слезы. Когда рабочие опустили гроб с Максом в яму, он взял в руку горсть сырой земли и бросил на деревянный гроб. Так же сделали остальные. Потом рабочие лопатами начали засыпать землю, гроб постепенно скрылся. Отец сжимал мою руку и тихо всхлипывал. Когда рабочие закончили, отец взял два круглых венка, обмотанных черной лентой, и прислонил их к кресту. На кресте была фотография брата. 

Люди начали расходиться. Мы с отцом недолго еще постояли у свежего могильного холма, потом вышли с территории кладбища и сели в машину. Отец не сказал ни слова, только достал из кармана маленькую прозрачную бутылку и отпил из нее, а я смотрел на неторопливо падающие крупные снежные хлопья. Зазвонил его телефон, он ответил. На том конце ему долго что-то говорили, он молча слушал, потом сказал "спасибо, уже еду", и мы поехали.

В больнице нас встретил все тот же врач.

— Здравствуйте, Игорь Сергеевич. Привет, Алекс.

Отец пожал ему руку.

— Как она? — спросил он доктора.

— Сегодня сама встала с кровати.

Мы шли по светло-зеленым больничным коридорам. Отец спросил:

— Она что-нибудь говорила?

— В том и проблема. Она пережила сильнейший стресс, у нее шок, безусловно. Это повлияло на некоторые эмоциональные и... душевные процессы. Она ни на кого не реагирует, не отвечает на вопросы, вообще не говорит. Но прежде, чем что-либо предпринимать, я думаю, нужно дать ей время. Она должна придти в себя, и спокойная домашняя обстановка в этом случае будет максимально полезной. Ну как, вы справитесь с этим?

— Да, разумеется.

— Вот и хорошо. Вам всем сейчас не желательно оставаться наедине с горем. Примите мои соболезнования.

— Спасибо.

— Как вы сами себя чувствуете?

Отец немного помолчал, потом ответил:

— Я не уверен, но, кажется, держусь. — Доктор кивнул, взглянул на меня. — А Алекс? — спросил он. Отец крепче сжал мою руку. — Он тоже.

— Хорошо, — сказал доктор.


Мы вошли к маме в палату. Она стояла спиной к нам у окна, опустив руки. Отец подошел к ней, обнял за плечи.

— Привет. Как ты?

Мама не ответила. Она посмотрела на отца, потом медленно повернулась ко мне. Ее бледное лицо похудело, глаза казались огромными, темные волосы прилипли к щекам. Она смотрела на меня, не двигаясь, не дыша. По ее щекам потекли слезы. Она наклонилась вперед, ее рот приоткрылся, потом еще, и еще. А потом она закричала. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так кричал. Громко, пронзительно. У меня по спине побежал холод, я остолбенел, не в силах что-либо сделать. Отец пытылся ее обнять и успокоить, но она вырывалась и била его по голове и рукам. К ним подбежал доктор, держа в руке шприц:

— Игорь, помогите мне!

Отец крепче взял ее за руки, доктор вколол успокоительное. Спустя пол минуты она перестала кричать и расслабилась. Они уложили ее на кровать. Доктор вышел из палаты, подозвал медсестру, что-то ей сказал. Медсестра убежала, доктор вернулся к нам. Мама спокойно лежала, не сводя с меня огромных глаз. 

— Игорь Сергеевич, пойдемте, пожалуйста со мной.

Отец будто вышел из оцепенения:

— Что? Да, идемте.

Он взял меня заруку и мы покинули палату. Мама провожала меня взглядом.


Доктор посмотрел на меня, спросил отца:

— Он хорошо понимает, что происходит? Понимает, что мы говорим?

— А как вы думаете? — не сдержался отец. Потом отошел на шаг, закрыл ладонью глаза и сказал: — Простите, тяжелый день.

— Я понимаю, ничего страшного.

— Знаете, иногда мне кажется, что он понимает побольше любого из нас.

— Тогда мне хотелось бы поговорить с вами наедине.


Я сидел в кресле у дверей кабинета, в котором отец разговаривал с доктором. Напротив меня было зарешеченное окно. За окном падал снег. Я смотрел, как белые снежинки медленно опускаются на карниз, скапливаются. Получается маленький сугроб. Я подошел ближе, выгляну в окно. Слева стояли машины "скорой помощи", справа — большая входная дверь под бетонным навесом. У двери было много людей. Одни курили, другие говорили по телефону. Вокруг белым-бело от снега. "Мама, наверное, тоже стоит у окна и смотрит на снег. — подумал я. — Почему она так закричала, когда увидела меня? Мне хотелось убежать, но я не мог. Откуда взялся этот холод? Ее большие темные глаза, ее крик... Почему я так хотел убежать?" И тут я понял, что со мной произошло. Я впервые в жизни по-настоящему испугался. Это был страх.

Я думал об этом, когда на карниз села маленькая серая птица. Ярко-серая на ярко-белом снегу, она казалась будто нарисованной простым карандашом на белоснежном альбомном листе. Я затаил дыхание. Я никогда не видел таких птиц. И дело было не только в ее необычном цвете. Я увидел кое-что еще. Птица словно светилась изнутри. Словно она была в переливающемся всеми оттенками голубого и синего цвета коконе, едва заметном на фоне снега. Я подумал, что такого не бывает, что это мне привиделось. Я несколько раз моргнул, снова посмотрел на птицу. Свет вокруг нее не пропал. Я не знал, что это. Она несколько раз скакнула по карнизу, и, заметив меня, замерла. Так мы и смотрели друг на друга до тех пор, пока дверь кабинета за моей спиной не открылась. Я обернулся. Отец пожимал доктору руку.

— Мы вам сразу позвоним, — сказал доктор.

— Спасибо, — кивнул отец.

Когда я вновь взглянул в окно, птицы на карнизе уже не было. Отец взял меня за руку, мы вышли из больницы и поехали домой.

Дома было непривычно тихо. Елка стояла на прежнем месте. Отец прошел в кухню, сел за стол, спрятал лицо в ладонях. Потом посмотрел на меня. За последние несколько дней он постарел. Лицо осунулось, на лбу прибавилось морщин, глаза будто остекленели. Мне не нравилось как он выглядел. И как смотрел на меня. Я ушел к себе в комнату. Привычный беспорядок на кровати Макса. Привычный порядок на моем столе. Альбомы в аккуратной стопочке, карандаши разложены по цветам и оттенкам — от темного к светлому. Я открыл альбом. Я знал, что именно буду рисовать.

October 13, 2018
by @decadence
0
8

1.1


 Я люблю рисовать. Рисование - "единственное, на что я способен", как однажды сказал отец. Он недолюбливал меня (а сейчас, наверное, просто ненавидит), и не надо быть гением, чтобы понять, почему. Хоть он и старался скрывать свое ко мне отношение, удавалось у него это плохо. Редкие косые взгляды, вздохи, разговоры с мамой... Но измениться я не мог. Не могу и сейчас. Я никогда не научусь говорить, никогда не пойду в школу, не заведу друзей, как Макс, и вообще, будущее мое настолько неясно и тревожно, что родители говорили о нем только когда думали, что я их не слышу.


До того злополучного вечера, после которого нашей семьи не стало, мама старалась, как могла, я это видел. Только она покупала мне альбомы и карандаши, только она занималась со мной сама, водила к репетиторам и педагогам, читала специальную литературу и бороздила форумы, изучая мой случай, но толку было мало. А точнее, его не было совсем. Все, с кем мы встречались, только восхищались моими рисунками, а потом разводили руками, подсовывая ей проспекты с рекламой дорогостоящих клиник и специальных заведений.

Сотни цветных карандашей разных цветов и оттенков, десятки изрисованных альбомов, вся моя жизнь...

Я люблю рисовать, но и с этим у меня не все гладко. Фотографическая память и полная невозможность проявить фантазию! Я с максимальной точностью в деталях и цветах передаю только то, что когда либо попадало в поле моего зрения. Любой пейзаж, вид из окна, случайно встреченный человек или проехавший мимо автомобиль, абсолютно все без труда обретается на страницах моих альбомов. Но стоит мне начать рисовать то, что я придумал сам, как руки перестают меня слушаться. Пальцы будто сковывает судорогой, карандаш упирается в какую-то невидимую стену, и я не могу провести ни одной мало-мальски прямой линии даже, не говоря о полноценном рисунке.

Однажды я пытался перебороть этот ступор. Схватил карандаш, старый рисунок, на котором был изображен наш дом, и попытался пририсовать к фасадной стене еще одно окно, которого там на самом деле не было. Все, как всегда - окаменевшие руки, деревянные пальцы. Кряхтя и мыча себе под нос, я двумя уже руками пытался вывести на домике небольшой прямоугольник окна. Без толку. Только в ушах зазвенело и голова разболелась. Будто что-то не дает мне сделать ни одного лишнего движения.

Впрочем, подобное случается и в повседневной моей жизни. Например, я, хоть убей, не дружу с бытовой техникой. Разогреть тарелку супа или включить телевизор для меня подобно подвигу. Наступает то же оцепенение, и даже мне ясно, насколько комично я выгляжу, невпопад тыкая кривыми пальцами в сенсорные кнопки. То же самое происходит и когда я пытаюсь говорить. Но особенно сильно скручивает, когда меня заставляют что-либо делать. Получается восхитительно ужасно.

Я прекрасно понимаю речь, здраво мыслю и с большинством нужд справляюсь сам, поэтому, когда мы с Максом оставались вдвоем, как в тот вечер, ему, чаще всего, не о чем было беспокоиться. Обычно он вообще не обращал на меня внимания и играл в свою приставку, но мне он скорее нравился, чем нет.

Единственное, что меня всегда в нем раздражало, это беспорядок, который он вокруг себя разводил. У нас была одна на двоих комната, и со стороны могло показаться, что в ней живут два существа с разных планет. На моей половине — маниакально-педантичный, идеальный порядок; кровать заправлена с геометрической точностью, альбомы на письменном столе сложены аккуратной стопкой, карандаши разложены в футлярах по цветам и оттенкам, все вещи в шкафу - уголок к уголку. Зачем? Потому что если я стану делать это как-то по-другому, меня снова "заклинит". В каждом действии, которое я выполняю ежедневно, я дошел до конца, ни больше, ни меньше. Изменить что либо я просто не могу. В какой-то извращенной степени я идеальный ребенок.

Но на половине комнаты брата господствовал хаос. Все разбросано и раскидано по углам и полу как попало. Угадайте, что случалось, когда я пытался это исправить?


Итак, наступал две тысячи семнадцатый, до боя курантов оставались считанные часы. Предпраздничная, уютная домашняя суета, дурацкая музыка из маминого приемника, разрывающийся от входящих вызовов телефон отца, и Макс, радостный и смеющийся почти без остановки. Он наверняка уже мысленно распаковал все подарки и съел все сладости, сыграл в видеоигру, которую родители обещали ему подарить только после полуночи, и поделился впечатлениями со своими новыми друзьями - одноклассниками (минувшей осенью он пошел в первый класс). Макс был счастлив.

Я же не разделял его радости. Для меня новый год никогда не был особенным праздником. Это ровно такой же день, как и все остальные, за исключением некоторых изменений в поведении окружающих. Но у меня не было ни азарта, ни волнения, и никакого "праздничного настроения" я не испытывал, как ни старался (по мере сил) придать своему виду такое же восторженно-глупое выражение, как у брата.

Я сидел на полу возле высокой наряженной елки и делал то же, что и всегда — рисовал. Карандаши были рядком разложены рядом с альбомом передо мной.

Макс носился по дому, как заводной, и все порывался помочь то отцу, то маме, в надежде быстрее скоротать время. В такие моменты мне даже нравится быть невидимым. Елка на рисунке получилась очень красивой и разноцветно-яркой.

Было около десяти по вечеру, когда родители решили сходить навестить соседей. Мама быстро собрала немного горячего и салатов с закусками, отец достал из холодильника бутылку шампанского и они пошли собираться в прихожую. Уходя, отец в никуда крикнул, что они не надолго, и что Макс остается за старшего (на самом деле, брат был младше меня на год), и входная дверь за ними захлопнулась.

Макс сходил на кухню, взял каких-то конфет и вернулся в гостиную, где мы с елкой любовались друг другом. Неожиданно, но он подошел и заглянул в мой альбом.

— Красиво.

Нечасто он интересовался моими делами, но я не очень удивился. И не очень обрадовался. Мне было все равно, в общем. Я знал, что плевать ему на рисунок, он просто маялся и не мог дождаться своего часа подарков. И он не дождался.

Странно посмотрев на меня, он подбежал к окну и выглянул, потом в другое, потом сбегал к нам в комнату на второй этаж и посмотрел в окно там. Убедившись, что родителей на горизонте не видно, он спустился, подошел к елке и начал перебирать упаковки с подарками.

— Как думаешь, где она? — спросил он, прикидывая на весу небольшие коробочки. — Только никому не говори, — сказал он, найдя, как ему показалось, нужную. Я честно тогда не понял, шутит ли он...

Осторожно открыв плоскую коробочку, обмотанную ярко-синей пленкой, он вынул оттуда компакт-диск в пластиковой упаковке, издал победный клич и схватил джойстик от приставки. У Макса начался праздник. А я перевернул альбомный лист и вернулся к карандашам.

Я уже заканчивал очередной рисунок, когда Макс снова подошел ко мне.

— Они скоро вернутся, — сказал он и принялся запаковывать диск с игрой обратно в коробочку. Справившись с задачей, он начал укладывать остальные коробки по своим местам и случайно задел елку. Та слегка пошатнулась, но этого хватило для того, чтобы с самой ее верхушки свалилась красная мерцающая звездочка. Видимо, была плохо закреплена. Естественно, он понял, что родители догадаются о его проделках, и, естественно, он решил исправить неполадку — нацепить звездочку на законное место.

Высотой елка была выше двух метров, и Максу понадобилась бы какая-нибудь возвышенность. Даже отец крепил звезду, встав на табурет. Но Максу не хватило и этой высоты. Тогда он достал из кладовой стремянку. Я спокойно наблюдал, как он, установив ее рядом с елкой, полез наверх. Добравшись до верхней ступеньки, он стал тянуться к верхушке елки, держа звездочку в вытянутой руке. Но все равно не дотягивался. Передохнув, он попытался снова. Он встал на самый край и снова потянулся к елке. Он почти справился, как вдруг стремянка накренилась и вылетела у него из-под ног. Он повалился вперед, повис на ветках. Что-то вспыхнуло и заискрилось, я отпрыгнул подальше. Макс вскрикнул, потом его развернуло, и я увидел провода мерцающей гирлянды, намотанные на его шее. Он задергался, его глаза стали красными и огромными а лицо посинело. Не прошло и минуты, как он обмочился, а потом замер, повиснув на елке и сжимая звездочку в руках.

Я опешил, не зная, что делать. Кричать я не мог, а из-за чертова "ступора" еще и двигался с трудом. Никакого переживания или чего-то подобного я не испытывал, но понимал — случилось нечто плохое. Беспомощным я себя тоже не ощущал, но единственное, что я точно мог делать, это рисовать. Я вернулся к карандашам и перевернул альбомный лист.

October 9, 2018
by @decadence
0
36

1.2


Закончив рисунок, я отложил карандаши и пошел на кухню. Там я услышал, как в замочной скважине повернулся ключ. Вернулись родители.

— Мы дома, — сказала мама. Отставив стакан с соком, я хотел подбежать к ним, но остановился, когда увидел их бледные лица.

— О, господи... Макс! Максим! Ира, звони в "скорую"! Макс!

Отец подбежал к накренившейся под весом брата елке, приподнял его на руках и пытался распутать затянутые на его шее провода, а мама упала на колени посреди комнаты и тяжело задышала.

Наконец-то выпутав неподвижного Макса, отец уложил его на пол и пытался привести в чувства. Он бил его по щекам, давил на грудь, дышал ему в рот, кричал, но все было бесполезно. Макса не стало.

— Ира! Чего ты сидишь?! Максим!

Из глаз у отца хлынули слезы, а мама так и сидела, бледная и неподвижная. Только грудь слегка подымалась в такт дыханию. Мне было очень ее жалко, и я решил подойти и как-то ее успокоить, объяснить, что произошло.

Пока отец тормошил мертвого брата, я поднял с пола свой альбом, открыл страницу с последним рисунком и подошел к маме. Я хотел, чтобы она поняла, что это была случайность, что брат не виноват. Я хотел, чтобы она увидела, как это случилось. Но когда я подошел к ней, она сперва долго смотрела в альбом, потом закрыла глаза и без сознания повалилась на пол.

Когда отец увидел ее, он оставил Макса в покое и подбежал к ней, доставая из кармана сотовый. Эта его беспорядочная суета показалась мне тогда наиграной даже.

"Скорая" приехала быстро. Мама пришла в себя, но не говорила ни слова. Я так и сидел рядом с ней, смотря то на свой рисунок, то на лежащего на полу брата.

Потом подошел отец, врачи задавали ему какие-то вопросы, что-то записывали. Со стороны казалось, что все это не реально. Я даже не припомню, чтобы у нас дома когда-нибудь было столько людей. 

Макса укрыли белым, уложили на носилки. А мама... С ней случилось тогда страшное что-то. Я понял это, когда врач, который нас осматривал, сказал своему коллеге принести еще одни носилки для нее.

Отец в это время разговаривал с другим врачом:

— Это правда нарисовал он? — спросил врач.

— Что? Да... — отец держал в дрожащих руках вырванный лист с последним рисунком из моего альбома.

— Это поразительно. Просто поразительно.

Маму с Максом унесли.

С трудом поднявшись с пола, я еле пересилил очередной "ступор", прошел в прихожую и потянулся за своей курткой, до которой все равно не дотягивался, — всегда помогала мама. Спустя пару минут ко мне подошел один из врачей. Он помог мне, и, видимо, желая как-то успокоить, сказал:

— Не плачь, Алекс, все будет хорошо.

Как скажете, док.

С Новым годом! Со двора мы выезжали под гром салютов. Теперь я знаю, что терпеть не могу "скорые".

October 9, 2018
by @decadence
0
16
Show more