"Покидая нашу планету". Записки астронавта Джерри Линенджера о пяти опасных месяцах на станции "Мир". Ч.1, гл. 5

Часть 1, главы 1-2

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Обучение по-русски

Чтобы добраться до работы, мне нужно было пройти пять минут от своего жилища до тренировочного центра, отделённого внешними стенами от остального Звёздного городка. Чтобы пройти в святая святых, где располагались тренажеры и учебные классы, мне приходилось предъявлять удостоверение проходящего подготовку космонавта-испытателя военнослужащему—охраннику, стоявшему у КПП. Это всегда раздражало меня.

Никакого значения не имело ни наличие зияющих дыр в разрушающейся стене из бетонных блоков, окружавшей этот комплекс внутри комплекса, через которые мог пройти любой желающий, ни отсутствие на территории учебного центра объектов, требующих какой-либо дополнительной охраны. Когда-то Советский союз душили традиционно нелогичная бюрократия и паранойя, и очевидно, они всё еще живы и процветают на российских военных базах. Я намеренно пытался пройти, не предъявляя своего удостоверения, в знак протеста против абсурдности всего этого. Иногда скучающий и апатичный охранник, который знал всех в городе, спокойно пропускал меня.

Учебный центр состоял из четырех или пяти больших, ничем не примечательных с архитектурной точки зрения трехэтажных зданий. Летом повсюду посреди некошенной травы цвели одуванчики. Думаю, что эти сорняки считались цветами. Я никогда не подходил слишком близко к зданиям, потому что боялся, что от любого вызванного пыльцой чиха с одного из разрушающихся зданий может упасть еще один кирпич.

Входя в учебный корпус, я махал рукой очередному охраннику, сидевшему в стеклянной будке в фойе. Летом в здании всегда было слишком жарко, а зимой - либо совсем холодно, либо изнуряюще душно. В коридорах всегда было темно. Я смотрел в дальний конец коридора, туда, где виднелось окно, пропускавшее немного света, а затем направлялся к нему. Редок был тот день, когда я не отколупывал ногой линолеум тошнотворно-зеленого цвета с ветхого пола.

Учебные кабинеты напоминали те, что были в американских школах, построенных в 1960-х годах, — деревянные парты, аккуратно расставленные рядами, и черная доска в передней части класса. Мои преподаватели требовали, чтобы я мыл её перед каждым занятием. Не было ни аудиовизуальных материалов, ни компьютеров.

Туалеты в здании были примитивными. Туалетной бумаги никогда не было. В удачный день я мог обнаружить какую-нибудь разорванную газету в проволочной корзине, висевшей на стене кабинки. Нормально спустить воду удавалось редко. В конце концов, я нашел "туалет для иностранцев". Французские космонавты-стажеры прошлых лет, должно быть, требовали цивилизованного туалета. Впоследствии я из кожи вон лез, чтобы воспользоваться этим туалетом — даже в снежную бурю, если бы пришлось.

Я даже припрятал там в шкафчике немного настоящей туалетной бумаги. Должен добавить, что большинство общественных туалетов в России отвратительны — хуже я нигде в мире не видел. Путешествуя по Москве, мы обнаружили, что найти Красную площадь не так важно, как знать расположение нескольких относительно приемлемых туалетов.

Изучение авиационной техники, технических систем и общего ракетостроения является достаточно сложной задачей, даже когда материал преподается на английском языке, но изучение тех же предметов на русском становится настоящим кошмаром. Полтора года - это очень короткий срок для подготовки к космическому полету. Собственно говоря, при полетах на шаттлах назначенный экипаж проходит как минимум годовую подготовку по задачам своего полёта, и эта подготовка проводится только после того, как все астронавты изучат системы шаттла в течение как минимум двух лет. Хотя я мог бы опираться на свой прошлый опыт и знания об американских космических системах и методах работы — законы физики и орбитальной механики в России ничем не отличаются от этих законов в других стран мира — технический характер материала, преподаваемого на иностранном языке, усложняет изучение.

Вместо того чтобы часами слушать разглагольствования американских инженеров о системах шаттла во время обучения кандидатов в астронавты, я был вынужден терпеть столь же суховатых российских экспертов. Сложность добавляла необходимость сначала расшифровать значение русских слов, прежде чем пытаться понять, как на самом деле работает та или иная система. Я поймал себя на том, что веду себя как своего рода языковой детектив — собираю слова по кусочкам, чтобы разгадать головоломку. Я пытался разобраться в том, о чем шла речь, объединив одну-две понятные фразы с моими предварительными знаниями о предмете.

Моим единственным спасением часто была устаревшая, нарисованная от руки инженерная схема, висевшая в классе рядом с доской преподавателя. Электрические схемы, схемы трубопроводов и логические схемы бортовых ЭВМ понятны всем инженерам и астронавтам. Во время многих индивидуальных лекций я полностью пропускал мимо ушей то, что говорил преподаватель, и запоминал чертёж, висевший на стене. Сами плакаты были устаревшими — они показывали только первоначальную конфигурацию "Мира", а не бесчисленные модификации, внесенные за на тот момент почти одиннадцать лет существования станции, - но и лекции потеряли актуальность. Большинство преподавателей выглядели так, как будто они преподавали эти темы со времен Юрия Гагарина. Они не были в курсе изменений на "Мире". Более того, у меня сложилось впечатление, что уровень моего понимания представленного материала не имел никакого значения для лектора. Важно было лишь то, что они прочитали подготовленную лекцию слово в слово, как это было на протяжении последних десяти лет.

Что меня поразило в этих учебных занятиях по сравнению со всеми пройденными мной ранее образовательными программами, так это отсутствие письменных или раздаточных пособий. Весь материал был представлен устно. Все экзамены были устными. Нехватка бумаги в прошлом и копировальных аппаратов в настоящее время привели к нехватке печатных учебных материалов. Более того, инструкторы осознавали, что их гарантия занятости в значительной степени зависит от их знаний о той или иной системе или компоненте космической станции. Если перевести эту информацию в письменный вид, то они потеряют свое место на рынке.

Для меня с моим начальным уровнем языка, нет более сложного способа изучения космических систем, чем лекции, читаемые исключительно на русском. Всё утро было занято языковыми уроками, за которыми следовала серия дневных технических лекций, и такое расписание изматывало. Признаться, я очень немногому научился на занятиях с 16:00 до 18:00, кроме того, как казаться внимательным и при этом дремать. Большую часть времени я спрашивал себя: "Что я здесь делаю?"

Моей единственной отдушиной в течение дня были двухчасовые регулярные физические тренировки в спортивном зале космонавтов. Тренажерный зал был старым, но вполне адекватным. Комплекс включал бассейн, сауну, массажный кабинет и небольшой чердак, заполненный силовыми тренажерами, привезенными из Восточной Европы. В отдельном ветхом здании располагался небольшой гимнастический зал, который использовался в основном для игры в мини-футбол или бадминтон. Моим тренером был курящий сорокапятилетний бывший спортсмен с менталитетом морского пехотинца. Соответствующее отношение он применял не к себе, а ко мне.

Силовые тренировки мне нравились. Плавание в бассейне освежало. Я занялся бадминтоном — довольно популярным видом спорта в России — и обнаружил, что он совсем неплох. От мини-футбола отказался. Иногда мы играли в теннис на открытом воздухе, на корте, обсаженном березами. А после хорошей тренировки не было ничего лучше, чем массаж от обладательницы сильных рук по имени Ольга.

Но это была физическая подготовка космонавтов, выходящая за рамки простого спорта. Хотя я никогда не видел, чтобы российских космонавтов заставляли сдавать нормативы, все иностранцы, готовящиеся к полету в космос, должны были проходить тестирование на физическую подготовку примерно раз в месяц. Пока космонавты сидели в сауне, иногда в сопровождении полковников и генералов Звездного городка, которые обычно приносили с собой бутылку водки для своей "тренировки", я проводил свой фитнес-тест. Бег и плавание на время, подтягивания, отжимания, балансирование на одной ноге с закрытыми глазами, приседания и синхронные разгибания ног на параллельных брусьях. Поездка на велотренажёре под наблюдением врача, снимающего показания ЭКГ.

Будучи спортсменом, я не возражал против сдачи нормативов. На самом деле, я предпочитал их сидению в сауне и распитию водки. Против чего я возражал, так это против некоторых видов тренировок внутреннего уха.

Мы начали с прыжков на батуте. Вверх-вниз, вверх-вниз. О, ты хочешь, чтобы я покрутился? Хорошо, без проблем. Дальше сальто? Ты уверен, что я не сломаю себе шею? Сальто, вращения, приседания - потребовалась целая хореографическая последовательность, чтобы я смог освоиться в пространстве. Хотя я никогда по-настоящему не понимал, как сальто на батуте поможет мне приспособиться к пребыванию в космосе, я снова почувствовал себя разыгрывавшимся ребенком. Выполнив сальто, я бы подумал: "Интересно, чем сейчас занимаются мои старые друзья из Аннаполиса? Готов поспорить, что никто из них уже много лет не прыгал на батуте!"

Затем последовала тренировка "пристегни себя к кольцу и вращайся". Все быстрее и быстрее, пока комната не превратилась в размытое пятно. Прыжки в высоту и сальто назад в слишком мелком бассейне. Всплеск! Подготовлен к космическому полету!

Я сказал "стоп", когда речь пошла о серии тестов на вращающемся кресле, после того как услышал от других пострадавших, что от этого у всех была не только тошнота в процессе, но и тупая головная боль до конца дня. Я был слишком занят и слишком требователен к себе, чтобы мучиться из-за головной боли. Пытка креслом была запланирована в виде серии процедур, каждая из которых, теоретически, снижала чувствительность испытуемого к укачиванию. Конечной точкой был сеанс без рвоты.

Лётные врачи НАСА уже определили, что аналогичные тренировки, проведенные много лет назад для первых групп астронавтов, никоим образом не повлияли на то, кто будет страдать от космической морской болезни. Я сообщил об этом своему тренеру и объяснил, что уже был в космосе и все это время чувствовал себя прекрасно. Разве не лучше было бы поиграть в теннис? Он остался при своем мнении. В конце концов я прибегал к твердому "нет, спасибо" всякий раз, когда он приглашал меня на очередной сеанс вращения, пока тренер не махнул на меня рукой.

Я согласился на испытание на центрифуге. Поскольку НАСА уже оплатило его, я решил, что вполне могу себе это позволить. Я был крепко привязан к сиденью на конце длинного рычага, в то время как капсула начала описывать длинную дугу внутри круглого здания. Я вращался все быстрее и быстрее по мере того, как увеличивалась перегрузка.Она ощущалась в основном в направлении от груди к спине, поэтому моему сердцу было не особенно трудно поддерживать приток крови к мозгу. Так что у меня не было ощущения затенения или потери сознания, которое я иногда испытывал, управляя реактивными самолетами военно-морского флота, где перегрузки ощущаются в основном в направлении от головы к ногам. Я при этом ощутил, как мое лицо разглаживается, кожа натягивается к ушам, по мере того как давление продолжало нарастать.

У меня в руке была тангента. Пока я продолжал нажимать на рычаг на ней, тест продолжался. Если я потеряю сознание и мое тело обмякнет, я ослаблю хватку и перестану её удерживать, что приведет к замыканию цепи и остановке центрифуги.

Хорошая конструкция, подумал я.

Затем сама капсула на конце рычага начала вращаться, что привело к потере ориентации. Вскоре после этого капсула перестала вращаться, и центрифуга начала замедляться. Я чувствовал, как мое лицо принимает прежний вид, груда кирпичей спадает с моей ноющей груди, а дыхание становится менее затрудненным.

Когда капсула остановилась, техник открыл её дверь капсулы и отстегнул меня от сиденья. Я вышел, пошатываясь и чувствуя, что покраснел. Когда врач снял ЭКГ-датчики с моей груди, я слегка приврал, сказав, что чувствую себя прекрасно. Он сказал мне, что на моей кардиограмме не было ничего необычного, тест пройден. Я почувствовал облегчение от того, что дискомфорт в груди, который я ощущал, не был связан с сердцем. Вероятно, боль была вызвана небольшим рёберным хондритом — так как соединение ребер с грудиной искривилось от напряжения.

Я никогда не болел в космосе. За пять месяцев на "Мире" я не принимал никаких лекарств, даже аспирина. Несмотря на то, что в России я не вертелся на стуле и меня не рвало, я держался молодцом. Возможно, батут помог.

Выслушав просьбы о помощи от всех астронавтов, проходивших подготовку в Звёздном городке, руководители программы "Шаттл-Мир" со стороны НАСА в конце концов прислали американских специалистов для помощи в подготовке некоторых переведенных письменных материалов. Они выслушали нас, чтобы определить наши потребности, а затем обратились к русским.

Русские, как правило, не проявляли готовности к сотрудничеству. Американцы предложили свою помощь в подготовке учебных пособий в сотрудничестве с российскими инструкторами. Они должны были написать предоставленные пособия в двухъязычном формате и распространить их среди всех космонавтов и астронавтов, проходящих подготовку. Работа была выполнена бесплатно для русских.

Российская администрация Звёздного городка не демонстрировала заинтересованности в своей работе. Перемены не приветствовались. Цель помочь космонавтам и астронавтам лучше подготовиться к полету ей не разделялась. А главной задачей, как казалось, было получение американских денег.

Русским платили за подготовку американских астронавтов. Каждая минута тренировок была оплачена. При наличии письменных материалов — чётких, понятных и читабельных — в будущем можно было бы сократить время работы инструкторов. Меньше времени - меньше денег. В конце концов русские согласились хотя бы изучить возможность создания учебных пособий, но настояли на том, чтобы им щедро платили за их "обширные знания и опыт".

В материалах, которые могли бы нам пригодиться, не было ничего необычного. Например, я сказал приглашенному американскому инструктору, что нам было бы полезно иметь копии инженерных схем, которые висят в классах, для изучения дома. Он попросил у своего российского коллеги разрешения сфотографировать диаграммы, чтобы он мог работать по этим фотографиям.

Российский специалист приветствовал эту идею, но сказал американцу, что сначала он, конечно, должен получить разрешение руководства учебного центра. Руководство отказало американцу в просьбе. Никому не будет разрешено фотографировать устаревшие схемы. Неделю спустя русские представили НАСА предложение: они предоставят схемы, но только после того, как НАСА заплатит заоблачную пятизначную сумму. Сценарий повторялся снова и снова.

Мы, астронавты, проходившие подготовку в Звездном городке, не были наивными. Мы априори знали, что в России будет сложно и отнюдь не комфортно. Программа была составлена в спешке под предлогом политической целесообразности. Были и острые углы. Никто из нас, проходивших подготовку, не ожидал перемен в одночасье.

Чего мы ожидали, так это готовности, по крайней мере, начать процесс перемен. Мы добивались перемен не ради самих себя, а ради множества астронавтов, которые через два года приедут в Россию для подготовки к запланированным полетам по строительству Международной космической станции. Мы надеялись увидеть постепенные улучшения во всём, начиная с оформления виз в Шереметьево, и до более комфортного жилья без комаров и достойных пособий для учебы.

Мы также понимали, что далеко не все астронавты из числа оставшихся дома, в Хьюстоне, разделяют наш энтузиазм первопроходцев. Некоторые из них отказались от поездки в Россию. У многих не вызывала восторга перспектива обучения в России. Они были бы менее приспособлены, чем нынешняя группа добровольцев, к тому, чтобы мириться с неэффективностью и ненужной бюрократией. Мы все знали, что, хотя в настоящее время мы можем мириться с ситуацией, так дальше продолжаться не может, и такая линия поведения не может быть применена к менее гибким астронавтам через два года.

Однако мы не смогли убедить тех, кто никогда не был в России или приезжал ненадолго — обычно останавливаясь в отеле западного образца в центре Москвы, — что необходимы серьезные перемены и что нам лучше начать их осуществлять прямо сейчас.

Каким бы упрямым и твердолобым я ни был — а я никогда не стеснялся говорить руководству программой "Шаттл-Мир" от НАСА во время их периодических визитов в Россию, что не все в порядке, — моя затея с треском провалилась. После того, как я ушел из НАСА, Фрэнк Калбертсон, руководитель программы "Шаттл-Мир" от США, сказал одному писателю, что "боялся встречи с Линенджером. Он всегда жаловался на то, что все идет не так". Мне кажется, что руководитель программы должен интересоваться тем, что "не так" с программой, которой он управляет. Астронавт Джон Блаха по-настоящему поссорился с Калбертсоном, заявив, что Фрэнк и руководство программы "Шаттл-Мир" от НАСА в целом, а не русские, были самой большой проблемой, с которой он столкнулся во время своего пребывания в России.

Справедливости ради, следует отметить, что в офисе Калбертсона не хватало персонала, и ему не были предоставлены достаточные полномочия для выполнения этой работы. Он также стал жертвой советов, данных ему людьми, которые не имели опыта работы в России и не понимали, что Звёздный городок и космическая станция "Мир" - это не Космический центр Джонсона и не Space Shuttle. Об этом свидетельствуют комментарии, сделанные его заместителем в интервью по завершении программы "Шаттл-Мир". Получается, что даже помощник Калбертсона, несмотря на все события, которые в реальности произошли на "Мире", так и не понял этого.

Когда первые экипажи Международной космической станции прибыли в Россию в начале 1998 года, мало что изменилось. Они сообщили в НАСА о том же разочаровании, о котором мы, первые астронавты "Мира", рассказывали двумя годами ранее. Более того, они всей группой угрожали уехать из России — настолько они были разочарованы в первые несколько месяцев ужасно неэффективного обучения в Звёздном городке. Услышав новость о готовящемся мятеже, я пожалел, что не проявил ещё большей твердолобости. Я чувствовал, что подвел своих коллег-астронавтов. То, что уроки, которые мы с боем извлекли во ходе программы "Шаттл-Мир", привели к незначительным позитивным изменениям в программе Международной космической станции, на мой взгляд, было нашей самой большой неудачей. Несмотря на то, что меня называют жалобщиком и нытиком, я могу только сказать, что астронавты в Звёздном городке пытались добиться позитивных перемен и продвинуть космическую программу вперед. Мы потерпели неудачу не из-за недостатка усилий, а из-за того, что в конце концов были измотаны тем, что слишком часто бились лбами о кирпичную стену.

Примерно каждые шесть недель наступал судный день. Комиссия из десяти-пятнадцати экзаменаторов в течение двух часов расспрашивала меня о системах космической станции, которые я изучал. В число экспертов входили специалисты из центра управления полетами в Москве, исследователи из Российского Института медико-биологических проблем, специалисты центра подготовки космонавтов и инженеры корпорации "Энергия", которая построила модули космической станции*.

Когда я стоял перед экспертами, меня, по сути, проверяли не только на знание космических систем, но и на знание русского языка. Вопросы были не поверхностными, а техническими и часто касались тонких моментов. Я никогда не был уверен, что ответил правильно.

Когда я заканчивал, меня просили выйти из зала. Я знал, что моим ответам не хватало той изощренности, которая была бы в них, будь они произнесены на английском, поэтому я всегда выходил в зал, чувствуя разочарование от своего выступления. Ожидая вердикта на выбор "зачет-незачёт", я не мог отделаться от мысли, что экзаменаторы, должно быть, сочли меня слабоумным. На самом деле у экзаменаторов, вероятно, сложилось впечатление, что все американские астронавты не так хорошо разбираются в космической технике и операциях, как их коллеги-космонавты. Я знал, что это не так, но мысль о том, что меня сочтут неполноценным, все равно не давала мне покоя. После нервного ожидания в коридоре, пока экзаменаторы обсуждали мои слабости и достоинства, меня в конце концов, иногда через полчаса, вызывали обратно в аудиторию для вынесения приговора.

Я сдал все экзамены с первого раза. Но независимо от предмета, обсуждались ли процедуры оказания неотложной медицинской помощи — а в этом я был осведомлен лучше, чем экзаменаторы, — или состав топлива для двигателя малой тяги, после опроса я всегда чувствовал себя опустошенным и благодарным за то, что это закончилось.

По мере того, как проходили недели, и обучение шло своим чередом, мои языковые навыки улучшались. Я начал понимать лекции с первого раза. Вооружившись улучшившимися знаниями языка, я обнаружил, что просматриваю все технические материалы, которые были рассмотрены в начале обучения, но которые я не до конца понял. По мере приближения дня запуска интенсивность тренировок возрастала. Больше экзаменов, больше занятий на тренажерах "Союза", больше тренировочных выходов в открытый космос на дне бассейна гидролаборатории. Было бы преуменьшением сказать, что последние несколько месяцев тренировок в Звёздном городке я был очень занят.

Никогда в жизни мне не приходилось совмещать столько противоречивых требований к своему времени. На самом деле я сам удивился тому, как много разных обязанностей я мог выполнять одновременно. Но меня беспокоил вопрос: как долго я смогу выдерживать такой темп? Я начал беспокоиться, что буду настолько измотан всеми тренировками, что у меня не останется сил выдержать тяготы пяти месяцев пребывания в космосе.

В пятницу утром я прошел последнее обследование. Российские власти благословили меня и объявили готовым к полету к четырем часам дня. После почти двухлетнего пребывания в России я должен был уехать на следующее утро, вернуться в Хьюстон, присоединиться к экипажу космического челнока, долететь до Флориды и стартовать в космос.

В "дуплексе" Джон, которому было чуть больше года, поприветствовал меня, не протягивая руки. Я обнял его и почувствовал, как спадает напряжение этого дня. Кэтрин и Джон полетят со мной на запуск, а затем вернутся в Россию одни. Кэтрин работала на субподрядчика НАСА, помогая координировать все биологические эксперименты, которые должны были проводиться на "Мире". Ей также сказали, что, если она останется в России на время моего полета, она сможет чаще общаться со мной по радио, пока я буду находиться на орбите.

Как будто ей было мало забот, но разбериха усугубилась, ведь Кэтрин снова была беременна — виной тому были долгие зимние ночи в России. Срок родов ожидался через две недели после моего запланированного приземления. Она никогда не жаловалась мне на свое положение, а была такой же храброй, как любой астронавт или космонавт. Однако она дала мне понять, что мне лучше приземлиться вовремя, иначе у меня будут большие неприятности!

Я провел ночь, собирая свои учебные материалы и пожитки. Я все еще не спал, когда Джона кормили в 2 часа ночи, и когда в пять утра следующего дня услышал, как мой водитель просигналил, чтобы отвезти нас всех в аэропорт. Мы завернули Джона в четыре или пять одеял — в России царил декабрь 1996 года — и я отнёс его в микроавтобус. По дороге в Шереметьево я не мог перестать думать о том, как сильно я люблю нашего маленького мальчика и как сильно мне будет его не хватать.

Продолжение