"Покидая нашу планету". Записки астронавта Джерри Линенджера о пяти опасных месяцах на станции "Мир". Ч.1, гл. 6

Часть 1, главы 1-2

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Мир, уже завтра

Джону нравилось летать на самолетах — настолько, что он не хотел упускать ни одного момента. Само собой, он заснул только перед посадкой. Мы с Кэтрин по очереди развлекали его и прилетели в Хьюстон вымотанными.

Нам предстояло провести в Хьюстоне три недели. Я должен был пройти индивидуальную программу по восстановлению навыков работы с шаттлом — в первую очередь, занятия по аварийным ситуациям — наряду с заключительной тренировкой на симуляторе шаттла с полным экипажем "Атлантиса", который доставит меня на "Мир". Последнюю неделю я должен был провести с остальными в медицинском карантине. За два дня до запуска мы должны были прилететь в Космический центр Кеннеди во Флориде и завершить карантинный период в расположении экипажа Космического центра Кеннеди вплоть до запуска.

Когда мы прибыли в наше временное жилище из аэропорта в полночь, на автоответчике уже мигала лампочка с сообщением. "Джерри, добро пожаловать домой". Завтра утром в семь ноль-ноль явитесь в десятый корпус на инструктаж по эвакуации. Надеюсь, поездка была приятной."

После двух недель непрерывных тренировок пришло время отправляться на карантин. Диетологи — в последнюю неделю перед стартом при приготовлении пищи для всех членов экипажа принимаются очень строгие санитарные меры — приготовили для нас вкусный ужин, чтобы мы могли разделить его с нашими семьями. После ужина мы с Кэтрин провели некоторое время вместе. Я сказал ей, что люблю ее и сожалею, что мне приходится улетать прямо в середине беременности. Я заверил её, что она может обратиться за помощью, когда ей это понадобится, — у нас много хороших друзей, которые сделают для нее все, что угодно. Я сказал, что со мной все будет в порядке — единственное, что меня беспокоило, так это то, что она останется с Джоном одна.

В конце вечера я отнес Джона в его автокресло. Он потянулся ко мне, но мне пришлось отойти от него. Я долго стоял под дождем, ощущая себя несчастным, и смотрел, как отъезжает машина, а Джон оглядывается, чтобы понять, почему его отец не идет с ним. Когда самообладание вернулось, я вернулся в каюту экипажа и присоединился к своим товарищам по экипажу. После еще нескольких дней окончательной подготовки мы вылетели во Флориду для запуска.

***

Ветер завывал в кабриолете, когда солнце начало подниматься над Атлантикой. Я был один, волновался и в то же время ощущал себя бесшабашным. Асфальтовая дорога была серой, жаркое солнце Флориды давным-давно выжгло масло из гудрона. Песчаные дюны начали расплываться, когда я сильнее нажал на газ.

Мне было одновременно жарко и холодно. Обогреватель обдувал ноги теплом, но насыщенный соленой водой январский воздух охлаждал верхнюю часть тела. Я натянул капюшон своей серой толстовки NASA размера XXL и неуклюже повозился с завязками, пытаясь завязать узел одной рукой, но был слишком занят тем, что объезжал выбоины и пытался удержать машину на дороге. Местами песок, который постоянно выносило ветром, одерживал верх и покрывал половину двухполосной дороги. Машина больше не цеплялась за асфальт, а скользила по рыхлому песку. Я почувствовал знакомое, но необъяснимое томительное ощущение глубоко между ног. Я не знал, да и не стремился точно знать, что там происходит, но мне нравилось это чувство. Мне нравилось снова быть на грани. Так было всегда.

Справа промелькнул одиноко стоящий пляжный домик астронавтов, едва различимый с дороги. Я отпустил педаль газа и начал крутить руль, имитируя резкие повороты на горных лыжах. Я вилял на дороге, а стрелка спидометра тем временем снижалась. На скорости пятьдесят миль в час* я ударил по тормозам, просто чтобы сделать поездку интереснее. Меня занесло, и то самое чувство опасности между ног, "бей или беги" резко обострилось. Я бросил машину в занос, как сделал бы любой, кто вырос на обледенелых дорогах Мичигана, и она частично восстановила управляемость, наполовину съехав с дороги, левые колеса бешено вращались в песке. На скорости тридцать миль в час** меня занесло вновь. К тому времени, как я остановился, я уже почти повернулся в нужном направлении — обратно к пляжному домику — и чувствовал себя так, как мне хотелось, — опьянённым адреналином.

Если бы я был королем, я бы жил в таком месте, как пляжный домик астронавтов, а не во дворце. Это уединенное жилище отшельника, построенное в конце пятидесятых годов, является единственным зданием на десятимильном участке пляжа на мысе Канаверал. Его соседями являются стартовые площадки и антенны спутникового слежения - большинство из них устарели, больше не используются и ржавеют. Наружный деревянный сайдинг укромного пляжного домика покрыт пятнами, потерт и давным-давно лишился своей краски в результате пескоструйной обработки, которую осуществляли береговые атлантические бризы. Деревянный сайдинг больше похож на корягу, чем на брус, и красиво разваливается.

Здесь нет кондиционера, полы скрипят, а стены лишь частично защищают от ветра. Песок проникает повсюду. Снаружи чайки летают и ныряют к воде, а черепахи исчезающих видов проявляют сизифову решимость ползать и спариваться. Шум прибоя служит постоянным музыкальным фоном. Несмотря на отсутствие досок и торчащие там и сям ржавые гвозди, задняя веранда этого почтенного пляжного домика является наиболее посещаемым местом.

Дюны закрывают вид на дом с дороги. Я ехал медленно и осторожно, но все равно пропустил съезд, который представляет из себя не полноценную дорогу, а скорее песчаную тропинку, ведущую к пляжному домику. Я продолжал сдавать задним ходом до самой боковой двери, увязая колесами в песке. Какого чёрта! Что кто-нибудь может мне сделать? Сейчас 5:30 утра. Я улетаю в космос сегодня ночью на борту космического челнока "Атлантис"... Ну, на самом деле, завтра, в 4 часа утра, и, кроме того, вокруг никого нет.

Хотя вероятность того, что кто-то из охраны появится, была невелика, мне нравилась эта мысль. Предположим, охранник видел, как я веду машину, или принял меня за нарушителя.

В течение всей недели перед запуском я был изолирован от других людей, переносящих микробы. Никто, за исключением тех, кто проходил медицинское обследование при первичном контакте, не должен был приближаться ко мне ближе, чем на двадцать футов. Хотя я мог вести машину один, я не мог остановиться, чтобы заправиться бензином или перекусить. Мне пришлось бы предупредить приближающегося охранника, чтобы он держался от меня подальше. Но даже на расстоянии, что охранник мог мне сделать? Мог ли он или она посадить меня в тюрьму? Задержать запуск космического челнока "Атлантис"? Рисковать международным скандалом из-за того, что американский астронавт не присоединился к своим российским коллегам по экипажу на борту космической станции "Мир"? Что ещё мог сделать со мной этот охранник? Ему просто пришлось бы иметь со мной дело, когда я вернусь из космоса — через пять месяцев!

***

Когда Кен гостил у меня в России, я решил, что нам с ним стоит прокатиться по российским лесам на горных велосипедах. После головокружительной экскурсии по Москве мы вернулись в Звездный городок ближе к вечеру. Он был готов вздремнуть, а я - заняться спортом. Я убедил его отложить отдых ради приятной прогулки по окрестным лесам. "Всего лишь небольшая прогулка", - заверил я своего малоподвижного брата. Взяв два велосипеда, предоставленных НАСА, мы покинули мою квартиру.

Я планировал отнюдь не спокойную поездку по хорошо обозначенным дорогам, а скорее приключение на горном велосипеде. Комплекс подготовки космонавтов в Звездном городке окружен бетонными стенами и колючей проволокой. Но это неважно. Добравшись до ограждения, мы перебросили велосипеды через него и проползли на животах под колючей проволокой. Затем мы поехали по березовым и сосновым лесам по узким тропинкам или прокладывали свой собственный маршрут. По дороге мы ели землянику, и я прекрасно проводил время. Кен же, казалось, лишь терпел.

С наступлением темноты я продолжал энергично крутить педали, лавируя между темными силуэтами деревьев, намеренно ускоряясь, чтобы дать Кену понять, что он может потерять меня, если не будет поддерживать темп, достаточно высокий, чтобы почувствовать, что я могу просто врезаться в дерево. Пробираясь через заросли вдоль старой тропы, мы наткнулись на заброшенный комплекс из двух или трех ветхих зданий. Я замедлился, а потом и остановился, подав знак Кену сделать то же самое.

Я повернулся к нему и с серьезным лицом предупредил, что следующие несколько минут нашего путешествия мы должны вести себя тихо. "Ничего не говори, Кен. Мы въехали на территорию старой базы КГБ, и, если нас поймают, я не уверен, что они с нами сделают. Наверное, отправят в ГУЛАГ". Я также сказал ему, что мы "вроде как заблудились", и спросил, как, по его мнению, лучше всего найти дорогу назад. Я знал, что он понятия не имеет о нашем местонахождении, но, тем не менее, мне было приятно задать ему этот вопрос, просто чтобы увидеть растерянное выражение лица.

Кен на самом деле не знал, стоит ли ему мне верить, но перспектива затеряться посреди страны, жители которой не говорят по-английски и, вполне возможно, все еще недолюбливают американцев, была настолько тревожной, что он решил больше не рисковать. Он обычно молчал, и когда во время этого сумеречного путешествия шины его велосипеда ломали ветки, он морщился, но не потому, что его могло сбросить кубарем с велосипеда, а потому, что ломающиеся по пути ветки могли насторожить убийц из КГБ.

Наконец мы выбрались из леса, и я, затаив дыхание, воскликнул: "О, мы добрались!" Не осмеливаясь остановиться из-за боязни отстать, Кен, тяжело дыша, подъехал ко мне.

"Кен, у тебя спустило колесо", - сказал я расстроено.

Кен посмотрел на поникшие спицы своего велосипеда и ответил: "О, так вот в чём была проблема. Последние десять минут или около того этот велик ехал довольно грубо". Как самый настоящий любящий брат, я не смог удержаться от смешка, совсем небольшого. Кен поклялся, что никогда больше не будет ездить со мной.

Хотя я никогда не признавался в этом Кену, мы действительно заблудились и определённо находились на территории российской военной базы. Но для меня в таких экскурсиях не было ничего нового.

На самом деле, я частенько осуществлял подобные вылазки после серьезного вечернего изучения "конспектов"***, моих учебных пособий по "Миру". Конспекты были написаны полностью на русском языке, и они были скучными, монотонными, сухими. К тому же они были технически устаревшими. И поскольку учебные материалы были напечатаны на бумаге очень низкого качества, а отдельные издания представляли собой копии с копий, конспекты, помимо того, что были воплощением скуки, были также едва читаемы.

Однако конспекты были единственным доступным источником информации о системах жизнеобеспечения, наведения и контроля, электрических и прочих системах космической станции. Поэтому ночь за ночью у меня не было другого выбора, кроме как пытаться расшифровать и изучить эти руководства.

Чтобы мотивировать себя во время вечерних занятий, я говорил себе, что смогу кататься на беговых лыжах только после того, как запомню, например, конфигурацию электропроводки. Поэтому часто по вечерам, после долгих часов учебы, я надевал свою любимую толстовку с капюшоном от Мичиганского университета, очень большого размера и с множеством дырок, и отправлялся в полночь кататься на лыжах по пересеченной местности в лесу. Я беззаботно катался на лыжах минут сорок пять или около того, не особенно заботясь о том, в каком направлении двигаюсь. После я пытался найти дорогу домой. Иногда я так терялся в незнакомых лесах, что возвращался домой только в три часа ночи.

Но во время этих ночных вылазок я сделал несколько важных открытий. Например, я узнал, что лучше не срезать путь через полузамерзшие озера. К такому выводу я быстро пришел, провалившись однажды ночью под лед на озере. Я вынырнул по пояс в слякоти, дрожа и с трудом вытаскивая свои, казалось бы, налитые бетоном ноги из липкой снежной каши.

Я обнаружил, что в этой части света лучше всего одеваться в несколько слоев. За свою жизнь я пережил немало сырых, заснеженных ночей в Мичигане. Но русские зимы, особенно в полночь, настолько суровы, насколько никогда не были суровы зимние ночи в Мичигане. Катаясь на лыжах по русским лесам поздней ночью и ранним утром, я пришел к пониманию того, почему значительно превосходящие армии Наполеона и Гитлера были уничтожены не столько сопротивлявшимися русскими солдатами, сколько жестокими русскими холодами.

Но в замороженных лесах России я также узнал гораздо больше о себе. Я понял, что мне нравится чувствовать себя заблудившимся в лесу, быть одному по пояс в слякоти и царапать лицо о невидимые ветки, когда я безрассудно катаюсь на лыжах вниз по склону в ночной темноте. Это укрепило то, что я всегда чувствовал: мне нравилось жить на грани и полагаться на себя в преодолении трудностей. И в морозном воздухе ясной, заснеженной зимней ночи мне пришло в голову, что я именно тот человек, который подходит для того, чтобы отправиться на границу космоса, жить на "Мире", и у меня все будет хорошо, как только я окажусь там.

***

В пляжном домике НАСА во Флориде я открыл ржавый навесной замок на двери, ведущей в кладовую. Несмотря на то, что дверь была открыта, её пришлось сильно дернуть, чтобы разорвать ржавчину на петлях. Покореженная дверь распахнулась, ее нижний край заскрежетал по бетону. Частично скрытый старомодной восьмифутовой доской для серфинга, которая, вероятно, использовалась "первой семеркой" или, по крайней мере, "следующей девяткой"****, стоял велосипед цвета ржавчины. Точнее, спицы, трубки, руль - все было покрыто ржавчиной. Цепь также подверглась коррозии.

Я отодвинул доску для серфинга в сторону, нашел велосипедный насос и немного WD-40 и принялся за работу. Каким-то чудом камеры всё ещё удерживали воздух, а ржавая цепь ослабила свою мёртвую хватку. Примерно через десять минут я с лязгом выехал на дорогу, оставляя за собой след из хлопьев ржавчины, и покатил к стартовой площадке ракеты "Титан". Я проигнорировал знаки "Не приближаться" и подошел поближе к ней. Ракета возвышалась надо мной, как небоскреб посреди поля, и, по-видимому, была готова к запуску.

Приблизившись к ракете, встав у её основания и посмотрев вверх, я смог по-настоящему оценить её размеры. "Титан" огромен. Шаттл еще больше. То, что для приведения этих ракет в движение требуются миллионы фунтов тяги*****, не должно вызывать удивления.

С технической точки зрения высота шаттла составляет 184 фута****** от основания твердотопливных ракетных ускорителей (SRBs) до верхней части внешнего бака (ET). Общий вес шаттла при старте (два SRB, один ET и один орбитальный аппарат) составляет около четырех с половиной миллионов фунтов*******. Сами орбитальные аппараты — "Атлантис", "Колумбия", "Дискавери" и "Индевор" — весят по 200 000 фунтов******** каждый. Каждый твердотопливный ракетный ускоритель генерирует 33 миллиона фунтов тяги, то есть 6,6 миллиона фунтов тяги вместе взятых. Каждый из трех основных двигателей орбитального аппарата создает дополнительную тягу в 393 800 фунтов, чтобы дополнить работу SRB и поддерживать ускорение шаттла после их выключения на двухминутной отметке полета.

Говоря человеческим языком, шаттл, как и "Титан", - это чудовище. Когда за несколько часов до старта переохлажденные жидкий кислород и жидкий водород заполняют его баки, шаттл кажется почти живым, поскольку из вентиляционных труб вырываются пары, и кажется, что он стонет, как пробуждающийся дракон. Когда стоишь у его основания - ощущаешь себя подавленым. Человек чувствует себя почти обязанным преклонить колени и поклониться этой вещи.

В день запуска, когда я поднимусь на ферму на площадке на высоте 195 футов*********, чтобы войти в орбитальный аппарат, я окажусь так высоко, что мне откроется великолепный вид на весь Мыс и часть побережья Флориды. "Будет приятно, - подумал я про себя, - увидеть непрерывный поток машин, направляющихся к дамбе, чтобы присутствовать на запуске, проводить нашу команду, стать свидетелями становления истории и, возможно, помолиться за нас".

Все еще передвигаясь на старом расшатанном велосипеде, я с грохотом вернулся в пляжный домик. К этому времени солнце уже полностью взошло. "Красное небо утром - предупреждение моряку; красное небо ночью - радость моряка"**********, - пронеслось у меня в голове. Пристально вглядываясь в горизонт, я не смог различить даже намека на красное на голубом, ясном утреннем небе. "Похоже, пора отправляться", - подумал я. Я наклонился, смахнул прилипшую паутину и глотнул воды прямо из крана на улице, после чего отправился на пробежку по пляжу.

Волны были невысокими и ровными, и от них не так уж сложно было увернуться, когда они набегали на берег. Я то и дело маневрировал, стараясь держаться поближе к прибою, но так, чтобы он меня не подхватил. "Мэри, Молли, кто-то еще и Мэй играли на пляже(в лучший из дней). Ла-ла-ла-ла-ла-ла-лала-ла-ли, извечно мы в море находим себя"***********, - пропел я и подумал, что это точное стихотворение. Наслаждайся земными благами, пока еще можешь, Джерри. Пять месяцев - это долгий срок. Боже, я буду скучать по бегу, по свежему воздуху, по езде на велосипеде. Я буду в ловушке и взаперти — как заключенный в камере.

После пробежки по пляжу, обманутый своим ускоренным обменом веществ и потоотделением, я решил, что неплохо бы поплавать. Я разделся догола и на полной скорости вошел в полосу прибоя, размахивая коленями и дрыгая ногами в набегающих волнах, все время надеясь не наступить на спину какому-нибудь скату. Когда вода поднялась мне выше колен, я перевернулся на спину над следующей набегающей волной. "Ты жив!" - кричала мне ледяная вода. "Жив!"

Я вымылся, сменив соленый пот на еще более соленую воду Атлантического океана. Без гидрокостюма для триатлона и не имея возможности полностью выдохнуть из-за холода, я решил отказаться от плавания в открытом море. Я направился обратно к берегу и вытерся, надев пропотевшую футболку, на этот раз заменив капли соленой воды на свой собственный соленый пот. Вместе с футболкой НАСА надел остальную одежду.

На пляже прямо перед пляжным домиком я нашел лопату, песочницу и несколько поленьев. Вчера или неделю назад кто-то собирался развести костер на пляже, а потом отказался от этой идеи? Я схватил лопату, насыпал горку песка и начал лепить из него фигурки. Песок был влажным и его было удобно формировать. Я украсил фигурку астронавта в скафандре пучком водорослей вместо волос. Было приятно пачкать руки, разминать песок пальцами.

Я вернулся в кабриолет и направился в каюту экипажа. Хотя было всего восемь утра, следовало ложиться спать. Чтобы быть начеку во время старта и убедиться, что наши биологические часы синхронизируются с циклами сна и бодрствования тех, кто ждет нас на борту находящегося на орбите "Мира", наш экипаж спал посменно, что означало, что ночью мы бодрствовали при ярком освещении, а днем спали в помещениях без окон.

На этот раз я вел машину как законопослушный гражданин. Я подъехал к безупречно чистому, но суровому зданию, где размещалась команда астронавтов, предпочел подняться по черной лестнице, а не пользоваться лифтом, вошел в свою спартански отделанную комнату и принял душ.

Умывшись и лежа в постели, я размышлял о том, что завтра стартует мое путешествие к "Миру". Оно начнется с толчка в шесть миллионов фунтов — подо мной взорвется настоящий вулкан. Я разгонюсь с нуля до 17 500 миль в час************, что в двадцать пять раз превышает скорость звука, всего за восемь минут.

Довольный этими мыслями, я крепко заснул.

Продолжение