Глава 37

В конец

[Язык цветов мимозы стыдливой[1] — это раскаяние.]

Я немного погрелся снаружи на солнце, подождал, пока тело не перестало мерзнуть, оперся на рядом стоящую клумбу и поднялся. В это время театр тоже закончился, тётушка Цзю, держа на руках Сун Мо, пошла вместе с потоком людей наружу, и увидев меня быстро подошла.

— Вы все не возвращались, я уже подумала, что что-то случилось.

Я взял Сун Мо из её объятий, на ходу придумав отговорку:

— Нет, я вдруг почувствовал себя немного нехорошо, возможно, внутри слишком много людей и душно, вот и выбежал наружу подышать воздухом.

Тётушка Цзю, услышав это, с обеспокоенным лицом:

— Тогда как вы сейчас? Ваш цвет лица кажется не очень хорошим.

— Уже ничего.

Прогуляв целый день, Сун Мо к вечеру устал и уснул у меня на руках. Тётушка Цзю позвонила и вызвала водителя, попросив его встретить нас у главных ворот.

В машине Сун Мо лежал у меня на коленях и сладко спал. Я поправил накрывающее его пальто, поднял голову и, глядя на тётушку Цзю, сказал ей, что послезавтра мне снова понадобится машина, чтобы встретиться с Нин Ши.

Услышав это, тётушка Цзю слегка скривила лицо, она смотрела на меня, хотела что-то сказать, но не решалась.

Я мягко сказал:

— Если есть что сказать, так и скажи.

Она вздохнула:

— Сейчас вы общаетесь с семьей Чжу, господин, боюсь, не обрадуется.

Я понял её намёк: семья Чжу нарушила обязательства и предала[2] Сун Байлао. Я, как его законный супруг, должен был бы поумнее держаться подальше от семьи Чжу и не дёргать тигриные усы[3] Сун Байлао.

Сейчас, поступая так, я ни с одной стороны не попадаю в ноты: не могу угодить ни Сун Болао, ни семье Чжу, и это очень невыгодно.

Я кивнул и сказал:

— Я понимаю. Наверное, это действительно будет в последний раз.

В назначенный день я приехал в чайный домик ровно на час раньше. В течение этого часа я ничего не делал, просто спокойно сидел там на коленях[4], рассеянно глядя на пейзаж во внутреннем дворике.

Через час раздвижная дверь слегка сдвинулась, и под руководством официанта Нин Ши вошла в чайную комнату, с ней никого не было.

Сегодня она совсем не выглядела как богатая дама. Скинув туфли на высоком каблуке, она шагнула на татами, плюхнулась напротив меня, а большую сумку, которую принесла, бросила у ног.

— Жара адская. — она налила себе большую чашку воды, запрокинула голову и осушила её в несколько глотков. Опуская чашку, она издала удовлетворенный вздох.

Когда она не вела себя высокомерно, то немного напоминала ту "маму" из моих детских воспоминаний. Она вырастила меня, и за эти годы, конечно, не всё было расчётом и манипуляциями. Мы тоже жили, поддерживая друг друга[5], ели лапшу из одной миски, держали один зонт на двоих.

У нас с ней тоже были теплые воспоминания. Просто, дойдя до сегодняшнего дня, та капля тепла уже давно полностью остыла.

Сейчас мы хуже, чем незнакомцы.

— Где ребенок? — спросил я её.

Она взглянула на меня, повернулась боком, порылась в большой сумке рядом, и достала предмет размером с ладонь, завернутый в темно-красную упаковочную ткань.

— Вначале, не желая, чтобы кто-то обнаружил, я хранила его довольно далеко, и потребовалось время, чтобы забрать, — развернув внешнюю ткань, она открыла прямоугольную лакированную шкатулку, поставила её на стол и медленно подтолкнула ко мне. — Тогда, когда тебе сделали аборт, через кесарево сечение, я проверила извлечённого ребенка. У него была группа крови AB. Даже если бы ты его родил, это было бы бесполезно, он бы не выжил.

Она снова повернулась боком, порылась, достала из сумки сигареты и зажигалку, закурила прямо передо мной.

— Я не то чтобы не знала, был ли тот, кто тебя обрюхатил[6], альфа или бета. Я знала. Я знала еще семь лет назад, что он был альфа.

Я пристально смотрел на ту шкатулку, ощущая предельную горечь и печаль, но все равно рассмеялся.

— Чтобы выдать меня замуж за Сун Байлао и самой стать «госпожой Чжу», ты не постеснялась и придумала ребенка, обманывая меня несколько месяцев.

С того момента, как я узнал, что Ю-ю не мой ребенок, у меня на самом деле уже было предчувствие, что мой ребенок, возможно, вообще не выжил. Если бы он только был жив, даже если бы у него не хватало рук или сломаны ноги[7], Нин Ши не стала бы искать другого ребенка на подмену.

Я уже давно был морально готов встретить так называемого "ребенка", которого принесет Нин Ши.

Но я все равно переоценил себя, недооценил огромную боль, которая накрыла меня с головой[8], когда надежда была окончательно отнята.

Мой ребенок... Мой ребенок умер семь лет назад, даже не успев взглянуть на этот мир, не получив объятий родителей.

Сейчас он помещен в маленькую черную лакированную шкатулку, поставленную передо мной. Даже если Нин Ши говорит мне, что он на самом деле изначально не мог выжить, глядя на "него", как я могу почувствовать хоть какое-то облегчение, будто снял тяжелую ношу?

Чувство вины, как огромный камень, давило на сердце, почти не давая дышать.

— За той больницей, через дорогу, был детский сад. Из окна моей палаты как раз было видно их главный вход. Каждый день в четыре часа дня родители начинали собираться у входа, один за другим забирая своих детей домой, — Нин Ши когда-то спрашивала меня, почему я тогда внезапно передумал, и на самом деле причина была очень "эгоистичной". — Каждый день были дети, которых забирали последними. Я наблюдал, как их возбуждение сменялось тревогой, а мое собственное настроение становилось всё более беспокойным. Но без исключений, когда опаздывающий родитель появлялся перед ними, тревогу и беспокойство всегда сметалась одним махом, вновь наполняясь радостью. Они так зависели, так были привязаны к своим родителям, их любовь не содержала ни капли лишнего.

— И тогда я подумал: если я рожу этого ребенка в моем животе, смогу ли и я обрести человека, который будет любить меня всем сердцем?

Нин Ши, опершись локтем о стол, слушала меня в оцепенении. Пепел упал, чуть не обжег ей тыльную сторону ладони. Она резко затянулась сигаретой, потушила окурок в стоящей рядом чашке, и выдохнутый белый дым встал между нами, не позволяя мне разглядеть её выражение лица.

— Тебе тогда было всего восемнадцать, чем ты будешь кормить ребенка, если родишь? — дым рассеялся, Нин Ши сжала челюсти, явно не соглашаясь с моей точкой зрения. — Ты знаешь, чем я тебя кормила? Спала в кроватях тех альф! Мало того, что приходилось терпеть презрительные взгляды[9], сносить насмешки, так в итоге родившийся ребенок пошел по моим стопам.

— Я любила тебя не всем сердцем, — сказала она. — Но у меня не было выбора. Ненавидь, если хочешь.

Я опустил глаза и ничего не сказал.

На самом деле я не ненавидел её, не ненавидел Чжу Ли и Сян Пина. Ненависть, как противоположность любви, слишком тяжела. Если увязаешь в ней, кажется, запутаешься на всю жизнь. Я не хотел больше с ними «запутываться», не хотел помнить их всю жизнь.

Уставившись на лаковую шкатулку, я глубоко вдохнул, снова завернул её в ткань и, обняв, собрался встать и уйти.

Сделав два шага, я услышал, как сзади меня окликнула Нин Ши.

— Тот чек, ты так и не обналичил... Обналичь его. Если тратить экономно, этого хватит, чтобы хорошо прожить оставшуюся жизнь.

Я не обернулся, не ответил ей, молча поднял ногу и продолжил идти к выходу.

Хотя никто об этом не говорил, мы с ней отлично понимали друг друга без слов[10], что после сегодняшнего и так уже иссякшая связь матери и сына подошла к концу.

Рядом с чайной была цветочная лавка. Разноцветные свежие цветы стояли в белых пластиковых ведрах с водой, выстроившись в ряд до самой улицы.

— Господин, посмотрите? Купите букет, подарите тому, кто вам нравится. — хозяйка, держа в руке распылитель, радушно зазывала покупателей.

Я посмотрел на кучу растений у входа, указал на горшок с мимозой стыдливой и спросил её:

— Сколько стоит?

Хозяйка ответила:

— Тридцать юаней.

Я заплатил, она подняла с земли тот горшок с мимозой стыдливой в терракотовом кашпо и уже собиралась положить его в полиэтиленовый пакет, но я остановил её и попросил одолжить лопатку. Хотя её лицо выражало полное недоумение, она все же сходила во внутреннюю комнату и принесла маленькую лопатку.

Я присел на корточки, осторожно выкопал мимозу стыдливую вместе с корнями, отряхнул часть земли, затем развернул ткань с лакированной шкатулки и бережно погладил её гладкую поверхность.

«Прости, что не смог родить тебя как следует», — я нежно поцеловал её.

Открыв крышку, я высыпал всё содержимое в цветочный горшок, а затем снова посадил туда мимозу стыдливую. Закончив все это, я встал, вернул лопатку хозяйке и, указывая на ткань и лаковую коробочку на земле, сказал:

— Спасибо, будьте добры, выбросьте это за меня.

Я поставил тот горшок с мимозой стыдливой на подоконник в спальне. Там было много солнца, и, более того, каждый день, просыпаясь, я мог видеть его, как только открывал глаза. Это было идеальное место.

Я сидел на кровати и смотрел на него. Постепенно солнце село, я сменил позу, лег на бок и все равно смотрел на него. Так я смотрел на него весь вечер.

Под вечер тётушка Цзю постучала в дверь, сказала, что еда готова, и попросила меня спуститься поесть. Я сказал ей, что не голоден, немного устал и хочу поспать. За дверью вскоре стихло.

Примерно через час за окном мелькнул ослепительный луч света, сопровождаемый звуком автомобильного двигателя, который затих у главных ворот внизу.

В такое время, с таким звуком — должно быть, вернулся Сун Байлао.

Я натянул одеяло, свернулся калачиком на кровати, закрыл глаза и притворился спящим.

Через несколько минут, без стука, без вопросов, дверь комнаты так бесцеремонно распахнулась, затем раздался хлоп`ок, и все лампы мгновенно зажглись. Даже с закрытыми глазами яркость резала мне переносицу, вызывая кислый привкус, и я не мог не нахмуриться.

Я накрыл голову одеялом, спрятавшись в темноту.

Шаги медленно приблизились и наконец остановились передо мной.

— Ты сегодня встречался с Нин Ши.

«Ха, а я-то думал, что он хочет! Оказывается, пришел призвать к ответу[11]. Тётушка Цзю говорила красивые слова приличия, говорила, что я могу идти куда хочу, что не будет следить за мной. Действительно, «следить» за мной она не будет, но мои передвижения точно не ускользнут от глаз Сун Байлао, вот что верно.

— Если боишься, что мы с ней сговоримся против тебя[12] , то поскорее разведись со мной, — глухо проговорил я из-под одеяла.

Снаружи на мгновение воцарилась тишина. Когда он снова заговорил, голос Сун Байлао явно стал ниже, словно он сдерживал гнев.

— Тётушка Цзю говорит, что в последнее время у тебя нет аппетита и часто чувствуешь себя плохо.

Кто угодно, оказавшись в моей ситуации, даже если бы мог есть и спать, все равно чувствовал бы себя нехорошо.

— Погода жаркая, не могу есть.

Кислорода под одеялом становилось все меньше, а Сун Байлао все не уходил.

Сегодня я совершенно не хотел с ним ссориться, не хотел иметь с ним дело. При виде него у меня болела голова, желудок, рана — везде болело.

— Ты беременный?

Моё дыхание едва слышно замерло, я высунул голову из-под одеяла, чтобы посмотреть на мужчину передо мной. Он смотрел на меня с каменным лицом, и на его лице не было и намека на шутку.

Этот вопрос сегодня казался особенно разбивающим сердце.

— Нет.

Его взгляд, словно скользя по волнам, упал на область моего живота:

— Ло Мэнбай вернулась в страну. Завтра я попрошу её осмотреть тебя.

Пальцы сжались, я вцепился в одеяло и сел на кровати:

— Я не могу быть беременным.

— Это решать не тебе, — он оставался непреклонным и, закончив говорить, собрался уйти.

Глядя ему вслед, я стиснул зубы. Сдерживаемые долгое время негативные эмоции стали сочиться тонкими струйками черного тумана из треснувшего сердца, словно свирепый зверь крича и шумя, разъедая других и разъедая самого себя.

— Ты знаешь, откуда шрам у меня на животе? — я положил руку на низ живота, увидев, как он остановился и оглянулся, и горько усмехнулся ему. — Я уже не могу больше иметь детей. В этой жизни больше никогда. Не трать время Ло Мэнбай, я не беременный.

Сначала он, казалось, не понял, не знал, о чем я говорю, но очень быстро, когда я произнес "в этой жизни больше никогда", его лицо мгновенно омрачилось, и воздух, выдыхаемый сквозь зубы, казалось, был наполнен бурлящим гневом. Он уже понял, что это за шрам, который он называл "пошлым".

— Кто? — он шаг за шагом, угрожающе приближался ко мне.

— Что — кто?

Сун Байлао смотрел на меня с презрением, полностью окутывая меня своей тенью:

— Тот мужчина.

Он выдавливал слог за слогом сквозь стиснутые зубы, в его глазах будто бушевал шторм.

Чувство собственности Альфы действительно странное: он явно меня не любит и даже ненавидит, но все равно злится, что я когда-то принадлежал другому.

Прямо как... каждая дворняга с энтузиазмом метит фонарные столбы, но любят ли они их? Нет. Они просто хотят заявить о своем праве собственности, в общем, этот фонарный столб должен принадлежать только им, вот и всё.

Они никогда не спрашивают согласия фонарного столба, тем более не задумываются, нравится ли фонарному столбу, что его постоянно обливают мочой, делая вонючим.

— А, тот мужчина, который меня обрюхатил? В общем... — презрительно усмехаясь, я отчетливо произнес слово за словом. — Это не ты.

Даже совершенно бесполезный столб не хотел бы, чтобы с ним обращались так пренебрежительно и унизительно.

⋘ Предыдущая глава

✦✦✦ Оглавление ✦✦✦

Следующая глава ⋙

В начало

Перевод: Korean Ginseng

Телеграмм: korean_ginseng_novel

Читайте новые главы ➨ Активные переводы

А пока ждёте, то читайте ➨ Законченные переводы