На берегу реки Дремучей. Глава 3. Пастьба
Михаил Петрович был человеком упёртым, что порой раздражало всю его родню. Вот и с хозяйством было так. Старику за семьдесят, но он упорно продолжал держать корову, свинью — до ноябрьских, кур на яйца. Большим грузом это было и для Лёхи. Если рано утром дед управлялся сам, то вечером основная работа возлагалась на мальчика. Таскать говно из-под скотины в корыте на навозную кучу, воду, чтобы напоить животных. Но больше всего он не любил поросёнка, благо, что чистить сарай приходилось не каждый день. Лёхе казалось, что вонью поросячьего дерьма он пропитывался насквозь и этот мерзкий запах преследовал его долгое время. Даже отсидевшись и напарившись в бане, ему порой чудилось, что от него так и воняет говном. А за корову нужно было пасти стадо, и как раз подошла очередь Добриковых.
В этом году июнь был сухим, на небе не было ни облачка, народ роптал на погоду, призывая хоть маленький дождичек. Жизнь в деревне замедлилась, никому не хотелось жариться под солнцем, поэтому домашние дела переносили на вечер.
— Так, — сказал Михаил Петрович и, кряхтя, уселся на лавку у края стола, пока все ели окрошку на улице за круглым столом в тени высокой старой рябины, — завтра пасём коров. Мне некогда, с пчёлами возни много. — Поэтому я попрошу Почечуева, а вы, — указал он пальцем сначала на Лёху, а потом на Машу, — будете ему помогать. Ясно?
— Помогут, помогут, — озабоченно закивала тётя Надя, — всё равно без дела болтаются. Пусть поработают.
— Ма-а, — протянула Машка, — это же рано вставать…
— Конечно, в стадо коров собирать будем, — вздохнул Лёха, снимая тонкую кожицу с картошки в мундире.
Он тоже не хотел пасти этих бестолковых коров, тем более что в такую жару они носились по полю как сумасшедшие. Дело это непростое, тяжкое. Но было и то, ради чего можно пойти на жертвы. Нравилось ему скакать на гнедом жеребце, который, будто с цепи сорвавшись, гнал в галоп по полю, храпя и задирая голову, а потом и поесть яиц варёных, сальца свежего с огурчиком. Дед в такие моменты позволял себе выпить стопочку, а потом в теньке часок вздремнуть.
— Дед Миш, тогда чур я на лошади, а Лёха пешком пусть походит…. — сказала Машка и отвернулась к окну, давая понять, что к компромиссам не готова.
Тот хитро улыбнулся и сказал, хлопнув себя по коленкам: — Разберёмся…
Тяжёлая от холодной росы трава неприятно ластилась к ногам. Штаны сразу вымокли насквозь до колен, и зябкий воздух быстро пронзил хрупкие детские тела. «Надо было сапоги натягивать...» — подумал Лёха и вздохнул, хлюпая сырыми калошами. Ледяная влага выгнала из головы тяжесть недосыпанных часов. Машка плелась сзади и что-то напевала. Из тумана появился Почечуев. На губе висела сигарета без фильтра, а на плече кнут.
— Так, вы идитя на тот край и гонитя коров к дубам, там соберём их в стадо и лощинкой, не спеша, погоним их на пруд. Ясно? — спросил он и, не ожидая ответа, опять растворился в тумане.
Со стороны деревни тянулся народ, погоняя своих коров. Доносился бодрый мужицкий свист да бабья болтовня — нужно было выговориться обо всём, что за ночь надумалось. Изредка был слышен лай собак. Над лесополосой оранжевая сфера утренней зари подняла грачей на облёт, которые с беспорядочным гвалтом взмыли над просыпающейся деревней.
Коров становилось всё больше. Откуда-то со стороны деревни послышался крик Почечуева:
— Лёха! Лёха! Иди сюда! — орал он из кисельного тумана.
Мальчик пошёл на голос. Густая пелена рассеивалась, и скоро у сараев он увидел троих мужиков в компании дяди, который под уздцы держал двух скакунов.
— Так, давай, седлай их и к стаду. Я сейчас подойду, — озадачил он пацана и продолжил о чём-то болтать с друзьями.
Лёха едва удержался, чтобы не заорать от счастья. Целых две лошади! То ли ещё будет!
Рыжий старый мерин Никсон стоял возле сарая, уткнувшись носом себе под ноги, он уже был запряжён. Рядом стоял вороной жеребец Гриня. Лёха знал этих коней, уже сотню раз гонял на каждом из них. Оба отличались нравом. Никсон был меланхоличным коренастым мерином. Обычно в деревне он был любимцем детей и всех, кто учился ездить верхом. Его все обожали, а потому прощали его старческие недостатки. Если он долго стоял на месте, то скоро мог улечься вместе с седоком. Неопытные всадники порой выпадали из седла, что вызывало смех у окружающих.
Лёха подошёл к вороному Грине. Этот жеребец пылал энергией и доставлял хлопот своим тяжёлым нравом. Вот и теперь он топтался на месте, фырчал и мотал головой, отчего блестящая грива рассыпалась по мощной шее. Пыжась и кряхтя, Лёха подтащил тяжёлое седло и вскинул его на коня, тот недовольно повёл спиной, но продолжил смирно стоять. Закрепив разлохмаченный подпузник, мальчик запрокинул уздечку и просунул леденец в рот, который загремел между лошадиных зубов. Молодой пастух ловко запрыгнул на коня, что вызвало одобрение у мужиков.
Когда он оказался в седле, то сразу почувствовал мощную энергию коня, сердце в груди заколотилось, прилив сил мгновенно наполнил его утомлённое недосыпом тело. Хотелось тут же ударить в галоп, но нужно было вести за собой Никсона, который предназначался для Маши.
Конь и всадник чувствуют друг друга, будто связаны на непознаваемом уровне. Несмотря на всю свою мощь, лошадь — нежное существо. Дед учил, что со всеми живыми тварями, за которых берём ответственность, нужно разговаривать, любить. Он был уверен, что они его понимают, не дословно, а иначе. Как — он и сам не знал, но видел, что это работает. Потому разговаривал с пчёлами: ругал их, хвалил, рассказывал сказки, считая их разумными и нисколько в этом не сомневаясь. Может, от того и в хозяйстве всё спорилось и водилось.
Солнце всё выше карабкалось по крышам домов, а туман сползал к земле. Близилась жара, от прежней зябкости не осталось следа. Работа началась. Ребята дружно объезжали стадо, собирая наиболее вредных коров, что норовили юркнуть в ближайший лес. Скоро Лёха заметил, что Маша устала. Она полулёжа устроилась на широкой спине мерина и заплетала косички из рыжей гривы. Брат улыбнулся и не стал беспокоить сестру, вздёрнув узду, он помчался за очередной рогатой хитрицей, которая сунула нос в стог сена.
— А ну пошла, бестолочь! — крикнул Лёха и взмахнул длинным кнутом, который взвился в воздухе на всю длину и звонко хлопнул, отозвавшись эхом в лесочке, корова испуганно взбрыкнула и рванула в стадо. В деревне многие кнуты плели, и тем он считался лучше, чем громче и звонче звучало оконечье. Порой делали такие, что звонкий щелчок слышался по всей округе. Лупить скотину кнутом было делом нехорошим, но такое бывало. Дед Алёшке объяснил, что громкого щелчка кнута вполне хватит, чтобы усмирить корову и заставить её вернуться в стадо.
Гриня звука кнута не боялся и лишь слегка повёл ушами — привычный. Было время, судьба этого коня висела на волоске. Когда обнаружили, что он косит на один глаз, его хотели выбраковать, и ждала животину дорога на скотобойню. Но в последний момент его себе выпросили пастухи. Местное начальство пошло на уступку. Так жеребец и стал пастушьим конём, которого все любили, несмотря на его вздорный нрав и непокорность.
Туман рассеялся, бурёнки собрались в стадо. Почечуев сказал, чтобы они не спеша шли в сторону пруда. Деревня оставалась позади, самые ленивые хозяева бегом их догоняли, подхлёстывая рогатую хворостиной. Когда пастухи скрылись за холмом, коровы успокоились и перестали тоскливо смотреть в сторону дома, мирно пощипывая травку. Лёха ехал сзади и слегка подгонял увлёкшихся коров. Маша, покачиваясь на мощном крупе Никсона, мирно спала, а тот, опустив голову, брёл вслед за всеми.
Ещё через час животные стали ложиться в тени перелеска. Лёха спрыгнул с коня и плюхнулся на траву, потянувшись под нежными, ещё не размаривающими лучами летнего солнца. Где-то возле уха стрекотали кузнечики, по земле носились чудноватые ящерицы, а высоко в небе заливался жаворонок. Глаза начали слипаться, вернулась утренняя усталость сна. Он прикрыл глаза и даже на какое-то время увидел сон.
— Лёха! Ты чо дрыхнешь там, что ли?!! — раздался голос дяди Антона.
Лёха вскочил и, не успев стряхнуть с себя дремоту, сначала ляпнул какую-то чушь, но быстро поправился:
— Я… нет… просто прилёг вот… — сбивчиво ответил он.
Почечуев выковыривал какую-то железяку из-под земли в перелеске.
— Иди сюда, малый, поможешь, — не отрываясь от дела, сказал он.
Вдвоём они подручными палками откапывали какой-то толстый железный лист. Чем больше они работали, тем шире становилась находка.
— Та-а-к, — протянул дядька и почесал затылок, — тут дело не на пять минут. — Ещё с минуту помолчав, он сказал: — Лёш, ты тут за старшего остаёшься, а я поеду, найду кого-нибудь подмогнуть. Надо эту железяку вывезти, пока кто другой не нашёл.
Он вытер грязные руки о штаны и оглядел пастбище.
— Коров никуда не гони. Пусть идут, как шли, жрут траву, дорогу к пруду они знают. Так, вороти в стадо самых дурных, но в кучу их не сбивай, а то побегут. Пущай разойдутся немного вдоль лощины, чтобы не мешались друг другу. — Он посмотрел на спящую Машу. — Девку буди, на мерине спать не надо, а то он сам может залечь, свалится и покалечится, отвечай потом за неё. Ну, вроде всё. Я поехал.
Когда машина, загремев бортами, выползла из лощины и, подвывая, двинулась в сторону дороги, Лёха вздохнул с облегчением. Ему нравилось, что он стал хозяином положения и всё было в его руках. Да к тому же Почечуев был невыносимым, тяжёлым человеком. В деревне его никто не любил, но и не ссорился. Влезал Антон всюду, где маячила хоть какая-то нажива. Потому, хочешь того или нет, приходилось общаться. Любое барахло, которое присматривал он, тут же оказывалось у него. Армия местных пьянчуг и уголовников целыми днями болталась у его дома, выполняя различные указания. Даже когда кто-то из мужиков травился его дрянным самогоном, доказать, что виноват был именно Почечуев, было невозможно. Всё местное милицейское начальство регулярно приезжало к нему на шашлыки.
Машина скрылась, Лёха поскакал к Машке и, свистнув, разбудил. Мерин меланхолично шлёпал себя хвостом по крупу и равнодушно побрёл после того, как девочка оказалась в седле. Коровы мирно паслись, лишь некоторые, особо рьяные, иногда срывались в бег в сторону леса, куда строго-настрого было запрещено гонять скот. На другой стороне росла кукуруза, и если стадо до неё дорвётся, то выгнать оттуда его будет непросто. Тем более что, обожравшись кукурузы, коровы могли сильно пострадать, скотина не может вовремя остановиться и жрёт, покуда не станет плохо.
Когда стадо успокоилось и коровы улеглись, ребята присели под старым дубом, достали из старого зелёного рюкзака термос и бутерброды с котлетой. Изрядно помотавшись вокруг стада, они нагуляли хороший аппетит, а потому тут же принялись за скромный, но очень вкусный завтрак.
— Маш, а давай разок наперегонки, а? — предложил Лёха, и в его глазах мелькнул азартный огонёк.
— Ну, не знаю, — ответила сестра, пожимая худыми плечами, — у тебя вон какой конь шустрый, а у меня он старый.
Ребята рассмеялись, глядя, как Никсон, будто обидевшись, отвернул голову.
— Давай в одну сторону поедем каждый на своей лошади, а обратно поменяемся.
— Давай, так будет честно… — Только, Маш, Гринька-то он же как бешеный скачет! Ты сможешь удержаться?
— Да делов-то! — Девочка встала и погладила жеребца по носу, тот замотал мордой, а Машка быстро взобралась на него.
— А давай-ка я туда на нём. А обратно поменяемся.
— Я не против, — пожал плечами мальчик и, подойдя к Никсону, почесал ему голову между ушей и быстро уселся в седло.
Они были готовы, стоя на грунтовой дороге. «Раз, два, три-и-и!!!» — прокричал Лёха, и дети рванули вперёд. Поначалу Гриня явно выходил вперёд, быстро перейдя с рыси на галоп. Никсон никак не мог набрать скорость, но постепенно его шаг становился увереннее, и скоро мерин выровнялся с жеребцом, ровным стуком копыт об пересохшую землю перешёл на галоп. Какое-то время скакуны шли вровень. Перед глазами открывался горизонт. Разбухшие облака, казалось, остаются позади. Быстро менялся пейзаж, и скоро лесополосы и бесконечные пастбища сменились уклоном к Дремучей.
Здесь река съёживалась до размеров ручья, будто её теснили широкие спины полей, давили своим могуществом на русло. Казалось, вот-вот и совсем прекратит своё долгое течение скрытная Дремучая, но дальше она вновь набиралась водами родников и, будто раздвигая тучные пастбища, вновь становилась полноводной.
Тяжело дыша, жеребец остановился у поросшего сочными травами берега и начал жадно пить из реки. Всадница была немного напугана, и в то же время её глаза горели спортивным азартом. Скоро появился Лёха на взмыленном мерине.
— Твоя взяла, Маш, но дело в лошади. Мерина я загонять не стал, почти пешком доехал…
— Ладно, ладно… теперь уж не выдумывай… — засмеялась сестра. — Надо назад ехать, а то ведь далеко мы ускакали, как бы коровы не ушли.
— Это да, — ответил Лёха, приглаживая растрёпанные волосы.
Назад они ехали спокойным шагом, так как лошади сильно устали.
В поле, где росли старые дубы, в чьей тени дремали коровы, никого не было. У Лёхи похолодело в груди, Маша испуганно огляделась. Животных нигде не было.
— Ушли в кукурузу. За мной! — скомандовал он сестре, и они рванули к лесополосе, за которой должны быть коровы.
Те жадно поедали листву растений. Некоторые уже порядком объелись и ходили с раздутыми животами. Напуганные дети метались по полю, гоняя бестолковый скот, который, едва выйдя с поля, разворачивался и снова терялся в нём.
Боковым зрением Лёха увидел, как подъехал головастик Почечуева. «Сейчас начнётся…» — подумал он, справедливо полагая, что втык будет ему нешуточный. Тот вылез из машины, а вслед за ним из кузова выпрыгнули два бича, которых он привёз выковыривать металлическую штуковину из земли. Дядя им что-то сказал, и все втроём они разошлись по полю. Скоро над ним послышался свист и тяжёлая матерная ругань. Отовсюду начали сбегаться рогатые и собираться в стадо. Минут через десять скотина была собрана и мирно улеглась на поле с набухшими круглыми животами.
— По жопе вам дать некому! — гаркнул Почечуев. — Главное, чтобы не разболелись, а то нас всех с говном съедят. Ладно, смотрите в оба. Мы рядом будем. Э-э, гаврики, за мной, — скомандовал он бичам, те погрузились в кузов, и машина уехала к лесополосе.
— Я думала, он нас убьёт! — прошептала Маша.
— Не-е, я знал, что спокойный будет. Вон сколько железа нашёл, поэтому добрый, — ответил Лёха, а у самого всё это время, пока был дядя, сердце было в пятках. Конечно, Почечуев не стал отчитывать детей, потому что сам уехал и оставил их одних.
День был тяжёлым. На его исходе жадные комары грызли утомлённое потное тело. Но сил отмахиваться от них не было. Лёха отпустил уздечку, и жеребец сам шёл в сторону деревни. Между ног всё горело, с непривычки так натёр промежность о седло, что теперь точно день враскоряку ходить. Машка, которой ездить верхом надоело уже к обеду, теперь полулёжа дремала на лошадином крупе, переваливаясь вслед за ним и положив голову на спину брату. Никсон, опустив голову, шёл рядом.
Сельчане уже ждали своих кормилиц. Длинная пологая балка была усыпана людьми, которые кучками там и сям собрались и что-то горячо обсуждали, смеялись, дети играли или носились друг за другом. Молодёжь обычно прихорашивалась и собиралась обособленно от всех остальных.
«Марта, Марта… Рыбка… Апрелька…» — слышалось на вечернем поле, в ответ некоторые пускались в бег, заслышав родной голос, другие продолжали лениво брести, нет-нет да ущипнув травки. Каждый, выискав свою подопечную, забирал её из стада, и неспешно они шли в сторону своего дома. Совсем скоро по металлическим подойникам зазвенит струями молоко из упругого вымени. А едва хозяйка закончит дойку, её ведро быстро перекочует в детские руки. Губами детвора жадно припадёт к краю подойника, наслаждаясь сладковатым тёплым молоком. А потом, переведя дыхание и нетерпеливо дождавшись, покуда мать или бабка утрёт белые молочные усы подолом, снова начнёт носиться по засыпающему лугу, заставляя умолкнуть меланхоличных кузнечиков.
© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.