На берегу реки Дремучей. Глава 5. Укус
Резкий порыв ветра сорвал с деревьев листву. Удерживая платок на голове, пожилая женщина ускорила шаг, увидев, как на горизонте засверкала молния.
— Ну этот раз губы надул, точно ливень принесёт, — корил ветер дед, поправляя старый серый пиджак, который он надевал, едва почуяв похолодание.
Через минуту крупные капли дождя застучали по шиферу. Лёха разводил дымарь, запихивая в него сухие гнилушки, которые собирал из дупел старых деревьев. Он зашёл под крыльцо.
— Видать, сегодня отбой у нас! — расстроенно выдохнул старик.
А внук даже был рад, так ему не хотелось лезть в ульи. Крупные капли дождя загрохотали по железному навесу. Они ушли в летнюю кухню. В ней уже была приготовлена медогонка, накрытая тканью от пчёл и ос, что без конца норовили туда залезть. На выбеленных стенах висели маски и халаты. Наверху, чуть не под крышей, лежали какие-то пчеловодческие инструменты, чьё предназначение Лёшке было неизвестно.
Обычно сюда с первым потеплением переносилась вся кухонная утварь из дома. Готовили и ели здесь вплоть до первых сильных холодов. Надя не очень любила эту традицию. Если готовила она, то вместе с Машей занимались этим дома, но обедать всё же приходилось за старым, дубовым столом в летней кухне. Он был круглый, с необычными резными ножками, дед им очень гордился, ведь его купил ещё отец в начале пятидесятых годов.
Вот и теперь, спустя много десятилетий, старику было важно собираться за этим столом, подчёркивая родственность. Значимость каждого друг для друга. Это было что-то первобытное, когда жизнь человека ежеминутно висела на волоске и всем было важно быть ближе друг к другу. Чтобы не потерять из виду, слышать дыхание родного человека и понимать, что он жив и находится рядом.
Дед с внуком сидели у открытой двери. Они смотрели, как тяжёлые капли хлещут по яблоневым листьям, влажный ароматный воздух потихоньку наполнял единственную комнату летней кухни. После нескольких дней утомительной жары проливной дождь был наградой для всего живого.
— Просвет появился, — сказал Михаил Петрович и указал пальцем с отломанным ногтем на небо, где среди туч проявилась синева. Ветер уже успокоился, дождь резко прекратился, где-то вдалеке гремел гром. — Сейчас чуть обдует и пойдём работать.
После этих слов он хлопнул себя по коленкам и не спеша вышел на улицу.
Лёхе не хотелось лезть к пчёлам, но спорить со старым фанатом было бесполезно.
Уже через полчаса он натянул на себя маску и халат. Быстро развёл потухший дымарь заново, и тот запыхтел густым белым дымом. А потом, взяв стамеску для поддёва прилипших рамок, пошёл на пасеку.
Среди жужжащих пчёл Алёшка иногда чувствовал себя очень тревожно. Едва-едва он удерживал себя от того, чтобы всё бросить и убежать. Особенно жутко становилось, когда пчела запутывалась где-то в складке маски или воротника: её жужжание делалось пронзительным, злым. Со временем эти страхи улеглись, но порой давали о себе знать. Соты были заполнены мёдом. В воздухе витал аромат смеси мёда, прополиса и пчелиного яда. Дед вставлял стамеску под плечико рамки, извлекая её из улья. Густой разнотравный мёд был закрыт забрусом, который Лёхе предстояло счищать специальным инструментом. Сейчас он брал тяжёлые соты у старика и ставил в переноску.
— Помногу не таскай! — строго сказал Михаил Петрович.
Внук кивнул и понёс медовые рамки в летнюю кухню.
Когда он пришёл в последний раз, то почувствовал, что по шее ползёт пчела. Стараясь не придавать этому значения, он продолжал складывать медовые рамки. Нельзя паниковать, иначе насекомое точно укусит. Она уже заползла на подбородок — он не подавал виду, скоро добралась до щеки и внезапно заползла в нос. Тут мальчик не сдержался, пролез рукой под маску и попытался вытащить пчелу из носа.
— Рукой не трогай! — крикнул дед, — сморкай!
Но было поздно, Лёхины ковыряния раззадорили пчелу, и она укусила. Он, сорвав маску, чихнул, насекомое вылетело наружу и в предсмертной агонии закрутилось на траве. Страшное жжение началось в носу, стало тяжелее дышать. Лёха запаниковал.
— Бегом домой! За буфетом стоит самогон, выпей полстаканчика! — крикнул дед и пошёл вслед за внуком.
Он ворвался в кухню, схватил самогон и дрожащими руками впопыхах налил себе полный стакан и тут же его выпил. Теперь жжение появилось и в горле, в глазах потемнело, во рту был отвратительный вкус. Он плюхнулся на диван, дышать стало легче, в голове началась какая-то странная круговерть. Лёшка попытался встать, но тут же откинулся вновь. Лёгкость, окутавшая всё его тело, пришла на смену болезненным и неприятным ощущениям, будто в награду за мучения.
— Та-а-к! — протянул старик, — а теперь немедля ложись в постель и поспи, — в приказном тоне сказал он.
— Да я нормально, пойдём работать, не хочу спать! — мальчик глупо улыбнулся и попытался встать.
— Я вижу, что нормально. Поэтому — спать, а я сам закончу, там немного! — отрезал Михаил Петрович.
Внук остался недоволен решением старика, но спорить не смел. Едва он укрылся одеялом, как тут же погрузился в сон и проспал до самого вечера.
— Вставай, Лёш! — грубая дедовская ладонь потеребила плечо мальчика, — а то всю ночь бродить будешь!
Лёшка нехотя поднялся, в голове был какой-то шум и чувствовалась слабость.
— Пойдём, я там тебе супчика горячего приготовил и чайку сладкого заварил.
— Не хочу! — перевернулся внук на другой бок.
— Давай, давай! Подъём! А то сейчас водой окачу ледяной! — пригрозил старик.
Лёха глубоко выдохнул, сел на кровати, натянул майку, трико и, сунув ноги в тапки, лениво ими шоркая, пошёл на кухню.
Аромат куриного супчика пробудил аппетит, и он принялся его уплетать.
— Дед, а с пчёлами-то что? Ты один качал?
— Нет, завтра с тобой доделаем. Одному мне тяжело.
— Что-то я боюсь... — пережевывая мясо, произнёс Лёша и отложил ложку.
— Ничего! Это бывает! У меня тоже такое было! Но я переборол страх, — отмахнулся дед. — Когда я был в твоих годах, полез как-то за вишней в сад одного пчеловода, но не заметил, что на самой макушке сидел целый рой. Только я дернул ягоду, ветка шевельнулась и как они мне дали просраться! Нажиляли так, что чуть не помер. Раздулся весь я тогда, глаза пару дней не видели. Ой, малый, как мне тогда плохо-то было! — тихо посмеиваясь, рассказывал он.
— И что потом? — спросил Лёха, шумно хлебая чай.
— А потом я каждой мухи год боялся, только кто зажужжит — я бегом прятаться! А тут лето, батя мой спину потянул на работе! А мёд-то качать нужно. Вот и пришлось мне идти помогать. Потом весь покрылся, поджилки дрожат... Только подойду к ульям, они меня тут же атакуют. Тогда мне отец сказал, что пчёлы чуют страх, с ними надо смелее трудиться, с любовью и нежностью. Помнишь, как ты рой голыми руками снимал? Ни одна тебя не укусила.
Когда старик рассказывал об этом, он менялся в лице, глубокие морщины между сведённых бровей становились меньше, появлялась едва уловимая улыбка — так говорил он о тех, кого любил.
Лёху вроде не пристыдили, но ему стало как-то не по себе из-за того, что он испугался какой-то малюсенькой пчелы. Ведь и кусали они его сколько раз и никогда он не придавал этому большого значения. Но вдруг понял, что испугался он вовсе не пчелы, а того, что задохнётся и умрёт! «Я — умру!» — врезалась ему в голову мысль. Когда-то его положат в гроб и отнесут на кладбище, закопают в землю и его больше не будет. «А если я проснусь в гробу? А если меня живым похоронят?» В общем, накрутил он себе, и теперь мысль о смерти его не отпускала.
— Так, и вот ещё, — перебил его мысли дед, — ты сегодня выпил самогон как противоядие, надеюсь, тебе не понравилось...
— Нет, голова тяжёлая и вообще плохо...
— Вот и именно, Лёш. Держись подальше от этой дряни.
А Лёху не отпускала мысль о смерти.
© Паша Гусев, 2026. Все права защищены. Любое воспроизведение или использование текста без разрешения автора запрещено. Иллюстрации созданы с помощью нейросети.