Беньямин Лоринг — Колонизаторы с партийными билетами. Советский внутренний колониализм в Центральной Азии 1917-1939

Игорь Савицкий. В юрте


«Колонизаторы с партийными билетами»

Советский внутренний колониализм в Центральной Азии 1917-1939

Беньямин Лоринг



Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History,

Volume 15, Number 1, Winter 2014



В ноябре 1929 года, вскоре после ноябрьского Пленума и объявления массовой коллективизации, Сталин получил письмо от молодого кыргызского чиновника по имени Юсуп Абдрахманов. Тогда, в свои 28 лет, Абдрахманов был председателем Совета министров Кыргызской Автономной Советской Социалистической Республики (АССР). Кыргызская АССР, расположенная к югу от Казахстана на границе с Китаем, была тогда небольшим регионом Российской Советской Федеративной Социалистической республики (РСФСР), возникшим всего за несколько лет до этого в ходе так называемого «национального размежевания» Центральной Азии. Как и другие чиновники во многих отдаленных регионах Советского Союза, лидеры Кыргызстана, в том числе Абдрахманов, боролись за продвижение интересов этой малоизвестной территории. В своем письме Абдрахманов настаивал на усилении местного контроля по экономическим вопросам. Он утверждал, что «тройная подчиненность» Кыргызстана — СССР, РСФСР и различным региональным органам в Центральной Азии — замедлило развитие территории, потребовав, чтобы ее руководители координировали свою политику между тремя центрами, ни один из которых не понимал местных экономических и социальных реалий. В частности, государственное предпочтение производства зерна (оккупации Кыргызстана преимущественно славянскими поселенцами) в противовес животноводству (сектор, в котором было занято большинство этнических кыргызов) выступало в пользу меньшинства переселенцев и против коренного большинства и угрожало сохранению и даже усилению экономических неравенств царской колониальной эпохи1. Абдрахманов утверждал, что это несоответствие противоречит заявленным Советским усилиям по «ликвидации реального экономического неравенства» между «отсталыми» регионами Советского Союза и более развитыми его регионами, тем самым «искажает национальную политику партии»2. Политика, неблагоприятная для кыргызского населения, имела даже международные последствия, так как неспособность Советского Кыргызстана догнать другие части Советского Союза произвела бы плохое впечатление на кыргызское население, живущее за границей в Китае. Решение этих проблем, подводил итог Абдрахманов, заключалось в конечном счете в преобразовании Киргизской АССР в союзную республику: «национальный состав населения (70% кыргызов), его внешнеполитическое значение и экономические возможности Кыргызстана [все] указывают на это [заключение]», - писал он3.

В этом письме Абдрахманов продемонстрировал бюрократическую ловкость согласования собственных амбиций (превращение Кыргызстана в союзную республику, предположительно с Абдрахмановым на ключевом посту) с политическими целями партийного государства (увеличение производства ключевых товаров и привлечение населения соседних стран). Но он также указал на важную особенность советской власти в Центральной Азии: частое противоречие между планами Советского Союза по экономическому развитию страны в целом и заявленной им целью продвижения интересов ранее маргинализированных этнических групп. Как показал пример Абдрахманова по производству зерна, эти два приоритета часто работали противоположно друг другу. В частности, он предупредил, что кыргызская АССР впадет в состояние экономической отсталости, если ее преимущественно кыргызской местной администрации не будет предоставлен больший контроль над экономической политикой и, в частности, большая свобода действий при осуществлении инвестиций в сельское хозяйство4. Эта тенденция была характерна не только для Кыргызстана: на всем Советском Востоке большевистские цели социального равенства и экономического развития — в сущности, полная деколонизация — для обездоленных этнических меньшинств часто сталкивались с экономическими и политическими приоритетами центральных институтов Москвы5. Как показывает Абдрахманов в своем обращении к Сталину «социалистическое строительство», направленное на развитие социалистической экономики в едином государстве при сильном центральном правительстве, и «национальная политика», направленная на содействие развитию каждой малочисленной этнической группы, слишком часто противоречили друг другу6.

Однако в Центральной Азии такие противоречия приобрели еще большее значение в связи с недавней историей царистского колониального господства в регионе. Среднеазиаты быстро интерпретировали любую привилегированность основных интересов сверхпериферии, как репризу русских колониальных взглядов и практики. В частности Абдрахманов прямо выразил эту точку зрения: в дневниковой записи от октября 1930 года он указывает на некоторых европейских членов администрации Киргизской АССР как на «колонизаторов с партийными билетами», когда они пытались сократить финансирование животноводства, преимущественно кыргызскую сферу деятельности7. Этот взгляд на Центральную Азию как на советскую колонию позже стал распространенным в западной литературе, посвященной этого региону. Эмигранты из Советского Союза, как правило, рассматривали советское правление в Центральной Азии как возвращение к царистскому имперскому господству, и западные ученые во время Холодной войны в целом поддерживали это утверждение8.

Фактически, советский колониализм заметно отличался от колониализма своего царистского предшественника. Разница была обусловлена советскими усилиями по политической и экономической интеграции региона в Союз, которые значительно отличались от прежней царистской административной и экономической политики, направленной на сохранение отделения региона от остальной империи. Кроме того, советский колониализм столкнулся с провозглашенными советским режимом целями и задачами: он возник не из-за преднамеренного, циничного обмана со стороны большевистского руководства, а скорее из-за непреднамеренного результата реакции режима на условия на мировом рынке. Как утверждает Оскар Санчес-Сибони в своей статье в этом номере, экономические кризисы 1920-х годов структурировали идеологические дебаты внутри советского руководства и принятой им экономической политики. К 1929 году, когда Абдрахманов написал свое письмо, основные опасения по поводу «принуждения к экспорту» и подавления импорта ограничили выбор политиков в Москве, лишили региональные власти какого-либо влияния на экономические решения и лишили жителей региона доступа к предметам первой необходимости. В Центральной Азии в рамках этой политики первоочередное внимание уделялось производству и поставкам сырья — главным образом хлопка — для улучшения внешнеторгового баланса СССР. Переориентируя региональную экономику для удовлетворения потребностей советской промышленности, советское руководство сделало Центральную Азию экономически зависимой от остальной части СССР ради торговли товарами и продуктами питания, гарантируя, что Центральная Азия не сможет спасти себя от «товарного голода» или других потрясений торговой системы. Кроме того, экономические отношения между Центральной Азией и остальной частью СССР структурировали политическую и культурную жизнь, влияя на повседневное существование жителей региона в гораздо большей степени, чем до 1917 года. Фактически, Центральная Азия из «заморской» колонии, управляемой издалека царистским правительством, превратилась во внутреннюю колонию Советского государства. Таким образом, экономическая интеграция в Советский Союз создала новые, более всесторонне подчиненные отношения между центром и периферией, качественно иные и гораздо более распространенные, чем в царистскую эпоху.





Колониализм и модернизация

За последние 15 лет ученые Центральной Азии высказали целый ряд мнений, обсуждая вопрос о том, можно ли правление Советского Союза в регионе назвать по праву «колониальным». Некоторые историки утверждают, что Советский Союз был колониальной империей, так же как Франция и Великобритания в Африке и Азии9. Несмотря на модернизационную повестку дня, которая стремилась сформировать советское гражданское общество из сотен этнических групп на своей территории, советское правление в Центральной Азии, да и на всем Советском Востоке, повлекло за собой (1) экономическую эксплуатацию ресурсов региона для улучшения метрополии, (2) принуждение коренного населения к соответствию западным культурным нормам в различных областях (одежда, семейная жизнь, гигиена, питание, воспитание детей и т. д.) и (3) систему политического контроля, которая подчиняла коренных жителей Центральной Азии европейским, русскоязычным большевикам. Центральное утверждение, что СССР был колониальной империей на предположении, что этническая разница между европейцами и подчиненными им коренными мусульманами Средней Азии (независимо от освободительной, антиколониальной риторики нового режима) и что большевики, невольно опираясь на опыт царской и вдохновленный западным типом «цивилизаторской миссии», навязали чуждую, западную систему норм и ценностей на порабощенное население10.

Другие ученые оспаривали эту «колониалистскую» точку зрения, утверждая, что советское правление в Центральной Азии представляло собой «активистское, интервенционистское, мобилизационное государство», целью которого была гомогенизация и модернизация общества11. Cоветский режим стремился отменить царистское «правление колониальных различий» (позаимствованный термин Партхи Чаттерджи для определения принципа правления в Британской Индии) и установить равенство между различными народами Российской Империи, включив их в политическую систему на равноправной основе12. Согласно этой точке зрения, советские усилия по изменению социального поведения и культурных норм в Центральной Азии не были основаны в первую очередь на вере в культурное превосходство России и не были уникальными для Советского Союза — они имели поразительное сходство с параллельными усилиями в Турции и Иране в то же время. Наконец, коммунистические чиновники из числа коренных народов Центральной Азии занимали важные посты в своих республиках и всем сердцем участвовали в советской трансформации, опровергая мнение о том, что она была полностью спроектирована посторонними13. В 1920-х и начале 1930-х годов, не только коренные низшие элиты плясали под дудку Москвы; они были динамичными лидерами в своем собственном праве, которые сделали общее с большевиками дело, видя в них союзников в культурной реформе14. Центральное место в этих дебатах занимают роль и последствия советской экономической политики в Центральной Азии — политики, которая имела первостепенное значение в отношениях режима с его азиатской периферией. Большинство ученых сходятся во мнении, что политика Москвы в Центральной Азии служила экономическим интересам центра и ставила Центральную Азию в зависимость от Советского ядра15. Хотя большинство ученых признают экономическую логику советского участия в Центральной Азии, они не связывают ее с социальным и культурным развитием, и до сих пор лишь немногие детально изучили, как эти экономические политики и практики были сформулированы в живом опыте жителей Центральной Азии16.

Советская экономическая политика не была простым совпадением с политическим и культурным развитием региона; скорее, она имела фундаментальную структуру. Например, экономические соображения, такие как доступ к рынку, часто влияли на этническую самоидентификацию в 1920-е годы, как мы видим, например, из ходатайств оседлых земледельцев Ферганской долины о включении в состав Узбекской ССР17. Макроэкономические факторы, такие как отказ Советского Союза от золотого стандарта на внутреннем рынке в 1926 году, послужили катализатором стремления государства увеличить производство хлопка при одновременном сокращении поставок зерна в регион, что привело к лишениям среди регионального населения — как европейского, так и местного — начиная с 1927 года. Строгий контроль Москвы над экономикой также, вероятно, оказал важное влияние на культурную жизнь, поскольку исключение местных кадров из процесса принятия экономических решений направило их энергию на развитие образования, языковую реформу, расширение прав женщин и закрытие религиозных учреждений. Инвестиции государства в производство зерна и хлопка (и фактический отказ от скотоводства), как предполагает Абдрахманов, привели к отчуждению многих кыргызских скотоводов и усилили напряженность между ними и оседлыми земледельцами, которые, как правило, не были этническими кыргызами. Эта экономическая перспектива дополняет обсуждение ранней советской истории и советской национальной политики, демонстрируя, что условные экономические факторы — международные торговые балансы, структура и доступность иностранных кредитов, приоритеты промышленных инвестиций, налогообложение и бюджетная политика — структурировали опыт, перспективы и поведение жителей Центральной Азии в их повседневной жизни в таких разнообразных областях, как этническая идентичность, религиозная практика и гендерные роли.

В данной статье предлагается анализ, который синтезирует оба взгляда на советскую центральную Азию — «колониалистский» и «модернизационный государственнический» — подчеркивая связь между советской экономической политикой, с одной стороны, и кристаллизацией советских идентичностей, с другой. Он предлагает понимание Центральной Азии в качестве внутренней колонии СССР, заимствуя понятие, озвученное Майклом Хехтером в своей работе 1975 года о кельтском национализме на Британских островах. Концепция внутреннего колониализма18 Хехтера выдвигает два основных аргумента. Во-первых, на региональном уровне предлагается, что отсутствие суверенитета у периферийных регионов «способствовало зависимому экономическому развитию, которое ограничивало бы их экономическое благосостояние и угрожало их культурной целостности»19. Этот «экономический аргумент» был центральным в анализе «Советского колониализма», особенно в упомянутой выше исследовании о холодной войне. Второй аргумент Хехтера проявляется на уровне отдельных людей: «отличительная этническая идентичность, независимо от индустриализации, по-прежнему остается актуальной для членов групп, которые являются объектом культурного разделения труда»20. Кроме того, члены таких групп, как правило, идентифицируются и идентифицируют себя на основе этнической принадлежности, а не социального класса. В этой концепции под культурным разделением труда понимается система, которая «отводит отдельным лицам конкретные роли в социальной структуре на основе объективных культурных различий»21. Система, в случае с СССР, была государственно-направленной социалистической экономикой, построенной в 1920-х и 1930-х годах. В советской Средней Азии, культурные различия — главным образом, этнос — стали критериями, по которым работники советских учреждений давали доступ граждан к целому ряду экономических ресурсов и социальных благ, в том числе трудовых, кредитных, а так же к продуктам питания, хозяйственным товарам, образованию и жилью. Таким образом, внутренний колониализм обострил культурные различия между членами доминирующей группы в центре (в данном случае «европейцами» в советском понимании этого термина) и подчиненными культурными группами, населяющими периферию (коренные жители Центральной Азии). В нем также были четко сформулированы различия между центральноазиатскими группами, поскольку членство в титульной национальности Союза или автономной республики часто приносило с собой преференциальный режим в поисках работы, образования или социальных льгот. Культурное разделение труда укрепило развитие культурной самобытности, повысив тем самым важность национальной идентификации. Эта статья утверждает, что Центральная Азия была такой внутренней колонией, и что в результате культурного разделения труда во время «социалистической трансформации» экономики региона его жители быстро приняли новые национальные категории как значимые рецепты идентичности и групповой солидарности.

Я подхожу к этой проблеме через три фазы. В первом разделе я рассмотрю, как экономика Центральной Азии развивалась в 1920-е годы в экспортно-зависимом режиме, который подчинял развитие Центральной Азии промышленным потребностям Европейской России и способствовал неравенству в Центральной Азии между европейцами и коренными жителями Центральной Азии. Затем я изучу политические последствия экономической зависимости, а именно потерю влияния Центральной Азии на экономические дела и политическую систему, которая жестко закрепила роль Центральной Азии в качестве поставщика сырья. Наконец, я исследую, как эта программная экономическая зависимость привела к этническому разделению труда, которое усилило национальную идентификацию среди коренных жителей Центральной Азии. Хотя в статье рассматриваются все центральноазиатские республики, в ней приводятся конкретные примеры, главным образом, из Кыргызстана, небольшой, экономически и демографически разнообразной территории, опыт которой в первые два десятилетия советской власти очень напоминал опыт других республик.



Экономическая зависимость

Важнейшим компонентом внутреннего колониализма является экономическая зависимость. Периферийная экономика развивается в дополнение к экономике промышленно развитого ядра и, таким образом, становится зависимой от рынков за пределами региона. По данным Хехтера, экономика внутренней колонии часто «держится на одном основном экспорте, либо на сельском или сырьевом хозяйстве»22. Соответственно, внешние по отношению к периферии силы, такие как торговая политика метрополии или ценовые колебания на внешних рынках экспортных товаров, в значительной степени определяют развитие транспортных и торговых путей, инвестиционные приоритеты и модели городских населений, миграции и режимов труда. В Советском Союзе реакция Москвы на экономическое давление 1920-х годов привела к политике агрессивного продвижения товарного производства в Центральной Азии любой ценой, тем самым породив степень экономической зависимости, гораздо большую, чем та, которую испытывал регион в царистские времена.

«Единым сырьевым экспортом» центральноазиатских республик был хлопок. Еще до царистского завоевания Туркестан — исторический регион, в состав которого входили территории современного Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и юго-восточные регионы Казахстана — поставлял на российские рынки пряжу и текстиль, а на российские фабрики - сырой хлопок. В первой половине XIX века на эти товары приходилось около двух третей стоимости российского импорта из региона23. После царистского завоевания посевные хлопковые площади быстро расширялись, российские предприниматели и чиновники привозили в регион американские сорта, а царистское правительство защищало промышленность льготными тарифами, налоговыми льготами и транспортными субсидиями.

Высокие рыночные цены на урожай еще больше подстегнули рост производства хлопка. К 1913 году почти пятая часть орошаемых земель в российском Туркестане была засеяна хлопком, и урожай приносил более половины доходов от туркестанского сельскохозяйственного производства. В то время Центральная Азия обеспечивала примерно половину потребностей России в хлопке24. Производство хлопка возросло еще больше с началом Первой Мировой войны, но резко упало после восстания 1916 года25. Насилие и беспорядки последующих лет нарушили ирригацию, истощили или вытеснили рабочую силу Центральной Азии и остановили большую часть торговли с внешним миром. К 1922 году посевные площади хлопчатника сократились до уровня, невиданного с 1880-х годов26.

Несмотря на риторику об освобождении Востока от колониальной эксплуатации, большевистское руководство Москвы и Ташкента никогда всерьез не колебалось в своем намерении восстановить дореволюционную роль Центральной Азии как поставщика товаров. Эта позиция может показаться лицемерной или обманчивой, но она соответствовала прежним высказываниям Ленина и других сторонников наиболее эффективного и рационального использования экономических ресурсов Советского государства27. Это также во многом было связано с горьким опытом экономического краха большевиков во время Гражданской войны. Потеря экономических связей с Украиной, Кавказом и Центральной Азией в 1918 и 1919 годах была почти катастрофической для режима и научила руководство Москвы тому, что эти регионы необходимы для выживания Советского государства, поскольку они снабжали его продовольствием и сырьем28. Более того, большевики считали, что эти экономические связи требуют централизованного контроля над региональными образованиями и их экономикой. В декабре 1922 года Иосиф Сталин сослался на «естественное, исторически сложившееся» разделение труда между регионами бывшей Российской империи как стимул для их объединения под советским знаменем в «единое экономическое целое»29. Хотя некоторые советские лидеры говорили о возможной индустриализации и диверсификации экономики в Центральной Азии в расплывчатых терминах, первым приоритетом было возрождение промышленности в самой России, а это означало восстановление Центральной Азии в качестве поставщика промышленных культур — в основном хлопка — и сырья30. В широком смысле этот сдвиг позволил бы СССР импортировать меньше хлопка (который составлял почти треть стоимости всего импорта в 1923/24 экономическом году) и экспортировать больше текстиля, тем самым улучшая внешнеторговый баланс и зарабатывая твердую валюту для покупки необходимого оборудования31.

Большевистское правительство использовало самые разнообразные методы, чтобы побудить производителей хлопка в Центральной Азии увеличить объемы производства после Гражданской войны, но это стоило больших затрат. Отражая советские рыночные подходы в ходе новой экономической политики (НЭП), усилия по повышению производства хлопка следовали логике стимулов. Между 1922 и 1926 годами правительство установило закупочную цену хлопка сначала в 2,5 раза, а затем в 3,0 раза выше рыночной цены зерна. Крестьяне в Центральной Азии наживались на выгодных ценах, предлагаемых государственными закупочными агентствами и кооперативами32. Посевные хлопковые площади быстро расширялись — от 171,255 соток в 1922 году в 1,412,915 соток в 1926 году — увеличение более чем в восемь раз, что также составляло 80% от показателя 1915 года, показателей дореволюционного хлопкового бума33. Советские государственные органы также предлагали различные формы помощи отдельным хлопководам вроде сельскохозяйственных кредитов, а также субсидии производственным кооперативам, которые предоставляли собой ссуды на семена, сельскохозяйственный инвентарь, вьючных животных и помощь в благоустройстве земель34.

Хотя эта политика позволила увеличить посевные площади, она была очень дорогостоящей, поскольку требовала от советских экономических ведомств обеспечения постоянных поставок зерна из Европейской России и Северного Кавказа для замены зерновых культур, вытеснивших хлопок. Это требование легло дополнительным бременем на советскую экономику, поскольку Москве необходимо было отвлечь зерно от жизненно важных экспортных рынков, тем самым усугубив торговый дефицит государства после 1925 года, когда государство могло себе это позволить меньше всего35. Кроме того, хотя хлопковые посевные площади были расширены, реальное производство не поспевало, урожайность на акр в 1924-26 составил менее 80% от их урожайности до революции, и различные формы помощи, оказываемой государством-спонсором кооперативам и учреждениям, больше не могли ее увеличивать36. Поэтому, в то время как «хлопкизация» могла обеспечить сырьевые ресурсы для реиндустриализации Европейской России, она обошлась дорого для правительства, стремящегося к жесткой бюджетной экономии и зависящего от экспорта зерна.

Центральноазиатский хлопок играл жизненно важную роль в экспортоориентированной экономике середины 1920-х годов. В то время на Центральную Азию (включая Казахстан) приходилось 75% внутренних поставок хлопка в Советский Союз37. Однако одно только внутреннее производство хлопка не могло удовлетворить потребности советской текстильной промышленности, которая была вынуждена импортировать 45% хлопкового волокна, использованного в 1926/27 экономическом году38. Импорт хлопка составил более 15% от стоимости всего импорта между 1924 и 192839. Кроме того, международные цены на хлопок могли сильно колебаться: цены на хлопок в сентябре 1927 года были на 55-60% выше, чем осенью 1926 года40. Высокие цены на импортный хлопок в 1927 году оказались особенно обременительными в свете низких цен, полученных для советского экспорта зерна. В то же время, экономические планировщики намеревались сделать хлопчатобумажную ткань важной экспортной отраслью и источником иностранной валюты для оплаты дальнейшей советской индустриализации. С этой целью стоимость экспорта хлопчатобумажной ткани выросла с 2,7% от стоимости всего экспорта в 1926/27 до 6,5% в 1927/28 годах, что сделало хлопчатобумажную ткань одним из самых ценных экспортных товаров в этом году, который превосходили только нефтепродукты и меха41. Текстильная промышленность могла бы еще больше увеличить объем производства, если бы ей давали хлопок из внутренних источников42. Поэтому, поскольку советское производство хлопка могло увеличиться для удовлетворения потребностей текстильной промышленности, государственные планировщики могли бы сократить расходы на импорт иностранных материалов и увеличить доходы от экспорта хлопчатобумажной ткани.

Поскольку хлопкизация отвлекала излишки зерна, необходимые для экспорта, советские экономические планировщики в конце 1926 года начали искать альтернативы щедрой рыночной системе ценообразования, которая фиксировала цены на хлопок в три раза выше стоимости зерна. Все чаще государство непосредственно участвует в производственно-распределительных сетях, используя принудительные «внерыночные» меры для максимального увеличения их потребления. В ноябре 1926 года новый указ отменил схему закупок 3 к 1 и заменил ее скидками на цены на зерно в хлопководческих районах43. Хотя это уменьшило государственные расходы на тонну закупленного хлопка, это также вызвало массовый рост все еще легальной частной торговли зерном. Частные торговцы не только скупали уцененное зерно в хлопковых районах и продавали его в других местах, но и зерно, поставляемое государственными учреждениями было, как правило, низкого качества (вероятно, оно представляло собой запасы, непригодные для международного экспорта). По данным среднеазиатского экономического совета, качество государственной пшеницы часто было настолько ужасным, что хлопководы отказывались ее покупать, предпочитая платить гораздо более высокие цены за местное зерно (что, конечно же, отнимало землю у хлопководства)44.

Одновременно большевистские власти поспешили реализовать программу земельно-водных реформ в хлопководческих районах Узбекистана, начиная с 1926 года. Очевидной целью программ была отмена «феодализма» в землевладении путем перераспределения пахотных земель помещиков в руки работавших на них земледельцев для организации крестьянских товаропроизводителей в поддерживаемую государством кооперативную торговую сеть. Фактически, это означало ликвидацию частной торговли и негосударственных источников кредитования, что позволило государству взять на себя большую долю общего урожая45. К 1928 году государственные учреждения — прежде всего, Государственный комитет по хлопку - заменили частные источники кредита, капитала, семейных кредитов и инвентаря. Комитет использовал свое монопольное положение для расширения производства хлопка по всей Центральной Азии46. В конечном счете, весной 1930 года с вынужденной коллективизацией, государство смогло значительно увеличить внутренние поставки хлопка и сократить импорт хлопка. Доля импорта хлопка в общем потреблении хлопка снизилась с 41% в 1927/28 экономическом году до 5,2% в 1932 году, хотя общее потребление увеличилось на 15%47. Поэтому полный успех хлопкизации повлек за собой прекращение рыночных механизмов раннего периода НЭПа и принятие принудительных подходов, включая коллективизацию, в рамках первого пятилетнего плана.

Из-за государственных приоритетов в зерновой области жители Центральной Азии, проживающие в хлопководческих районах, испытывали нехватку продовольствия задолго до начала массовой коллективизации в начале 1930 года. Не только сократились поставки зерна, импортируемые в регион, но и в этих районах посевные площади хлопчатника расширились за счет производства зерна. Начиная с лета 1927 года, районы, которые раньше могли прокормить себя, теперь периодически испытывали нехватку продовольствия. Это привело к резкому росту цен и периодическому дефициту зерна, в ответ на что чиновники в хлопководческих районах запретили частную торговлю зерном48. Зерновой кризис зимой 1927-28 гг. урезал поставки зерна из России, усугубив дефицит. Например, в январе 1928 года Узбекистан должен был получить из России 3,8 миллиона пудов (62 244 тонны) зерна, но получил только 40% от этого объема49. К 1929 году государство расширило свою монополию на торговлю, включив в нее большинство предметов домашнего обихода, и нехватка основных товаров в районах хлопководства стала обычным явлением. В Узгене, хлопко- и зернопроизводящем районе на юге Кыргызстана, в августе 1929 года у потребительских кооперативов полностью закончились кожаные изделия, сахар, чай, ткань и шерстяные материалы50. К 1929 году чиновники Объединенного Государственного Политического управления (ОГПУ) предупреждали о повсеместном недовольстве в связи с подавлением частной торговли, высокими ценами на зерно и потребительские товары и относительно низкими ценами, предлагаемыми производителям хлопка51. Поэтому разочарование в хлопкизации и государство-индуцированное обнищание коренных среднеазиатских производителей хлопка возникли даже до начала массовой коллективизации.

Хлопкизация Центральной Азии повлияла не только на хлопководческие районы. Она также изменила экономическую ориентацию других частей региона, с тем чтобы они также были ориентированы на максимизацию производства хлопка. Из-за нехватки продовольствия и сокращения поставок зерна из России после 1927 года Исаак Зеленский и другие европейские большевики начали проводить политику, напоминающую «импортозамещение» на региональном уровне. Не имея возможности получить продовольствие за пределами Центральной Азии, они искали его в тех частях Центральной Азии, которые были непригодны для производства хлопка, таких как Юго-Восточный Казахстан и Северный Кыргызстан. Это соответствовало установленному прецеденту: еще в декабре 1926 года Среднеазиатский экономический совет (СредАзЭкоСо) проводил политику запроса поставок зерна за пределами региона только в том случае, если все поставки из Центральной Азии были исчерпаны52. После зернового кризиса 1927-28 гг. чиновники в Кыргызстане, действуя по приказу Зеленского, начали конфискацию зерна, значительно превышающего отчетные суммы, для того чтобы прокормить хлопководческие районы53. В 1927 году партийные чиновники также скупали (по ценам ниже рыночных) вьючных животных в животноводческих районах54. Позже, принудительные поставки скота были направлены на удовлетворение потребностей в шкурах и мясе55. По мере осуществления первого пятилетнего плана должностные лица постоянно требовали высоких квот на продовольственные товары даже в годы неурожая и гибели скота. Отчасти из-за этого, зерновые и животноводческие — не хлопководческие — районы испытали сильнейший голод 1932-34 годов в Кыргызстане56. Хлопкизация Средней Азии сказалась на всей региональной экономике, так как ради максимально прибыльного хлопка в жертву была принесена продовольственная безопасность.

Советские планировщики организовали не только сельское хозяйство, но и промышленность вокруг переработки сырья, главным образом хлопка, для Советского центра. Советские чиновники калибровали промышленное развитие региона, чтобы максимизировать выпуск сырья. С этой целью промышленные инвестиции в 1920-1930-е годы были сосредоточены главным образом на добыче полезных ископаемых (преимущественно европейская занятость) и увеличении производства хлопка. Строительство предприятий по производству товаров народного потребления (таких как сахар, мука, молочные продукты, алкоголь, сухофрукты) имело второстепенное значение и шло без достаточного финансирования57. Добыча ресурсов даже послужила главной причиной крупнейшего в Центральной Азии инвестиционного проекта 1920-1930-х годов — Туркестано-Сибирской железной дороги, которую Феликс Дзержинский, Алексей Рыков и другие советские лидеры продвигали прежде всего как средство освобождения Советского Союза от зависимости от импорта хлопка58. Другие крупные капиталовложения включали строительство ирригационных сооружений для увеличения посевных площадей хлопчатника и строительство хлопкопрядильных заводов59.

Несмотря на ориентацию промышленного развития Центральной Азии на поставки сырья в европейские регионы СССР, многие партийные лидеры стран Центральной Азии изначально проявляли энтузиазм к промышленному развитию, так как обещали создать местный пролетариат и продвинуть регион, в Советской формулировке, «в сторону социализма, минуя капитализм». Но к концу 1920-х годов они обнаружили, что крупные капитальные проекты и промышленные предприятия нанимали в основном европейских рабочих — часто за пределами Центральной Азии - по их возражениям. Например, на крупнейшем инфраструктурном проекте в Центральной Азии — Турксибе — казахи составляли лишь 20% рабочей силы в период его строительства в конце 1920-х годов и были заняты на самых низкоквалифицированных должностях, к ужасу Турарара Рыскулова, одного из самых выдающихся жителей Центральной Азии в Советском правительстве60. При работе на таких проектах развития, жители Центральной Азии, как правило, выполняли только самые неквалифицированные задачи, такие как рытье, и работали на се��онной или временной основе61. Поэтому большинство жителей Центральной Азии, работавших в промышленности, не воспринимали себя в качестве квалифицированных рабочих в новом сталинском рабочем классе. Поскольку хлопок считался чрезвычайно важным, Кремль игнорировал опасения Центральной Азии по поводу любого другого вопроса промышленной политики62. Следовательно, подавляющее большинство коренного населения оставалось за пределами зарождающейся индустриализации Центральной Азии. Единственным исключением из этой тенденции были казахи, которые в середине 1930-х годов присоединились к промышленной рабочей силе в большом количестве не по собственному выбору, а потому, что голод 1932-34 годов заставил их отказаться от выпаса скота и мигрировать в промышленные центры для выживания63.

Независимо от намерений и усилий советского правительства и Коммунистической партии, Центральная Азия тогда демонстрировала важные характеристики колониальной экономики в своей ориентации: ее роль в Советском порядке заключалась в поставках сырья по ценам ниже мировых в интересах промышленного развития в Центральной России и советской торговли. Такое развитие событий имело четкое экономическое обоснование. Не имея сырьевой базы в колониях за рубежом, Советское государство создало таковую на родине, интенсифицировав производство хлопка и установив европейское регулирование после 1929 года. Кроме того, в то время как царистское правительство разрешало коренным народам регулировать торговлю и коммерцию и владеть ею, советские институты господствовали почти во всех аспектах экономической жизни. Ограничения на частную экономическую деятельность оттеснило частную торговлю и рынок из рук среднеазиатов (подчиненную группу) и поместило их под контроль экономических органов, в которых господствовали европейские чиновники (в основном русскоговорящие). Земельно-водные реформы 1926-28 гг. и репрессии состоятельных землевладельцев ликвидировали частные источники сельскохозяйственного кредита, поставив почти все сельскохозяйственные финансы под контроль государственных органов. В равной или большей степени, чем в европейских колониальных владениях в Африке и Азии, советское руководство структурировало экономику Центральной Азии, чтобы служить далекой метрополии, даже проводя политику, такую как коренизация (в оригинале «индигенизация» прим.пер., обсуждается ниже), которая направлена на преодоление колониального наследия в регионе64. Хлопок был главным товаром региона до начала Второй мировой войны, но были и другие — включая шерсть, кожу и (позже) уголь, нефть, природный газ, бокситы, уран и табак - все товары для советской промышленности за пределами региона. То, что требовалось советской промышленности, Центральная Азия должна была поставлять с минимальными затратами для международного торгового баланса и всесоюзного бюджета.



Политическая зависимость

Экономическая зависимость Центральной Азии фактически подорвала политические цели центральноазиатских коммунистов, таких как Юсуп Абдрахманов. Регион, конечно, оставался колонией и до революции, когда он был производителем хлопка и другой сельскохозяйственной продукции для рынков Имперской России. В той мере, в какой большевики унаследовали экономическую инфраструктуру, созданную в царский период, неудивительно, что, когда-то прочно контролируя регион, они тоже будут ориентировать экономику Центральной Азии на товарное производство. В то же время большевистское руководство с самого начала своего правления взяло на себя обязательство по деколонизации политической повестки дня, которая продвигала интересы ранее угнетенных групп меньшинств и обещала им определенную степень автономии и признания в новом советском порядке. Тысячи молодых среднеазиатов примкнули к советскому знамени во время Гражданской войны из-за антиколониальной идеологии большевиков. Эти «национал-коммунисты» видели в большевистском режиме союзников не только в свержении Туркестанского царского правительства и его протекторатов в Бухаре и Хиве; они также смотрели на них как на партнеров в модернизации центральноазиатского общества65. Только через несколько лет большинство из них осознало, что экономическая зависимость от советского ядра подрывает очевидные цели большевиков в области деколонизации.

Мы уже видели, как советское руководство в Москве сознательно превратило регион в важного поставщика сырья для улучшения внешнеторгового баланса СССР. Это фактически отняло у властей национальных республик принятие экономических решений и относило их к перекрывающимся юрисдикциям всесоюзных или панрегиональных экономических органов (таких, как государственный плановый комитет [Госплан], Центральноазиатский экономический совет и центральноазиатское водное управление). Для Центральной Азии интеграция в советскую экономику повлекла за собой подчинение местных потребностей Всесоюзным, что столкнулось с предполагаемой программой деколонизации, вызвав возмущение наиболее видных лидеров коренных народов. В 1926 году, Ганихан Хамутханов, представитель Узбекистана в Центрально-Азиатском экономическом совете, возмутился контролем совета производства зерновых в Узбекистане, объявив, что права для регулирования внутреннего рынка зерна «являются неотъемлемой частью суверенитета Узбекской ССР»66. В 1927 году Махмуд Тумаилов, туркменский чиновник, публично осудил экономический совет за то, что тот лишил национальные республики их экономической автономии, и тем самым озвучил частные настроения многих других туркменских коммунистов67. Европейский руководитель казахской партийной организации Филипп Голощекин и его союзники осудили и заключили в тюрьму 44 выдающихся казахских интеллектуала в конце 1928 года, когда они выступили против их планов насильственного расселения кочевников и содействия выращиванию зерна в казахской степи68. К 1929 году, как указывается в письме Абдрахманова, императивы советской экономической системы практически полностью уничтожили надежды коренных жителей Центральной Азии на контролирование своей экономической судьбы.

Неспособность лидеров Центральной Азии влиять на происходящие вокруг них экономические изменения стала одной из главных мотиваций антисоветского инакомыслия среди коренных коммунистов Центральной Азии. Со временем многие почувствовали, что (в формулировке Адриенны Эдгар) к ним относятся как к «коммунистам второго ранга»69. В Кыргызстане эта напряженность разразилась скандалом в 1925 году, когда группа из тридцати кыргызских чиновников подписала письмо, протестуя против их исключения европейским руководством из любого реального процесса принятия решений. Среди требований о многочисленном найме коренного населения и административной автономии подписавшие соглашение требовали также землю, техническую помощь и сельскохозяйственные субсидии для местных кыргызских земледельцев и скотоводов70. Осуждение туркменским коммунистом Тумаиловым неспособности партии осуществлять национальную политику вызвало бурю негодования в партийной прессе и привело к тому, что сам Тумаилов был изгнан из партии71. В Казахстане союзники Голощекина изгнали из партии видного казахского коммуниста и просветителя Смагула Садвокасова, который сомневался, что большевистский стиль социализма был даже применим к кочевым казахским скотоводам. Как и ожидалось, после свержения Садвокасова оппозиция катастрофической политике Голощекина фактически исчезла72. Расследуя эти скандалы, Москва признала, что европейские большевики иногда плохо относились к своим центральноазиатским коллегам. Но по вопросу реальной экономической политики партия не потерпит инакомыслия. В кыргызском и туркменском делах вышестоящие партийные органы в Ташкенте и Москве выносили выговор или выгоняли из партии недобросовестных членов (после того, как называли их «буржуазными националистами»), понижая их в должности или увольняя одновременно со своих должностей в государственном аппарате. Жесткие меры по дисциплине несогласных граждан и членов партии вряд ли были уникальны для Центральной Азии, но в региональном контексте они не могли не напомнить многим центральноазиатским коммунистам о царистских временах, когда Европейский колониальный аппарат энергично подавлял местное сопротивление налогам, крестьянской внутренней миграции, конфискации земель и трудовой повинности73.

Культурное разделение труда

Советская экономическая зависимость в Центральной Азии имела важные социальные и политические последствия. В сочетании с политической маргинализацией центральноазиатских элит это привело к культурному разделению труда, которое является ключевой чертой, отличающей внутреннюю колонию от периферийного региона74. В частности, ориентация экономики и подчиненность коренного населения способствовали развитию профессиональной специализации по этническому или культурному признаку по мере развития советской индустриализации, и эта экономическая специализация укрепляла национальную самобытность. Профессиональная специализация возникает в тех случаях, когда представители различных этнических групп следуют различным карьерным траекториям и занимаются различной трудовой деятельностью либо из-за прямой предвзятости, либо, чаще в Советском случае, из-за отличий в доступе к советским образовательным, финансовым и административным ресурсам75. В Центральной Азии в межвоенные годы государственная экономическая политика даже поощряла профессиональную специализацию по национальностям. Продвижение в новых секторах социалистической экономики - тяжелой промышленности, транспорте, образовании и медицине — было, несомненно, возможно для жителей Центральной Азии. Однако это требовало знания русского языка и соблюдения европейских стандартов поведения и деятельности, что осложняло вхождение жителей Центральной Азии в эти сектора в 1930-е годы, поскольку подчеркивалась коренизация76. В то же время новая советская экономика направляла среднеазиатов на низкооплачиваемые, низкоквалифицированные профессии в производстве продуктов питания и сельскохозяйственных товаров, которые были почти полностью под опекой государства к началу 1930-х годов. Центрально-Азиатский рынок труда, поэтому, развит в двух направлениях: одно, с более высокообразованной, высокооплачиваемой рабочей силой, где преобладает русскоязычные и европейские народы, и другое, с более низкими доходами, необразованной рабочей силой, где были более распространены коренные жители Средней Азии.

В рамках рабочих профессий деятельность распределялась по этническому признаку. На основе данных переписи 1939 года Терри Мартин продемонстрировал, как коренизация увеличила вхождение восточных национальностей, включая жителей Центральной Азии, в сектор белых воротничков в конце 1920-х и 1930-х годах. Однако оставались расхождения в распределении титульной национальности: коренные жители Средней Азии и другие представители восточных национальностей, как правило, занимали видные руководящие посты (часто с небольшой реальной ответственностью) или неквалифицированные рабочие места (уборщицы, охранники, извозчики, и так далее), в то время как технический персонал — имевший специальное образование, такой как агрономы, инженеры, бухгалтеры, экономисты, врачи — состоял почти исключительно из европейцев77. Кроме того, Мартин определяет «технический/культурный раскол»: жители Центральной Азии (и другие представители восточных национальностей) были гораздо более склонны выбирать культурные или образовательные профессии (журналисты, музыканты, учителя, пропагандисты), чем идти в технические области, требующие специального образования78. Результатом этой профессиональной специализации стало назначение русскоязычных европейцев на важные должности в тех областях, которые были наиболее существенными для советских экономических целей, и, по обратную сторону, низведение жителей Центральной Азии до вспомогательных профессий, которые были в большей степени периферийными для советских экономических целей.

В промышленности и сельском хозяйстве занятость сократилась по этническому признаку, что свидетельствует о явной предвзятости в пользу европейских кадров в наиболее передовых секторах, требующих технической экспертизы. Следовательно, коренные жители Центральной Азии имели гораздо меньше шансов работать в промышленности и гораздо больше шансов работать в сельском хозяйстве, чем их европейские коллеги. Например, по данным переписи 1939 года, в Кыргызстане, представители титульной национальности составляли 52,1% от общего числа трудоспособного населения и преобладали в сельском хозяйстве (где кыргызы составляли 69.2% от сельскохозяйственной рабочей силы), однако уступали на рынке занятости в пяти крупнейших республиканских промышленных секторах: металлообработка (14,9%), горнодобывающая промышленность (20,2%), пищевая промышленность (18,1%), строительство (14,5%), транспорт (23,%)79. Аналогичные тенденции наблюдались и в других республиках, за редкими исключениями в Казахстане80. В Узбекистане, согласно той же переписи, узбеки составляли 64,8% от общей численности рабочей силы и 78,6% от численности сельскохозяйственных рабочих, но были недопредставлены в металлообработке (25,5%), транспорте (49,5%), строительстве (30,7%) и текстильном производстве (где они составляли 50,4% рабочей силы, в основном работая в небольших мастерских, а не на крупных фабриках)81. В Туркменистане на долю туркменов приходится 56,7% рабочей силы и 81,4% работников в сельском хозяйстве, но только 13,9% работников в металлургии, 29,4% транспортных работников, 22,3% работников пищевой промышленности и 18,7% строителей82.

Кроме того, жители Центральной Азии, которые могли работать в промышленных секторах, часто выполняли работу, требующую меньшей подготовки и образования. Например, по данным 1939 года, описанным выше для Киргизской ССР, 14,9% работников металлургии были кыргызами, 90% из которых (1632 из 1818) были отнесены к категории «кузнецы и молотобойцы», рабочие места, которые требовали сравнительно небольшого образования или подготовки с большей вероятностью были более кустарными занятиями, чем те, которые были тесно связаны с новой социалистической экономикой. В то же время Кыргызстан составлял очень небольшую долю работников в технологически продвинутых профессиях, которые требовали серьезной подготовки, таких как токари (2,2%), слесари (1,9%), монтёры и электромонтёры (3,4%) и механики (4,5%)83. Кроме того, кыргызы, которые нашли работу в современной промышленности, часто выполняли черную или второстепенную работу, как и в государственных учреждениях. Например, в 1933 году партийные инспекторы указывали на кооператив «Интергельпо» и Зеленский кожевенный завод во Фрунзе за то, что они поручали местным рабочим выполнять «вспомогательные, низкоквалифицированные работы» вместо того, чтобы обучать их84. В 1937 году кыргызский чиновник из партийного комитета республики назвал нескольких европейских менеджеров Кызылкийского угольного разреза «вредителями» за несправедливое увольнение кыргызских подмастерьев и удержание немногих среднеазиатских рабочих под своей властью на низком уровне — на низкооплачиваемых, низкоквалифицированных должностях — при продвижении менее опытных европейских рабочих85. Свидетельства широко распространенной дискриминации носят фрагментарный характер, а это означает, что предвзятое отношение было распространенным на центральноазиатских промышленных предприятиях на протяжении 1930-х годов. Кроме того, должностными лицами Центральной Азии, скорее всего, занижены проевропейским уклоном после волны разоблачений и преследований многих ведущих среднеазиатских коммунистов в 193386. Таким образом, хотя промышленное развитие привело некоторых центральноазиатских рабочих к промышленному труду, их число было невелико, а участие оставалось незначительным.

Даже в сельском хозяйстве, где жители Центральной Азии составляли большинство рабочей силы в каждой республике, они преобладали только в тех профессиях, где требовался минимум опыта и знаний. В Кыргызстане, по данным переписи 1939 года, кыргызы составляли 69,2% работников в сельском хозяйстве, особенно в животноводстве, где они составляли 79,3% от всех «скотоводов и пастухов». Этнические кыргызы даже занимали значительный процент руководящих должностей, таких как заведующие товарными фермами, (67,8%) и руководители полевых бригад (72,9%). В то же время, однако, сельскохозяйственные профессии, требующие многолетнего формального образования, имели гораздо более низкий процент кыргызов: они составляли небольшое меньшинство агрономов (10,1%), ветеринаров (14,7%) и геодезистов (0,5%). Даже профессии, требующие всего лишь нескольких недель обучения, имели относительно небольшое число титульной национальности, например трактористы (35,%) и комбайнеры (25,7%)87. Как и в промышленности, доказательства широко распространенной предвзятости в отношении жителей Центральной Азии в более развитых секторах сельскохозяйственной экономики являются фрагментарными, но тем не менее убедительными. Например, партийные инспекции часто отмечали даже после 1934 года, что директора европейских совхозов часто не обучали своих местных рабочих или проявляли к ним откровенную враждебность88. Особенно после антинационалистической реакции 1933 года, коренизация получила гораздо более низкий приоритет, чем достижение производственных целей. Несмотря на четкую политику, направленную на интеграцию жителей Центральной Азии в квалифицированную рабочую силу, социалистическое сельское хозяйство оставило подавляющее большинство жителей Центральной Азии за пределами наиболее квалифицированных профессий как из-за прямой предвзятости европейских кадров, так и из-за необходимости выполнения плана.

На протяжении 1930-х годов стремительная социалистическая трансформация экономики Центральной Азии создала двухуровневую рабочую силу в сельском хозяйстве, промышленности и государственной службе и усилила культурное разделение труда. Такое культурное разделение труда в новой социалистической экономике, вероятно, усилило идентификацию жителей Центральной Азии с приписываемой им национальной идентичностью. Хотя центральноазиатские политические и культурные элиты уже сформировали национальную идентичность после создания национальных территорий, опыт хлопкизации и первый пятилетний план привнесли понятие национальности в трудовую жизнь простых советских граждан. Как и экономики центральноазиатской периферии и советского ядра, национальные идентичности коренного и европейского населения развивались взаимодополняюще. В этой связи Хехтер пишет: «Актеры классифицируют себя и других в соответствии с диапазоном ролей, который каждый способен играть»89. Этнические маркеры — внешний вид, язык, культурные обычаи, вроде религиозных обрядов, — характеризуют обе группы, выступая в качестве видимых сигналов для той роли, которую будет играть любой человек или группа. «Такие видимые сигналы позволяют осуществлять межгрупповое взаимодействие, обязательно предполагающее определенную общность определений со стороны взаимодействующих партнеров»90. По этой причине, в Центральной Азии идентификация с определенной национальностью является средством определения собственного статуса, поскольку национальность является ключевым критерием при определении доступа к социальным услугам и экономическим возможностям. Кроме того, категория служила средством конструирования солидарностей как среди представителей русскоязычной основной культуры, так и среди представителей периферийных среднеазиатских культур.

Советское государство установило категорию национальности в 1920-х годах, где ранее религиозная, родственная или местная принадлежность служила наиболее заметными культурными маркерами в Центральной Азии91. Но в то время как агенты советского государства и центральноазиатские элиты формулировали национальности через территориальное размежевание, этнографическое определение и лингвистическую кодификацию, эти категории требовали интеграции в повседневные практики, чтобы проникнуть в сознание большинства жителей Центральной Азии. Проведение переписи само по себе не могло привить чувство собственной национальности. Переписчики сообщили о значительных трудностях с получением ответов на вопрос «какова ваша национальность?» по переписи 1926 года, так как ответы жителей Центральной Азии и других национальных меньшинств часто не соответствовали официальному списку 188 национальностей (народностей)92. Распространение внутренних паспортов, начиная с 1932 года, также не обязательно означало, что население Центральной Азии примет национальность в качестве основной части своей собственной самоидентификации. Идентификация центральных азиатов с национальной группой развивалась вместо этого на основе их повседневного опыта в экономике, теперь посвященной «строительству социализма». Национальность, появившаяся в регионе в начале-середине 1920-х годов, приобрела значение для жителей Центральной Азии в течение последующего десятилетия не только благодаря советскому пограничному производству, культурной пропаганде и паспортизации. Национальность стала решающей для Центральной Азии, поскольку, как советские граждане, они использовали национальные категории в отношениях с государственными учреждениями, поскольку таковые применялись для получения семейных кредитов, в организованном коллективном труде, или давали возможности для получения образования, переезда в новые жилища и поиска работы. Использование национальных категорий стало необходимым, поскольку советская индустриализация в 1930-х годах повлекла за собой массовую трансформацию сельского хозяйства и промышленности Центральной Азии. Таким образом, советская экономическая интеграция способствовала национальной самоидентификации: вовлекая жителей региона, отводя им место в трудовой структуре, основанной на культурных особенностях, она создавала потребность в новых национальных идентичностях, возникших в 1920-е годы.



Вывод

Радикальные изменения, которые претерпело центральноазиатское общество в межвоенные годы, были не просто «старым вином в новых бутылках» или возвращением к колониальному господству этнических русских. Скорее, эти изменения породили новый вид подчинения России, что во многом было обусловлено реакцией советского руководства на глобальное экономическое давление 1920-х годов. Поскольку советскому руководству было необходимо сделать торговый баланс более благоприятным и способствовать промышленному развитию, оно обратилось к Центральной Азии, бывшей царской колонии, ради поставок сырья и сокращения импорта хлопка. Экономика региона отошла от самодостаточности и экономической зависимости от небольшого количества сырьевых товаров к стимулированию развития советской промышленности в других частях Советского Союза. Эта экономическая трансформация лишила местных чиновников, особенно коренных жителей Центральной Азии, контроля над своими экономическими делами, что привело к политической напряженности между центральными, региональными и местными властями. В этой борьбе среднеазиатские противники Москвы проиграли, а советское руководство к концу 1930-х годов успешно поставило на их место податливых чиновников. Экономические изменения в регионе также создали новое культурное разделение труда, которое отражало различия между европейцами и жителями Центральной Азии в доступе к образовательным и административным ресурсам. Поэтому реакция советского руководства на давление со стороны мирового рынка (главным образом, неблагоприятный торговый баланс и отсутствие доступа к кредитам) и развитие тяжелой промышленности превратили Центральную Азию во внутреннюю колонию.





1 Ранее Абдрахманов использовал антиколониальную риторику для содействия экономическому развитию Кыргызстана. В 1927 году он заявил, что план советского железнодорожного комиссариата по обходу Киргизии при строительстве Туркестан-Сибирской железной дороги (Турксиб) превратит республику в «колонию» и почти преуспел в перенаправлении Турксиба через Северный Кыргызстан. См. Matthew Payne, Stalin’s Railroad: Turksib and the Building of Socialism (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001), 35—36.

2 Юсуп Абдрахманов, 1916. Дневники. Письма к Сталину (Бишкек: Кыргызстан, 1991), 213.

3 Там же, 214. Хотя он не упоминает об этом в письме, Абдрахманов, возможно, был вынужден потребовать статус союзной республики в связи с превращением Таджикистана из АССР в союзную республику месяцом ранее.

4 Там же.

5 «Советский Восток» здесь употребляется в отношении нерусских районой на Кавказе, средней и нижней Волге, Средней Азии и Сибири. Термин «восточные национальности» относится к нерусским жителям этих регионов. Более подробное объяснение этих терминов, используемых в Советском Союзе в межвоенные годы, см .: Terry Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923—1939 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001), 126—29.

6 Несколько недавних историков советской национальной политики подробно изучили это противоречие, в том числе там же, 129-32; Francine Hirsch, Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005), chap. 2; Peter Blitstein, «Stalin’s Nations: Soviet Nationality Policy between Planning and Primordialism, 1936—1953» (Ph.D. diss., University of California, Berkeley, 1999); and Yuri Slezkine, «The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism» Slavic Review 53, 2 (1994): 414—52. Подробный взгляд на эту проблему в центральноазиатском контексте см. Adrienne Edgar, Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004), 13.

7 Абдрахманов, 1916, 111. Советские чиновники обычно использовали термин «европеец» для обозначения россиян, украинцев, немцев, евреев, поляков, латышей и других людей из европейских частей Советского Союза, которые жили в Центральной Азии. Часто некоренные татары также считались «европейцами» в терминологии местных и некоренных жителей. В этой статье используется термин в соответствии с советским использованием.

8 Перспективу эмиграции см. Baymirza Hayit, Turkestan im XX. Jahrhundert (Darmstadt: C. W. Leske, 1957) и Mustapha Chokaiev, «Turkestan and the Soviet Regime» Journal of the Royal Central Asian Society 18 (1931): 403—20. Работы, опубликованные во время холодной войны, которые поддерживали утверждение о том, что Центральная Азия является советской колонией, включают в себя M. Holdsworth, «Soviet Central Asia, 1917—1940» Soviet Studies 3, 3 (1952): 258—77; Olaf Kirkpatrick Caroe, Soviet Empire: The Turks of Central Asia and Stalinism (London: Macmillan, 1953); и Edward Allworth, ed., Central Asia: A Century of Russian Rule (New York: Columbia, 1967). Заметным исключением из этого общего взгляда является Alec Nove, The Soviet Middle East: A Communist Model for Development (New York: Praeger, 1967).

9 Paula Michaels, Curative Powers: Medicine and Empire in Stalin’s Central Asia (Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2003), 4—7. Некоторые политологи также приняли эту перспективу в последних работах; см. Tom Everett-Heath, ed., Central Asia: Aspects of Transition (London:RoutledgeCurzon, 2003), i; and Kathleen Collins, Clan Politics and Regime Transformation in Central Asia (New York: Cambridge University Press, 2006), 65—67. Douglas Northrop имеет несколько более тонкую точку зрения, в которой признается, что Советский Союз, хотя и сопоставим с западными державами, был, тем не менее, другой формой империи (Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia [Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004], 21—24).

10 О российской и советской «цивилизаторской миссии» см. Jorg Baberowski, «Auf der Suche nach Eindeutigkeit: Kolonialismus und zivilisatorische Mission im Zarenreich und in der Sowjetunion» Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas 47, 4 (1999): 482—503.

11 Это формулировка встречается у Адеба Халида в «‘Backwardness’ and the Quest for Civilization: Early Soviet Central Asia in Comparative Perspective» Slavic Review 65, 2 (2006): 232. См. также Christian Teichmann, «Canals, Cotton, and the Limits of De-Colonization in Soviet Uzbekistan, 1924—1941» Central Asian Survey 26, 4 (2007): 499—519; и Marianne Kamp, The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism (Seattle: University of Washington Press, 2006), 4, 9-10.

12 Для объяснения термина «правление колониальных различий» см. Partha Chatterjee, The Nation and Its Fragments: Colonial and Post-Colonial Histories (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993), 16-27. О «колониальных различиях», как это проявлялось в царской Центральной Азии, см. Jeff Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, 1865—1923 (Bloomington: Indiana University Press, 2007); Daniel Brower, Turkestan and the Fate of the Russian Empire (London: RoutledgeCurzon, 2003); и Alexander Morrison, Russian Rule in Samarkand, 1868—1910: A Comparison with British India (Oxford: Oxford University Press, 2008).

13 Хотя, конечно, обращение Абдрахманова к Сталину показывает, как лидеры Центральной Азии никогда не имели желаемого контроля над государственной политикой.

14 Среди наиболее известных представителей центральноазиатских народов, которые сотрудничали с руководством большевиков в 1920-х и 1930-х годах, были Санджар Асфендиаров, Файзулла Ходжаев и Абдурауф Фитрат, которые были сторонниками дореволюционного движения джадидов мусульманских модернизаторов. Об этом движении и его влиянии на советское центральноазиатское руководство в 1920-х и 1930-х годах см. Adeeb Khalid, The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia (Berkeley: University of California Press, 1998); и Roger D. Kangas, “Faizulla Khodzhaev: National Communism in Bukhara and Soviet Uzbekistan, 1896—1938” (Ph.D. diss., Indiana University, 1992).

15 Действительно, некоторые предлагают периферийный экономический статус Центральной Азии как краеугольный камень аргумента западных ученых о том, что советская власть в Центральной Азии была колониальной. Как пишет Паула Майклс, «в основе сложной национальной политики советского государства лежит стремление экономически эксплуатировать периферию, это общая черта всех империй» (Curative Powers, 7). Адеб Халид также признает, что экономические отношения между Средней Азией и Советским Союзом - это «где колониальный аргумент наиболее лёгок» («‘Backwardness’ and the Quest for Civilization», 232, п. 3). Для интересного обсуждения западной историографии о советском колониализме см. Кристиан Тейхман, «Колониализм как личный опыт: большевики Средней Азии, 1920-1941 гг» в Трактория в сегодня: Россыпь историко-биографических артефактов. К юбилею профессора И. В. Нарского, изд. О. С. Нагорная, О. Г. Никонова, Ю. Хмелевская (Челябинск: Энциклопедия, 2009), 249-71.

16 Единственным исключением является обсуждение Мэтью Пейн о неудачной попытке Советского Союза «подделать коренной пролетариат» на Турксибе в конце 1920-х годов (Stalins Railroad, особенно глава 5). О роли экономической политики в борьбе с восстаниями 1929-30 в Кыргызстане см. Бенджамин Benjamin H. Loring, «Rural Dynamics and Peasant Resistance in Southern Kyrgyzstan, 1929-1930» Cahiers du monde russe 49, 1 (2008): 183-210.

17 Hirsch, Empire of Nations, 168—69; Arne Haugen, The Establishment of National Republics in Soviet Central Asia (New York: Palgrave Macmillan, 2003), 188—94; Benjamin H. Loring, «Building Socialism in Kyrgyzstan: Nation-Making, Rural Development, and Social Change, 1921—1932» (Ph.D. diss., Brandeis University, 2008), 101—8.

18 Michael Hechter, Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1999). Хотя социологи разработали концепцию внутреннего колониализма, главным образом, для описания центрально-периферийных отношений в капиталистических странах, несколько исследований применили этот термин к Советскому Союзу. Элвин У. Гулднер использует его в «Stalinism: A Study of Internal Colonialism» (Telos, no. 34 [Winter 1978]: 5—49). Однако Гулднер понимает внутренний колониализм иначе, чем Хехтер, как детерриториализированный феномен принудительного неравного обмена между ядром рабочего класса и сельской аграрной периферией. Линн Виола использует этот термин таким же образом при описании сельской местности как внутренней колонии для советского государства (The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements [Oxford: Oxford University Press, 2007], esp. 185—88). Несколько авторов охарактеризовали отношения между Москвой и нерусскими союзными республиками в послевоенную эпоху как форму «внутреннего колониализма»: см., например, Immanuel Wallerstein, “The Two Modes of Ethnic Consciousness: Soviet Central Asia in Transition?” в The Nationality Question in Soviet Central Asia, ed. Edward Allworth (New York: Praeger, 1973), 168—75; и Colin W. Mettam and Stephen Wyn Williams, «Internal Colonialism and Cultural Divisions of Labour in the Soviet Republic of Estonia» Nations and Nationalism 4, 3 (1998): 363—88. Меттам и Уильямс явно используют структуру Хехтера. Грэм Смит использует много элементов этой структуры в своем анализе, но предпочитает термин «федеральный колониализм» для описания советского дела (Planned Development in the Socialist World [Cambridge: Cambridge University Press, 1989], chap. 5).

19 Hechter, Internal Colonialism, xiv.

20 Там же, xv..

21 Там же, 39.

22 Там же, 33.

23 Richard A. Pierce, Russian Central Asia, 1867—1917: A Study in Colonial Rule (Berkeley: University of California Press, 1960), 163-65.

24 Там же, 166.

25 Восстание 1916 года было восстанием среднеазиатов против политики царской воинской повинности и посягательства европейских поселенцев на кочевые земли, особенно в современном Казахстане и Кыргызстане. В результате конфликта тысячи европейских поселенцев и сотни тысяч коренных жителей Центральной Азии погибли в результате насилия, голода и давлений в 1916 и 1917 годах. Многие другие уехали, часто бежали в Китай и другие соседние страны. См. Edward D. Sokol, The Revolt of 1916 in Russian Central Asia (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1954); Jorn Happel, Nomadische Lebenswelten und Zarische Politik: Der Aufstand in Zentralasien 1916 (Stuttgart: Franz Steiner, 2010).

26 Alexander Garland Park, Bolshevism in Turkestan, 1917—1927 (New York: Columbia University Press, 1957), 257-58.

27 Там же, 263. Для примера в 1918, см. В.Ленин «Набросок плана научно-технических работ» в Полном собрании сочинений, пятое издание (Москва: государственное издательство политической мысли, 1967), 26: 228-29.

28 Park, Bolshevism, 260.

29 Там же, 263.

30 Там же, 264; Sahadeo, Russian Colonial Society, 215. У этой точки зрения были противники. В июне 1920 года Я.Э. Рудзутак возражал против возвращения Центральной Азии к этой роли и вместо этого выступал за индустриализацию региона, но эти предложения широко игнорировались европейскими большевиками, руководившими советской администрацией в Туркестане (Sahadeo, Russian Colonial Society, 226).

31 Импорт хлопка составлял 32,7% от стоимости всего импорта в 1923/24 году. Импорт машин для промышленности и транспорта составил лишь 12,4% в этом году. Цифры из Michael Repplier Dohan, «Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and Soviet Industrialization Strategy» (Ph.D. diss., Massachusetts Institute of Technology, 1969), 632.

32 Park, Bolshevism, 314—15.

33 Рассчитано там же, 300, 318.

34 Там же, chap. 7. Хотя некоторые усилия по оказанию помощи начались в 1921-1922 годах, они достигли значительной доли среднеазиатских производителей хлопка только во время реформ земли и воды 1926-1928 годов.

35 Статья Oscar Sanchez-Sibony на этом форуме описывает, как советская зависимость от экспорта зерна ограничивала индустриализацию страны в конце 1920-х годов.

36 Урожайность между 1924 and 1926 колебалась от 176 пудов хлопкового пуха за акр до 239 пудов, тогда как в 1915 году этот показатель составлял 297 пудов (Park, Bolshevism, 317—18).

37 R. W. Davies, The Socialist Offensive: The Collectivization of Soviet Agriculture, 1929—1930 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1980), 19.

38 Dohan, «Soviet Foreign Trade» 538.

39 Фактические цифры составили 32,7% в 1923/24, 18,5% в 1924/25, 15,6% в 1925/26, 18,5% в 1926/27 и 16,3% в 1927/28. К другим ценным импортам относятся шерсть (7,1% в 1926/27 году) и необработанная кожа (5,4%), которые также поступали в больших количествах из Центральной Азии (там же, 632).

40 Цена на американские усредненные 7/8 дюймов выросла с 13-14 центов за пуд в марте 1927 года до 20-22 центов за пуд в сентябре того же года (там же, 395).

41 Там же, 626—27. Это пропорциональное увеличение произошло частично в результате соответствующего сокращения экспорта зерна. По словам Дохана, экспорт зерна составил 26,7% от стоимости всего экспорта в 1926/27-м экономическом году, но только в 5,1% в 1927/28 году. Санчес-Сибони в другом месте в этом вопросе утверждает, что этот катастрофический спад побудил Сталина объявить победную левую оппозиционную экономическую платформу в 1928 году.

42 Michael R. Dohan, «The Economic Origins of Soviet Autarky 1927/28–1934» Slavic Review 35, 4 (1976): 605.

43 Loring, «Rural Dynamics» 186–88.

44 Там же.

45 Loring, «Building Socialism» 220-22. Хотя изначально урожайность хлопка снижалась, поскольку вынужденное перераспределение земель и запасов разрушало более крупные и более эффективные фермы, государство смогло обеспечить расширение производства хлопка через производственные и торговые кооперативы, от которых зависели все крестьяне в хлопковых районах, тем самым увеличив общее снабжение. Эту тенденцию в Кыргызстане см. там же, 222.

46 Loring, «Rural Dynamics» 187–88.

47 Dohan, «Soviet Foreign Trade» 586.

48 Ошский кантон в Кыргызстане был одним из районов, который перестал быть чистым производителем зерна, и стал чистым потребителем в течение позднего НЭПа и, следовательно, периодически испытывал нехватку продовольствия. В августе 1927 года исполнительный комитет Ошского кантона запретил частную торговлю зерном. See Ошский областной государственный архив (ООГА) f. 1, op. 1, d. 111, l. 28 («Протокол № 9 заседания фракции ошского кантисполкома» 14 августа 1927).

49 Moshe Lewin, Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization (London: Allen and Unwin, 1968), 216.

50 Центральный государственный архив политической документации Кыргызской Республики (ЦГА ПД КР) f. 10, op. 2, d. 377, ll. 50—50 ob. (к Двинову, 12 августа 1929).

51 См. e.g., ЦГА ПД КР f. 7, op. 1, d. 246, ll. 26—27 (Хохлов, «Состояние хлебного рынка» 20 апреля 1929).

52 ООГА f. 1, op. 1, d. 84, ll. 73—74 (Президиум СредАзЭкоСо, «Выписка из протокола №13» 15/16 ноября 1926).

53 ЦГА ПД КР f. 10, op. 1, d. 155, l. 3 (Исполбюро Киргизского обкома, «Протокол № 22» 13 мая 1928).

54 ЦГА ПД КР f. 10, op. 1, d. 130, ll. 65—74 («План-заготовки рабочего скота для землеустраиваемого населения южных кантонов в 1927—1928 году» 1927).

55 К 1933 году поголовье скота Кыргызстана и Казахстана упало, соответственно, на 22 и 16% от их уровней 1929 года, что в значительной степени обусловлено неконтролируемыми изьятиями государственными органами. Для сравнения, в 1933 году Советский Союз в целом имел половину крупного рогатого скота и свиней и одну треть овец от показателей 1928 года. См. Niccolo Pianciola, «Famine in the Steppe: The Collectivization of Agriculture and the Kazak Herdsmen, 1928—1934» перев. Susan Finnel, Cahiers du monde russe 45, 1/2 (2004): 165—67.

56 Loring, “Building Socialism” 333. Самые гористые территории Кыргызстана производили хлопок только в относительно небольшой части Ферганской долины. Большая часть территории Кыргызстана, и поэтому большая часть его сельскохозяйственных рабочих, была посвящена животноводству и / или выращиванию сельскохозяйственных культур, кроме хлопка. Обзор различных сельскохозяйственных зон Кыргызстана см. И. И. Ибраимов, Борьба парторганизации Киргизии за подготовку условий сплошной коллективизации сельского хозяйства, 1926-1930 гг. (Фрунзе: Издание Кыргызстан, 1967), 20-23.

57 В Кыргызстане инвестиции в потребительские товары были значительно ниже целевых показателей до конца 1930-х годов. Однако добыча угля оставалась первоочередной задачей и получила обещанное финансирование. См. Джениш Джунушалиев, «Время созидания и трагедии»: 20-30-е годы XX в. (Фрунзе: Илим, 2003), 168-84.

58 Payne, Stalins Railroad, 18-19.

59 Дискуссия о строительстве канала см. Teichmann, «Canals, Cotton, and the Limits of De-Colonization» 509-13.

60 Payne, Stalins Railroad, 232-41.

61 Там же.

62 Кристиан Тейхман рассказывает, как первый секретарь ЦК Компартии Акмал Икрамов попытался обсудить промышленное развитие с Серго Орджоникидзе, тогдашним наркоматом тяжелой промышленности, и был сердито выгнан («Canals, Cotton, and the Limits of De-Colonization», 507).

63 Payne, Stalin’s Railroad, 241; Isabelle Ohayon, La sedentarisation des Kazakhs dans lURSS de Staline: Collectivisation et changement social (1928—1945) (Paris: Maisonneuve et Larose, 2006), 299-302.

64 В отличие от советской политики британцы сознательно ориентировали экономику северной Нигерии на экспорт хлопка и арахиса в 1920-х годах. См. Moses E. Ochonu, Colonial Meltdown: Northern Nigeria in the Great Depression (Athens: Ohio University Press, 2009).

65 О напряженности между преимущественно европейскими большевиками и мусульманскими национал-коммунистами см. Alexandre Bennigsen, Muslim National Communism in the Soviet Union: A Revolutionary Strategy for the Colonial World (Chicago: University of Chicago Press, 1980).

66 ООГА f. 1, op. 1, d. 88, l. 84 (Президиум СредАзЭкоСо, «Выписка из протокола №13» 15/16 ноябрь 1926).

67 Edgar, Tribal Nation, 116.

68 Ohayon, La Sedentarisation des Kazakhs, 119—20.

69 Edgar, Tribal Nation, 115.

70 Loring, “Building Socialism,” 117—30.

71 Edgar, Tribal Nation, 115—18.

72 Ohayon, La Sedentarisation des Kazakhs, 122—24.

73 Хотя советские официальные лица широко использовали термин «буржуазный национализм» в осуждении своих нерусских противников во всем союзе, это не всегда имело место. В своей статье для этого форума Эндрю Слоин описывает использование обвинений в «троцкизме», чтобы опровергнуть оппонентов советской индустриальной политики в Белоруссии.

74 Hechter, Internal Colonialism, 349.

75 Примеры расистского уклона, препятствующие профессиональному продвижению на Турксиб, см. Payne, Stalins Railroad, 137-52. Для дифференциального доступа к сельскохозяйственным кредитам см. Loring, «Building Socialism», 207-8. Это был именно этот тип дифференцированного доступа к услугам и экономической поддержке, который Абдрахманов опротестовал в своем письме Сталину.

76 William Fierman, Language Planning and National Development: The Uzbek Experience (Berlin: Mouton de Gruyter, 1991), 193—210; Bhavna Dave, Kazakhstan: Ethnicity, Language, and Power (London: Routledge, 2007), 50—70.

77 Мартин называет это «дырой в середине» (Affirmative Action Empire, 140–42).

78 Там же, 380–87.

79 Шайыркул Батырбаева, «Демографическое развитие Кыргызстана в 20-50 годы XX-ого века» (Doc. diss., Национальная академия наук Кыргызской Республики, 2004), 339. Батырбаева делает расчеты из «Российских государственных архивов». 1562, op. 336, d. 265, 11. 49-53.

80 Казахстан, где насильственная седентиризация и голод 1932-33 гг. заставили большое количество кочевых пастухов войти в число промышленной рабочей силы, представляет собой исключение из общего правила.

81 RGAE f. 1562, op. 336, d. 262, ll. 66–71 («Всесоюзная перепись населения 1939 года: основные итоги, Узбекская ССР»).

82 Там же d. 261, ll. 48-52 («Всесоюзная перепись населения 1939 года: основные итоги, Туркменская ССР»).

83 Там же. d. 265, l. 52 («Всесоюзная перепись населения 1939 года: основные итоги, Киргизская ССР»).

84 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ) f. 121, op. 2, d. 357, ll. 87—87 ob. (Письмо о голоде, 2 Октября 1933).

85 ЦГА ПД КР f. 10, op. 2, d. 674, ll. 21—26 ob. (Уразбай Бектенов, «Обследование управления подсоб. предприятия рудоуправления» 24 Январь 1937).

86 Руководство партии в Москве понизило в должности, очистило или даже арестовало нескольких откровенных коммунистов Центральной Азии, включая Абдрахманова, по сфабрикованным обвинениям в саботаже зерновых изъятий после дела Николая Скрипника 1933 года в Украинской ССР. Разумеется, последствия этого дела не ограничивались Центральной Азией: нерусские коммунисты по всему СССР боялись высказывать «национальные» претензии из-за страха быть обвиненными в «правых отклонениях» или «местном национализме». На этой и последующих вырождении “коренизации”, см. Martin, Affirmative Action Empire, 356-62.

87 RGAE f. 1562, op. 336, d. 265, ll. 50–52.

88 Для примера, смотри ЦГА ПД КР f. 10, op. 2, d. 1146, ll. 19—23 (С. Ельцов, «Докладная записка о положении в совхозе имени Баумана» 13 Октября 1936).

89 Hechter, Internal Colonialism, 40.

90 Там же.

91 John S. Schoeberlein-Engel, «Identity in Central Asia: Construction and Contention in the Conceptions of ‘Özbek,’ ‘Tâjik,’ ‘Muslim,’ ‘Samarqandi,’ and Other Groups» (Ph.D. diss., Harvard University, 1994), 19–26.

92 Hirsch, Empire of Nations, 128—31.

February 14, 2019
by @postcap
0
9

Michael Roberts - Финансиализация или прибыльность?


Финансиализация, как и неолиберализм, является модным словом среди левых и неортодоксальных экономистов. Оно распространено в левых научных конференциях и кругах как тема, которая предположительно объясняет кризисы, а также является причиной растущего неравенства в современных капиталистических экономиках, особенно за последние 40 лет. Последнее проявление этой гипотезы о финансировании исходит от Грейса Блейкли, британского левого экономиста, которая, похоже, становится медиа-звездой в Великобритании. В недавней статье она представила предложения от школы финансиализации.

Но что означает термин «финансиализация» для нашего понимания противоречий современного капитализма? Он чем-то ценен? Я так не думаю. Он дает очень мало понимания; или употребляется теоретически и эмпирически неверно.

Широкое определение в основном цитируемое школой финансиализации была впервые предложено Джеральдом Эпштейном. Определение Эпштейна было таким «финансиализация означает повышение роли финансовых мотивов, финансовых рынков, финансовых субъектов и финансовых институтов в функционировании внутренней и международной экономики». Как видно, это почти очевидные вещи, наблюдаемые в развитии современного, зрелого капитализма в 20 веке.

Но, как говорит Эпштейн: «некоторые авторы используют термин «финансиализация» для обозначения господства «акционерной стоимости» как способа корпоративного управления; некоторые используют его для обозначения растущего доминирования финансовых систем на рынке капитала над банковскими финансовыми системами; некоторые следуют примеру Гильфердинга и используют термин «финансиализация» для обозначения растущей политической и экономической мощи определенной классовой группировки, класса рантье; для некоторых финансиализация представляет собой взрыв финансового трейдинга с множеством новых финансовых инструментов; наконец, для Криппнер (которая впервые использовала термин) речь идет о модели накопления, при которой получение прибыли происходит через финансовые каналы, а не через торговлю и товарное производство».

Содержание финансиализации в этих терминах дает понять немного больше, особенно подход Криппнер. Определение Греты Криппнер выводит нас за рамки теории накопления Маркса и заводит на новую территорию, где прибыль может быть получена не из эксплуатации труда, а из других источников. Финансы - это новый и доминирующий эксплуататор, а не капитал как таковой. Таким образом, отныне финансы - реальный враг, а не капитализм как таковой. А нестабильность и спекулятивный характер финансового капитала является реальной причиной кризисов капитализма, а не какого-либо падения прибыльности производства товаров и услуг, как утверждает закон прибыльности Маркса.

Как говорит Ставрос Маврудеас в своем новом отличном документе (393982858-QMUL-2018-Financialisation-London), «гипотеза о финансиализации» считает, что «денежный капитал становится полностью независимым от производительного капитала (поскольку он может непосредственно эксплуатировать труд за счет ростовщичества) и перестраивает другие фракции капитала в соответствии со своими прерогативами». И если «финансовая прибыль не является подразделением прибавочной стоимости, то... теория прибавочной стоимости становится, по меньшей мере, маргинализированной. Следовательно, прибыльность (основное отличие марксистского экономического анализа от неоклассической и кейнсианской школ экономики) теряет свою центральную роль, и интерес отделился от нее (т.е. от прибыли – МР)».

Маврудеас продолжает - финансиализации действительно посткейнсианская тема, «основанная на теории классов, унаследованных от Кейнса, что дихотомизирует капиталистов на разные классы: промышленники и финансисты». Посткейнсианцы - это якобы «радикальные» последователи Кейнса из традиции кейнсианских марксистов Джоан Робинсон и Мишель Калеки, которые отвергают теорию стоимости Маркса, основанную на эксплуатации труда и законе тенденции нормы прибыли к падению. Вместо этого, они вооружены теорией распределения: кризисы являются результатом либо слишком низкой зарплаты (обусловленные зарплатой), либо слишком низкой прибыли (обусловленные прибылью). Кризисы в неолиберальный период, начиная с 1980-х годов, «обусловлены заработной платой». Увеличенный («чрезмерно»?) долг был механизмом компенсации низкой заработной платы, но лишь вызвал финансовый крах и усугубил его позднее. Прибыльность тут ни при чем.

Как объясняет Маврудеас, гипотеза гласит, что «появление неолиберализма в 1980-х годах радикально изменило капитализм. Либерализация и особенно финансовая либерализация привела к финансиализации (поскольку финансы не поддаются регуляции и охватывают весь мир). Это вызвало огромный рост финансового рычага и финансовой прибыли, но за счет растущей нестабильности. Данные тенденции привело к чисто финансовому кризису 2008 года».

Связь долга с посткейнсианской теорией распределения по поводу кризисов следует из теорий Хаймана Минского, радикального кейнсианского экономиста 1980-х годов, о том, что финансовый сектор по своей природе нестабилен, потому что «финансовая система, необходимая для капиталистической жизнеспособности и энергии, которая переводит предпринимательский животный дух в эффективные инвестиции спроса, содержит потенциал для беглого расширения, подпитываемого инвестиционным бумом». Современный последователь Минского, Стив Кин, говорит об этом так: «капитализм по своей сути ущербен, он подвержен подъемам, кризисам и депрессиям. Эта нестабильность, на мой взгляд, обусловлена характеристиками, которыми должна обладать финансовая система, чтобы соответствовать полномасштабному капитализму». Блейкли также внимательно следит за анализом Мински-Калеки и предлагает его как улучшение или современную ревизию Маркса.

Многие из школы финансиализации перешли к утверждению, что «финансиализация» создала новый источник прибыли (вторичной эксплуатации), эксплуатации не труда, но посредством выдавливания денег из рабочих и производительных капиталистов за счет финансовой комиссии, сборов и процентов («ростовщичество»). Я утверждал во многих постах, что это не позиция Маркса.

Посткейнсианские авторы и сторонники финансиализации, такие как Дж. В. Мэйсон, ссылаются на работу ведущих экономистов, таких как Миан и Сиаф, чтобы поддержать идею о том, что современные капиталистические кризисы являются результатом растущего неравенства, чрезмерного долга домашних хозяйств, что оба фактора ведут к финансовой нестабильности, но не имеют ничего общего с несостоятельной прибыльностью в производительных инвестициях. Миан и Сиаф опубликовали книгу под названием «Дом долга», названную «официальным» представителем кейнсианской политики Ларри Саммерсом лучшей книгой столетия! В нем авторы утверждают, что «рецессии не неизбежны – они не являются таинственными актами природы, которые мы должны принять. Вместо этого рецессии являются продуктом финансовой системы, которая способствует чрезмерному росту задолженности домашних хозяйств».

Для меня финансиализация - это гипотеза, которая смотрит только на поверхностные явления финансового краха и приходит к выводу, что Великая рецессия была результатом финансового безрассудства нерегулируемых банков или «финансовой паники». Маркс признавал роль кредитных и финансовых спекуляций. Но для него финансовые инвестиции были противодействующим фактором для тенденции нормы прибыли к падению в капиталистическом накоплении. Кредит необходим, чтобы смазать колеса капиталистической торговли, но когда прибыль от эксплуатации труда начинает падать, кредит превращается в долг, который невозможно погасить или обслужить. Это то, что школа финансиализации не может объяснить: почему и когда кредит превращается в чрезмерную задолженность?

UNCTAD является исследовательским учреждением ООН, специализирующимся на тенденциях в области торговли и инвестиций. Оно опубликовало доклад о переходе от инвестиций в производственных активах к финансовым, написанный ведущими посткейнсианскими экономистами. В нем было обнаружено, что компании использовали больше своей прибыли для покупки акций или выплаты дивидендов акционерам, и поэтому доступных производственных инвестиций становилось меньше. Но опять же, это не говорит нам, почему это начало происходить только с 1980-х годов.

В текущем выпуске Real World Economics Review, онлайн-журнала, в котором превалирует посткейнсианский анализ и школа «финансиализации», Джон Болдер рассматривает связь между «производственным и финансовым использованием кредита»: «до начала 1980-х годов кредит использовался главным образом для финансирования производства товаров и услуг. Рост кредитования в период с 1945 по 1980 год был тесно связан с ростом доходов. Полученные доходы затем использовались для амортизации и в конечном итоге погашения задолженности. Такой подход представляет собой здоровое использование долга; он увеличивал доходы и привел к незначительной финансовой нестабильности». Но в 1980-е годы, «создание кредита смещается в сторону сделок с активами (например, недвижимость, акции, облигации и т. д.). Этот переход был также обусловлен рекордно высокими (двузначными) процентными ставками в начале 80-х годов и относительно низкой доходностью производственного капитала с поправкой на риск».

«Финансиализация» может быть словом для описания этого развития. Но обратите внимание, что Болдер признает, что именно падение прибыльности («низкая доходность производственного капитала с поправкой на риск») в производственных инвестициях и рост процентных расходов привели к тому, что Маркс назвал бы инвестициями в фиктивный капитал. Но это не значит, что финансовый капитал сейчас является решающим фактором в кризисах или спадах. Это также не означает, что Великая рецессия была просто финансовым кризисом или «моментом Минского» (отсылка к тезису Хаймана Минского о том, что кризисы являются результатом исключительно «финансовой нестабильности»). Кризисы всегда проявляются в виде денежной паники или финансового краха, потому что капитализм - это денежная экономика. Но это только симптом основной причины кризисов, а именно неспособности заработать достаточно денег!

Гульельмо Карчеди, в своем превосходном, но часто игнорируемом «После кризиса» констатирует «основной момент состоит в том, что финансовые кризисы вызваны сокращением производственной базы экономики. Таким образом, наступает момент, когда в финансовом и спекулятивном секторах должна произойти внезапная и массовая дефляция. Хотя и выглядит так, что кризис был создан в этих отраслях, первопричина кроется в производственной сфере и сопутствующем падение нормы прибыли конкретно в этой сфере».

Несмотря на все заявления школы финансиализации, эмпирических данных просто нет. Например, Миан и Суфи считают, что Великая рецессия была вызвана спадом потребления. Это традиционный кейнсианский взгляд. Но Великая рецессия и последующее слабое восстановление были не результатом сокращения потребления, а падением инвестиций (см. мой пост).

Изменение потребления и инвестиций за год до начала спада.


Недавно Бен Бернанке, бывший глава Федеральной Резервной Системы США во время большого кредитного бума начала 2000-х годов, возродил свою версию «финансиализации» как причины кризисов. Для него кризисы являются результатом «финансовой паники» - то есть люди просто теряют голову и паникуют, продавая и требуя выплаты своих кредитов совершенно непредсказуемым образом («хотя паника была, конечно, не экзогенным событием, ее сроки и масштабы были в значительной степени непредсказуемыми, результатом различных структурных и психологических факторов»). В своем последнем ответе Бернанке эмпирически рассматривает любую связь между «финансовыми переменными», такими как стоимость кредита и «реальной экономической деятельностью». Он приходит к выводу, что «эмпирическая часть этой статьи показала, что финансовая паника 2007-2009 годов, включая бегство по оптовому финансированию и отступление от секьюритизированного кредита, была очень разрушительной для реальной экономики и, вероятно, была главной причиной того, что рецессия была настолько необычно глубокой».

Но когда мы смотрим на предоставленные доказательства, Бернанке вынужден признать, что «балансовые факторы (т. е. изменения в задолженности и т. д.) не прогнозируют экономическое развитие в моей установке». Иными словами, его выводы не подкреплены его собственными эмпирическими результатами. «Возможно, как балансы домашних хозяйств, так и банковские балансы эволюционируют слишком медленно и (сравнительно) плавно, с тем чтобы их последствия можно было отразить в анализе, представленном в настоящем документе».

И все же есть много доказательств марксистской позиции, что именно крах прибыльности и прибылей в производственных секторах является необходимой основой для спада в «реальной» экономике. Все основные кризисы в капитализме произошли после падения прибыльности (особенно в производственных секторах), а затем краха прибыли (промышленные прибыли в 1870-х и 1930-х годах и финансовые прибыли в начале Великой рецессии). Заработная плата не падала ни в одном из этих спадов, пока те не начались.

В одной из глав нашей новой книги «Мир в кризисе» Г. Карчеди представляет убедительную эмпирическую поддержку закона прибыльности Маркса, показывающую связь между финансовым и производственным секторами в капиталистических кризисах. С начала 1980-х годов стратеги капитала пытались обратить вспять достигнутую тогда низкую прибыльность. Она частично выросла благодаря ряду крупных спадов (1980, 1982, 1991, 2001 и др.), но также восстановилась (в некоторой степени) благодаря так называемым неолиберальным мерам, таким как приватизация, прекращение профсоюзных прав, сокращение вмешательства правительства и пенсий и т.д.

Но была еще одна противодействющая тенденция: переключатель капитала в непродуктивные финансовые секторы. «Столкнувшись с падением прибыльности в производственной сфере, капитал переходит от низкой прибыльности в производственных секторах к высокой прибыльности в финансовых (т. е. непродуктивных) секторах. Но прибыль в этих секторах фиктивна, она есть только в бухгалтерских книгах. Она становятся реальной прибылью только тогда, когда обналичиваются. Когда это происходит, прибыль, доступная производственным секторам, уменьшается. Чем больше капиталов пытаются реализовать более высокие нормы прибыли, переходя в непроизводительные сектора, тем больше трудностей обнаруживается в производственных секторах. Эта контртенденция - движение капитала в финансовый и спекулятивный секторы и, следовательно, более высокие показатели прибыли в этих секторах — не могут сдерживать тенденцию, то есть падение нормы прибыли в производственных секторах».

Финансовая прибыль требовала увеличения доли реальной прибыли на протяжении всего периода после Второй мировой войны. «Рост фиктивной прибыли вызывает взрывной рост глобального долга за счет выпуска долговых инструментов (например, облигации) и большего количества долговых инструментов по сравнению с предыдущим разом. Результатом является гора взаимосвязанных долгов. ...Но долг подразумевает его погашение. Когда этого не происходит, возникают финансовые кризисы. Этот огромный рост долга в различных его формах является субстратом спекулятивного пузыря и финансовых кризисов, в том числе и следующего. Так как это контртенденция, то она способна только временно преодолеть основную тенденцию. Рост нормы прибыли за счет фиктивных прибылей соответствует своему пределу: повторяющиеся финансовые кризисы и кризисы, которые они катализируют в производственных секторах».

Карчеди считает, что «финансовые кризисы появляются из-за невозможности погасить долги тогда, когда относительный рост падает как для финансовых, так и для реальных прибылей». Действительно, в 2000 и 2008 годах впервые финансовая прибыль упала больше, чем реальная.

Процент спада в финансовых прибылях и реальных прибылях.


Карчеди приходит к выводу, что «считается, что если финансовый кризис предшествует экономическому кризису, то первый определяет второй, и наоборот. Но дело не в этом. Вопрос в том, предшествуют ли финансовые кризисы снижению производства стоимости и прибавочной стоимости... ухудшение состояния производственного сектора в докризисные годы, таким образом, является общей причиной как финансовых, так и нефинансовых кризисов. Если у них есть общая причина, не имеет значения, предшествует ли одно другому или наоборот. Дело в том, что (ухудшение состояния) производственного сектора определяет (кризисы в) финансовом секторе».

Отвергая закон стоимости Маркса и закон прибыльности, посткейнсианская школа «финансиализации» делает выбор в пользу идеи, что распределение между прибылью и зарплатой, растущее неравенство и долг, и, прежде всего, неотъемлемая нестабильность финансов все вместе вызывают кризисы. На самом деле, иронично, что эти радикальные последователи Кейнса смотрят на господство финансов как на новую форму (или стадию) накопления капитала, потому что Кейнс думал, что капитализм в конечном итоге превратится в общество досуга с «эвтаназией рантье», то есть финансист исчезнет. Именно Маркс предсказал рост финансов наряду с ростом централизации и концентрации капитала.

Неприятие изменений в прибылях и прибыльности как причина кризисов в движимой прибылью экономике может быть только идеологическим. Это, безусловно, приводит к выработке политических рецептов, которые далеко не заменяют капиталистический способ производства. Если вы думаете, что финансовый капитал - это проблема, а капитализм - нет, тогда ваши решения не будут достаточными.

В книге Эпштейна предлагаются различные политические рецепты для борьбы со злом «чрезмерной финансиализации». Грэбель (Глава 15) хочет «налоги на внутренние активы и валютные операции - так называемые налоги Кейнса и Тобина – резервные требования к притоку капитала (так называемые чилийские правила), валютные ограничения и так называемые «растяжки» и «лежачие полицейские», которые представляют собой системы раннего предупреждения в сочетании с временной политикой, направленной на замедление чрезмерного притока и/или оттока капитала».

Поллин считает, что «облагая налогом излишки финансирования и направляя доходы надлежащим образом, правительства могут помочь восстановить государственные услуги и инвестиции, которые в противном случае, являются одними из первых и самых серьезных жертв финансиализации». Это не более радикально, чем политические рецепты Джозефа Стиглица, «прогрессивного» лауреата Нобелевской премии, который сказал: «Я не левый, я экономист срединного пути».

Самое главное, что если «финансиализация» не является причиной, то такие реформы финансов не будут работать в прекращении растущего неравенства или регулярных и повторяющихся спадов в экономике. Школа финансиализации должна помнить одну из своих икон, Джоан Робинсон, однажды она сказала - «любое правительство, у которого были и власть, и воля, чтобы исправить основные недостатки капиталистической системы, будет иметь волю и власть, чтобы полностью отменить ее».

Оригинал

December 13, 2018
by @postcap
0
15

Michael Roberts - Мировая торговля и империализм

Появился новый набор данных о мировой торговле, который рассматривает изменения в экспорте и импорте во всем мире, начиная с 1800 года и начала современного промышленного капитализма. Два автора, Джованни Федерико и Антонио Тена-Юнгито, представили ряд работ о тенденциях, обнаруженных в данных.

Их основные выводы заключаются в том, что торговля росла очень быстро в «долгом 19-м веке» от Ватерлоо до Первой мировой войны, оправилась от военного шока в 1920-х годах и рухнула примерно на треть во время Великой Депрессии. Она росла с головокружительной скоростью в золотой век 1950-х и 1960-х годов и после замедления из-за нефтяного кризиса снова росла с 1970-х до начала Великой рецессии в 2007 году. Влияние последней на рост торговли является огромным, но почти незначительным по сравнению с совместным воздействием двух мировых войн и Великой Депрессии. «Однако последствия могут стать все более и более сопоставимыми, если нынешний застой в торговле продолжится».

Данные показывают, что было два основных периода, если угодно, «глобализации». Первый приходится на 1830-1870 годы, когда отношение экспорта к ВВП, показатель открытости в торговле, возрос. Второй - с середины 1970-х по 2007 год - период Великой «глобализации» 20-го века. Согласно данным, нынешний уровень открытости торговли беспрецедентен в истории. Отношение экспорта к ВВП на пике 2007 года было существенно выше, чем в 1913 году.

Кроме того, было два периода застоя или спада в расширении мировой торговли: во время депрессии конца 19-го века до начала Первой мировой войны, а затем в 1930-х годах Великой Депрессии. Действительно, «открытость рухнула во время Великой Депрессии, вернувшись на уровень середины 19 века».

Сейчас мы находимся в очередном спаде глобализации и торговли. «Начиная с 2007 года, очевидно, неугомонный рост мировой торговли остановился, а открытость мировой экономики стагнирует или даже снижается. Недавняя перспектива торговой войны способствует пессимизму в будущем. Некоторые намекают на повторение Великой Депрессии», - заключают авторы.

Как и следовало ожидать, рост промышленного капитализма во всем мире означал, что доля сельскохозяйственной и сырьевой продукции в общем объеме экспорта сократилась как для развитых капиталистических (империалистических) стран, так и (что интересно) для периферийных (колониальных) экономик. Доля первичных продуктов упала с примерно 65% в 1820-х годах до чуть выше 55% накануне Первой мировой войны, с ускорением тенденции около 1860 года (по мере распространения индустриализации).

Большим изменением стал переход Америки из сельскохозяйственного экспортера в промышленного гиганта в 20 веке. Продолжающийся рост торговли промышленными товарами и услугами в условиях глобализации конца 20-го века, в свою очередь, был обусловлена превращением Китая из бедной сельскохозяйственной крестьянской экономики в промышленную (и все более высокотехнологичную) мастерскую мира.

Доля первичной продукции в экспорте, основной ряд, 1820-1938


Данные в целом подтверждают, что мое собственное исследование глобализации и империализма, что я недавно представил.

Норма прибыли в США, глобализация и империалистическое соперничество


Я утверждаю, что глобализация и рост торговли являются реакцией капитализма на падение прибыльности, а затем на депрессию в предыдущем периоде. Глобализация торговли и капитала начиналась всякий раз, когда прибыльность капитала падала в империалистических центрах.

Между 1832 и 1848 годами прибыльность капитала в крупных экономиках упала; после чего произошло расширение глобализации для повышения прибыльности (1850-70). Однако новое падение прибыльности привело к первой депрессии конца XIX века (1870-1890 гг.), во время которой возрос протекционизм и сократились потоки капитала. С восстановлением экономики после 1890 года, империалистическое соперничество усилилось, что привело к Великой войне 1914-18 годов.

Снова после поражений различных трудовых конфликтов после 1945 года в Европе, Японии и колониальных территориях капитализм вступил в новый «золотой век» относительно быстрого роста и роста прибыльности. Глобализация торговли (снижение тарифов и протекционизм) и капитала (экономика, опирающаяся на доллар, и международные учреждения) возродилась, пока в 1970-х годах прибыльность вновь не начала падать. В 1970-е годы произошло ослабление либерализации торговли и потоков капитала. Однако с 1980-х годов капитализм стал свидетелем нового расширения глобализации торговли и капитала с целью восстановления прибыльности.

Начало XXI века положило конец этой волне глобализации. Прибыльность в крупнейших империалистических экономиках достигла пика в начале 2000-х годов, и после короткого всплеска кредитования до 2007 года они вступили в Великую рецессию, за которой последовала новая долгая депрессия. Как и в конце 19 века, это положило конец глобализации. В настоящее время рост мировой торговли не опережает рост мирового производства или даже замедляется.

Таким образом, фактор, противодействующий низкой прибыльности экспорта, торговли и кредитования, исчез. Это угрожает гегемонии американского империализма, уже находящегося в относительном упадке перед новыми амбициозными державами, такими как Китай, Индия и Россия. Теперь, когда президент США Трамп пытается вернуть США на место лидера международной торговли, возобновление соперничества угрожает развязать крупные конфликты в следующем десятилетии или около того.

Оригинал

December 13, 2018
by @postcap
0
7

Революционная стратегия и тактика в полемике Ленина и Розы Люксембург II часть

II

Империалистические войны и национальные войны

 

Ошибочное положение Розы Люксембург по вопросу о «праве наций на самоопределение», которое мы проиллюстрировали в нашей предыдущей статье[1], по тем же причинам привело к ошибке оценки со стороны исторической возможности национально-освободительных войн во времена империализма. И здесь же ее постоянное и более чем обоснованное беспокойство о том, чтобы оставаться слева от социал-демократического оппортунизма, в этом случае в сочетании с неспособностью вырваться из идеологической сети лицемерного центризма Каутского, не позволила ей увидеть правильное марксистское решение.

Чтобы четко выделить проблему и условия ленинских дебатов, а также новые полемические ответы, мы должны вспомнить классические тезисы марксизма по этому вопросу, поскольку они были восстановлены Лениным в его брошюре 1915 года «Социализм и война», в попытке разгадать запутанные мотивы различных тенденций немецкой социал-демократии; только таким образом можно выделить как сильные стороны, так и серьезные пределы анализа и тактики «люксембургианских» левых по отношению к войнам вообще и национальным войнам, в частности.

 

1. Правильный марксистский способ постановки проблемы (отношение РСДРП к войне)

4 августа 1914 года Второй Интернационал окончательно выродился. Официальное признание священного союза большинством национальных секций, приостановление классовой борьбы во время войны, голосование за военные бюджеты, партийная пресса на службе шовинистической пропаганды, ликвидация за один день («день», который, как мы увидим, растянулся на длительное время в Германии, как и в других местах) многих лет антимилитаристской пропаганды и самых решительных резолюций национальных и международных конгрессов. Карл Легин, Леон Жуо, руководители профсоюзных организаций и парламентских фракций различных социалистических партий показали лицо самого позорного отрицания, которое только видело интернациональное рабочее движение: Марсель Семба и Жюль Гед вошли во французское правительство, Эмиль Вандервельде, постоянный секретарь Международного социалистического бюро, стал министром бельгийского короля, а немецкая парламентская фракция вся как один проголосовала за военные кредиты и таким образом проявила свою полную преданность своей буржуазии. В печально известной речи на похоронах Жореса 4 августа Жуо заявил:

«Мы не хотели войны; кровожадные деспоты, которые ее развязали, будут наказаны. Императоры Германии и Австрии, помещики России, которые, из ненависти к демократии, жаждали войны, мы обязуемся озвучить конец вашего режима. (...) Мы станем солдатами свободы»[2].

В тот же день Гуго Гаазе вторил в Рейхстаге:

«Мы стоим перед неумолимым фактом войны. Опасность вторжения угрожает нам. Мы не должны решать быть за или против войны; это необходимое средство для защиты страны. За наш народ и за его свободное будущее, на карту поставлено многое, если не все, если победит русский деспотизм (...). Речь идет об отражении этой опасности, обеспечении цивилизации и независимости нашей собственной страны. Мы делаем то, о чем всегда говорили: не бросаем нашу страну в час опасности»[3].

Сам Каутский, величайший авторитет Второго Интернационала, вскоре оправдал в своем журнале «Neue Zeit» всеобщее присоединение к национальной обороне:

«Если, несмотря на все усилия социал-демократии, разразится война, каждый народ должен защищаться. Это приводит к тому, что социал-демократия всех наций несет ту же самую обязанность участвовать в национальной обороне, никто не может ее в чем-либо упрекнуть (...). В любом национальном государстве пролетариат должен посвятить всю свою энергию обеспечению неприкосновенности независимости и национальной территории».[4]

Таким образом, было достаточно двадцати четырех часов, чтобы полностью перевернуть политические обязательства, данные социалистическим движением в Штутгарте в 1907 году, повторно поднятые в Копенгагене в 1910 году и, наконец, закрепленные собранием в Базеле в 1912 году! Резолюция Штутгарта была обязанностью социалистов:

«В случае, если война все-таки разразится, социалисты обязаны вмешаться для скорейшего ее прекращения, и всемерно использовать вызванный войной экономический и политический кризис, чтобы поднять народ (Zur Aufrütterlung des Volkes) и тем самым ускорить падение капиталистического господства»[5].

В столкновении с этой беспрецедентной катастрофой, очень мало голосов претендовало на линию пролетарского интернационализма против социал-патриотизма, охватившего всех. Несколько бойцов, оставшихся на позициях революционного марксизма[6], посчитались немыми, слабыми из-за своего крошечного числа...

Именно в этом историческом контексте, в этой ситуации всеобщего разврата, что были применены  сверхчеловеческие усилия Ленина для объединения против течения, на подлинно интернационалистических основах, нескольких элементов, свободных от повсеместного социал-шовинистического гравитационного поля. Почти три года Ленин неустанно осуждал империалистический характер войны, шовинистические позиции партий Второго Интернационала, абстрактный и примирительный пацифизм каутскианского центра; Ленин стремился объединить бойцов авангарда всех стран на основе принципов революционного пораженчества и восстановления Интернационала. Для этого, прежде всего, надо было отмежеваться от промежуточных неустойчивых элементов, идущих на компромиссы с отщепенцами социал-патриотизма; необходимо было возобновить, восстановить, развить и популяризировать главные тезисы неопозоренного марксизма, в том числе в вопросе характера современных войн и отношения к ним. Именно в этой перспективе нужно понимать страницы, брошюры, манифесты, работы в годы эмиграции в Швейцарии, конференции в Берне, Лозанне, Женеве и Цюрихе, позиции, защищенные в Циммервальде (сентябрь 1915 года) и в Кинтале (весна 1916 г.), перед Женской социалистической международной конференцией в Берне и дебаты по поводу Лондонской конференции социалистов стран Антанты. У всей этой лихорадочной политической деятельности действительно была только одна цель: заложить основы будущей мировой пролетарской организации вокруг маленького ядра «Циммервальдской» Левой, заложившего основу будущего рабочего движения.

Брошюра «Социализм и война» (написанной в преддверии циммервальдской конференции и распространенной делегатами конференции), в которой политическое значение международного рабочего движения очевидно, как и подтверждено, направлена против социал-шовинистического банкротства оппортунистических партий Второго Интернационала и выдвигает главный тезис марксизма и социалистических принципов о войне, исторических разновидностях современных национально-прогрессивных и реакционных империалистических войн и выводимых тактических последствиях.

В первой главе, Ленин осуждает чисто империалистический характер глобального конфликта и выводит необходимость революционных партий в пропаганде, агитации и воспитании масс в направлении антиимпериализма и антиоппортунизма, а также обязанность революционного пораженчества в армии. Именно в этом контексте мы должны рассмотреть возможность, и даже необходимость национально-освободительных войн, даже в эпоху империализма.

Опираясь (после Маркса и Энгельса) на высказывание Клаузевица, «Война есть продолжение политики другими средствами» В. И. Ленин отмечает, что марксисты всегда считали этот тезис теоретической основой для интерпретации каждой определенной войны:

«Примените этот взгляд к теперешней войне. Вы увидите, что в течение десятилетий, почти полувека, правительства и господствующие классы и Англии, и Франции, и Германии, и Италии, и Австрии, и России вели политику грабежа колоний, угнетения чужих наций, подавления рабочего движения. Именно такая политика, только такая, продолжается в теперешней войне. В частности, и в Австрии и в России политика как мирного, так и военного времени состоит в порабощении наций, а не в освобождении их. Наоборот, в Китае, Персии, Индии и других зависимых странах мы видим в течение последних десятилетий политику пробуждения к национальной жизни десятков и сотен миллионов людей, освобождения их от гнета реакционных «великих» держав. Война на такой исторической почве может быть и теперь буржуазно-прогрессивной, национально-освободительной.

Достаточно взглянуть на теперешнюю войну с точки зрения продолжения в ней политики «великих» держав и основных классов внутри них, чтобы сразу увидать вопиющую антиисторичность, лживость и лицемерность того мнения, будто можно оправдывать идею «обороны отечества» в данной войне»[7].

Данная точка зрения, очевидно, непременно шокирует мелкого буржуа, пугающегося насилия; так существуют ли «прогрессивные» войны? Ленин отвечает:

«Наше отношение к войне принципиально иное, чем буржуазных пацифистов (сторонников и проповедников мира) и анархистов. От первых мы отличаемся тем, что понимаем неизбежную связь войн с борьбой классов внутри страны, понимаем невозможность уничтожить войны без уничтожения классов и создания социализма, а также тем, что мы вполне признаем законность, прогрессивность и необходимость гражданских войн, т. е. войн угнетенного класса против угнетающего, рабов против рабовладельцев, крепостных крестьян против помещиков, наемных рабочих против буржуазии. И от пацифистов, и от анархистов мы, марксисты, отличаемся тем, что признаем необходимость исторического (с точки зрения диалектического материализма Маркса) изучения каждой войны в отдельности. В истории неоднократно бывали войны, которые, несмотря на все ужасы, зверства, бедствия и мучения, неизбежно связанные со всякой войной, были прогрессивны, т. е. приносили пользу развитию человечества, помогая разрушать особенно вредные и реакционные учреждения (например, самодержавие или крепостничество), самые варварские в Европе деспотии (турецкую и русскую)»[8].

Отсюда критический методологический вывод: в отличие от мелкобуржуазных анархистов или пацифистов марксисты признают необходимость анализировать исторически каждую войну в отдельности. С этой точки зрения, каковы исторические типы современных войн?

«Новую эпоху в истории человечества открыла великая французская революция. С этих пор и до Парижской Коммуны, с 1789 до 1871 г., одним из типов войн были войны буржуазно-прогрессивного, национально-освободительного характера. Другими словами, главным содержанием и историческим значением этих войн было свержение абсолютизма и феодализма, подрыв их, свержение чуженационального гнета. Поэтому то были прогрессивные войны, и все честные, революционные демократы, а также все социалисты, при таких войнах, всегда сочувствовали успеху той страны (т. е. той буржуазии), которая содействовала свержению или подрыву самых опасных устоев феодализма, абсолютизма и угнетения чужих народов. Например, в революционных войнах Франции был элемент грабежа и завоевания чужих земель французами, но это нисколько не меняет основного исторического значения этих войн, которые разрушали и потрясали феодализм и абсолютизм всей старой, крепостнической Европы. Во франко-прусской войне Германия ограбила Францию, но это не меняет основного исторического значения этой войны, освободившей десятки миллионов немецкого народа от феодального раздробления и угнетения двумя деспотами, русским царем и Наполеоном III».

Практические последствия для тактики:

«Только в этом смысле социалисты признавали и признают сейчас законность, прогрессивность, справедливость «защиты отечества» или «оборонительной» войны. Например, если бы завтра Марокко объявило войну Франции, Индия — Англии, Персия или Китай — России и т. п., это были бы «справедливые», «оборонительные» войны, независимо от того, кто первый напал, и всякий социалист сочувствовал бы победе угнетаемых, зависимых, неполноправных государств против угнетательских, рабовладельческих, грабительских «великих» держав»[9].

Как насчет мировой войны? Это национально-освободительная война, «оборонительная» война, а лозунги «защиты отечества» и «цивилизации», поднятые в августе 1914 года буржуазией и партиями II Интернационала, оправданы вопреки классовой борьбе? Конечно, нет!

«Почти все признают теперешнюю войну империалистской, но большей частью искажают это понятие, или применяют его к одной стороне, или подсовывают все же возможность того, чтобы эта война имела буржуазно-прогрессивное, национально-освободительное значение. Империализм есть высшая ступень развития капитализма, достигнутая лишь в XX веке. Капитализму стало тесно в старых национальных государствах, без образования которых он не мог свергнуть феодализма. Капитализм настолько развил концентрацию, что целые отрасли промышленности захвачены синдикатами, трестами, союзами капиталистов-миллиардеров, и почти весь земной шар поделен между этими «владыками капитала», в форме ли колоний или посредством запутывания чужих стран тысячами нитей финансовой эксплуатации. Свободную торговлю и конкуренцию сменили стремления к монополии, к захвату земель для приложения капитала, для вывоза сырья и т. д. Из освободителя наций, каким капитализм был в борьбе с феодализмом, империалистский капитализм стал величайшим угнетателем наций. Капитализм из прогрессивного стал реакционным, он развил производительные силы настолько, что человечеству предстоит либо перейти к социализму, либо годами и даже десятилетиями переживать вооруженную борьбу «великих» держав за искусственное сохранение капитализма посредством колоний, монополий, привилегий и национальных угнетений всяческого рода».

Вот почему:

«Кто оправдывает участие в данной войне, тот увековечивает империалистское угнетение наций. Кто проповедует использование теперешних затруднений правительств для борьбы за социальную революцию, тот отстаивает действительную свободу действительно всех наций, осуществимую лишь при социализме»[10].

Поэтому защита отечества в случае империалистической войны является лишь антипролетарским социал-шовинизмом; это не выступление в «защиту отечества» в смысле борьбы против иноземного гнета, но отстаивание права той или иной великой силы угнетать другие народы и грабить колонии. Ленин показывает, что социал-шовинисты только повторяют буржуазную мистификацию, что империалистическая война должна вестись для защиты свободы и существования наций. Они отрицают тактику, принятую «Базельским манифестом», и резолюцию Штутгартского конгресса, что социалисты должны использовать «экономический и политический кризис», созданный войной, чтобы «ускорить крушение капитализма».

Каковы аргументы социал-шовинистов? Только ложные ссылки на Маркса и Энгельса. Как это часто бывает, «буква» убила «дух», и вся аргументация этого оппортунистического течения вытекает из угасания исторических циклов капитализма в евроамериканском географическом районе; путая прогрессивную войну и национально-освободительную оборону с архиреакционной войной и империалистическим грабежом, они предлагают пролетариату национальную программу в конфликте, открытом в 1914 году! В результате они призывают европейских пролетариев перейти в поле противника:

«Социал-шовинисты русские (с Плехановым во главе) ссылаются на тактику Маркса в войне 1870 г.; — немецкие (типа Ленча, Давида и К0) на заявления Энгельса в 1891 г. об обязательности для немецких социалистов защищать отечество в случае войны с Россией и Францией вместе; — наконец, социал-шовинисты типа Каутского, желающие примирить и узаконить интернациональный шовинизм, ссылаются на то, что Маркс и Энгельс, осуждая войны, становились тем не менее постоянно, от 1854—1855 до 1870—1871 и 1876—1877 гг., на сторону того или иного воюющего государства, раз война все же разражалась.

Все эти ссылки представляют из себя возмутительное искажение взглядов Маркса и Энгельса в угоду буржуазии и оппортунистам, точно так же, как писания анархистов Гильома и К0 искажают взгляды Маркса и Энгельса для оправдания анархизма. Война 1870— 1871 года была исторически-прогрессивной со стороны Германии, пока не был побежден Наполеон III, ибо он, вместе с царем, долгие годы угнетал Германию, поддерживая в ней феодальное раздробление. И как только война перешла в грабеж Франции (аннексия Эльзаса и Лотарингии), Маркс и Энгельс решительно осудили немцев.(...)

Перенесение оценки этой войны, буржуазно-прогрессивной и национально-освободительной, на современную империалистскую войну есть издевательство над истиной. То же относится с еще большей силой к войне 1854—1855 гг. и всем войнам XIX века, когда не было ни современного империализма, ни созревших объективных условий социализма, ни массовых социалистических партий во всех воюющих странах, т. е. не было именно тех условий, из которых Базельский манифест выводил тактику «пролетарской революции» в связи с войной между великими державами. Кто ссылается теперь на отношение Маркса к войнам эпохи прогрессивной буржуазии и забывает о словах Маркса: «рабочие не имеют отечества» — словах, относящихся именно к эпохе реакционной, отжившей буржуазии, к эпохе социалистической революции, тот бесстыдно искажает Маркса и подменяет социалистическую точку зрения буржуазной»[11].

Каковы лозунги революционной социал-демократии? Как это уже было в статье в ноябре 1914 года «Русская война и социал-демократия»[12], Ленин развивает их на конференции заграничных секций РСДРП (Февраль-март 1915 года):

«Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг, указываемый опытом Коммуны, намеченный Базельской (1912 г.) резолюцией и вытекающий из всех условий империалистской войны между высоко развитыми буржуазными странами.

Гражданская война, к которой революционная социал-демократия зовет в настоящую эпоху, есть борьба пролетариата с оружием в руках против буржуазии за экспроприацию класса капиталистов в передовых капиталистических странах, за демократическую революцию в России (...).

Как первые шаги по пути превращения современной империалистской войны в гражданскую войну, надо указать: 1) безусловный отказ от вотирования военных кредитов и выход из буржуазных министерств; 2) полный разрыв с политикой «национального мира» (bloc national, Burgfrieden); 3) создание нелегальной организации повсюду, где правительства и буржуазия, вводя военное положение, отменяют конституционные свободы; 4) поддержка братанья солдат воюющих наций в траншеях и на театрах войны вообще; 5) поддержка всякого рода революционных массовых выступлений пролетариата вообще»[13].

На этой основе, в строгом соответствии с основополагающими постулатами марксизма, в 1871 году в районе западного центра Европы и Америки закрывается цикл прогрессивных войн, реализующих формирование национального государства (и, таким образом, создание в общем масштабе капиталистического способа производства, что приводит к полному развитию антагонизмов и классовой борьбы). Ленин и «Циммервальдская Левая» закладывают основы того, что станет Третьим Интернационалом. Между тем, они указывают на марксистские революционные задачи, стоящие перед бойней Первой мировой: революционное пораженчество и превращение империалистической войны в гражданскую войну, что большевики реализуют только в октябре 1917 года. Утверждая возможность и даже неизбежность национальных прогрессивных войн неевропейских континентов, в связи с расширением и империалистическим проникновением и глобальным конфликтом, который является крайним проявлением такого проникновения, они предвосхищают тезисы Второго конгресса Коммунистического Интернационала и Бакинского конгресса по национальному и колониальному вопросу, и в результате по вопросу коммунистической тактики в рамках «глобального» стратегического видения.

 

2. Немецкая социал-демократия, социалистический интернационал, национальные войны и «защита Отечества» (1889-1914)

Разбор, а также пусть и краткое изложение позиций различных тенденций немецкой социал-демократии абсолютно необходимо для понимания глубинных причин теоретической и политической уязвимости и практических колебаний группы, собранной вокруг «Sozialdemokratische Korrespondenz» (Роза Люксембург, Франц Меринг, Клара Цеткин) в канун Первой мировой войны. Анализ не претендует абсолютную полноту; это просто вопрос понимания объективных причин неспособности немецких левых рассматривать в правильном, то есть диалектическом, смысле понятия «реакционной империалистической войны» и «революционной национальной демократической войны», и кроме того тактических позиций, принятых ядром будущего Союз Спартака, где эта беспомощность выражалась прямо во время бойни.

В общем, мы должны признать почти полное непонимание, в рамках немецкой социал-демократии и даже Социалистического Интернационала (за исключением раннего Каутского, Ленина и тех, кого мы можем называть Левой), материалистического и диалектического метода в национальном вопросе в эпоху империализма, т.е. неспособность диалектически использовать понятия нации, национальной войны и самоопределения. Под диалектическим использованием этих понятий мы подразумеваем способность рассматривать их с точки зрения исторического процесса их реальной специфики, в их связи с общими интересами и с глобальной и единой стратегией пролетариата.

Эта «недееспособность», источник теоретической путаницы, чревата фатальными практическими последствиями; в частности, то была прямая причина ошибки оценки открытой исторической фазы со строительством немецкой нации в 1871 году (фаза, которая, как мы уже говорили, окончательно закончила эпоху прогрессивных национальных войн в Европе), а также задержка теории реальности в отношении империализма, его конкретных определений, его ультрареакционного характера (в Германии дебаты по этому вопросу официально не открывались до 1912 года на Конгрессе в Хемнице!) и общее незнание смысла и последствий русской демократической революции 1905 года для международной стратегии пролетариата у большинства делегатов на многочисленных национальных или международных собраниях.

С другой стороны, нисходящая траектория Второго Интернационала и его главной опоры, немецкой социал-демократии, трагически характеризуется следующим фактом: в то время как резолюции международных конгрессов отражали (хотя и не всегда так ясно и полно) непрекращающиеся усилия левого крыла, при поддержке, по крайней мере, до 1910 года, Каутского во имя утверждения и защиты марксистской ортодоксальности против правых и центристских отклонений, ревизионизм продолжал не только мирно сосуществовать со своими критиками, несмотря на торжественное формальное осуждение, объектом которого он был, но и оставил свой отпечаток на всей практической политике и повседневных действиях различных национальных секций. Все эти факторы объясняют постепенный процесс оппортунистической инфекции партий Второго Интернационала, а также неочевидный, скрытый и, если можно так сказать, ползучий характер этого процесса, как мы хорошо видели 4 августа 1914 года, ужас и изумление, как Ленина, так и Розы Люксембург, в ответ на то, что почти все социал-демократы повернулись спиной к резолюциям, принятым в Штутгарте, Копенгагене и Базеле, безоговорочно присоединившись к лозунгу защиты отечества.

Позиции внутри Социал-демократической партии до войны можно в основном обобщить следующим образом.

Империалистическое крайне правое крыло, отмеченное неизгладимой печатью лассальянства, было представлено в партийном экспансионизме и великонемецком национализме. Напомним, что эта оппортунистическая линия была открыта Лассалем; Маркс даже говорил в письме к Кугельману[14], что Лассаль предал партию, защищая угнетение Шлезвиг-Гольштейна Пруссией Бисмарка взамен на обещание введения всеобщего избирательного права и под предлогом уравновешивания Наполеоновской политики в отношении Савойи. Общее вдохновение этой тенденции лозунгом защиты отечества отчетливо видно, благодаря некоторым характерным примерам ультра-шовинистического взгляда на национальный вопрос.

В 1891 году Фольмар, исторический отец теории социализма в одной стране[15], дал четкую позицию в пользу Тройственного союза и в императивном смысле изобразил патриотизм немецких социалистов: «в случае войны в Германии будет только одна партия, и мы, социал-демократы, будем не последними в исполнении долга». Игнац Ауэр, секретарь и партийный депутат, объявил в Рейхстаге в 1891 году: «Аннексия Эльзаса-Лотарингии является свершившимся фактом, и в этом парламенте мы неоднократно заявляли, что признаем верховенство существующего государственного закона»[16]. Еще в 1897-1898 годах Макс Шиппель и Вольфганг Гейне, неоднократно обвиняемые Розой Люксембург в ревизионизме[17], в свою очередь отстаивали политику компенсации по примеру Лассаля, соглашаясь с правительством Рейха по вопросу военных кредитов в пользу зарождающейся империалистической политики (Карл фон Бюлов и Альфред фон Тирпиц приступили к строительству гигантского военного флота) в обмен на «новые свободы для рабочего класса». Тот же Шиппель, депутат партии, в ноябре 1898 года опубликовал статью, озаглавленную «Неужели Энгельс верит в милицию?»[18], где он высмеивал «утопизм» и «ирреализм» Эрфуртской программы в пункте о народных отрядах милиции и выступал за действующую имперскую систему!

Этот ультрашовинистический поток продолжал развиваться, особенно в Бадене и Баварии, в тени журнала Бернштейна «Sozialistische Monatshafte», наряду с морской и колониальной экспансией рейха (Шиппель, Альб, Альберт Зюдекум, Гергард Гильдебранд и т. д.). «Дело Гильдебранда» было в этом отношении идеальным индикатором состояния разума немецкой социал-демократии накануне войны. После публикации в 1912 году брошюры под названием «Внешняя политика социализма»[19], Гильдебранд вынужден был сопротивляться исключению из партии, на котором настаивала секция из Золингена, потому что он «осмелился защищать колониализм, возню вокруг Марокко и милитаризм»[20]. Он был исключен на съезде партии в Хемнице (1912); Однако, в качестве важного подтверждения слабости социал-демократии, как организации, так и ее принципов, - меньшинство, голосовавшее против его исключения, как и прежде оставалось в партии. Вокруг него объединилось тридцать депутатов социалистической фракции в Рейхстаге! Гильдебранд был, кроме того, рецидивистом, который не пропустил в своих идеях. Годом ранее он представил на съезде в Йене проект резолюции по проблеме сферы влияния в Марокко, разоблачая «жестокие колониальные и монополистические устремления господствующих классов Франции и Англии» и требуя «пропорциональной доли зависимых колоний, в соответствии с их экономической ценностью (...) между развитыми народами» !!![21].

Правые ревизионисты сгруппировались вокруг Бернштейна, знакового представителя этого течения, чье имя навсегда символизирует эклектизм принципов и практический оппортунизм в истории рабочего движения. Его востребованный ревизионизм основывался на нескольких основных темах и основывается до сих пор: принцип автономии наций понимается как необратимое и непреодолимое достижение; защита «социалистической колониальной политики»; «народный» милитаризм (знаменитая милиция) и критика секретной дипломатии.

Согласно этому бывшему ученику Энгельса, социал-демократия не могла сформулировать общую политику и программу действий, применяемую ко всем европейским странам. Он явно выступал против линии, провозглашенной «центром» Августа Бебеля о перестройке военной службы путем простых реформ. По словам Бернштейна, формула «Манифеста»: «У пролетариев нет отечества»:

«Это положение могло еще иметь смысл в применении к бесправным, выключенным из публичной жизни рабочим сороковых годов, а никак для настоящего времени (...) Рабочий, который является равноправным избирателем в государстве, общине и пр., а потому и соучастником в общем достоянии нации, чьих детей общество воспитывает (...) Там, где дело со стороны Германии идет не только о капризах или особых интересов отдельных кругов (...), интернациональность не может служить основанием для малодушной податливости по отношению к притязаниям иностранных интриганов»[22].

В результате он подверг критике методы буржуазного колониализма, одновременно требуя для Германии права владеть колониями, как и другие державы. В 1907 году на съезде Интернационала в Штутгарте он поддержал большинство членов комиссии по колониальному вопросу в пользу «колониальной социалистической политики»:

«Я выступаю за решение большинства (...) Растущая сила социализма в некоторых странах также увеличивает ответственность наших групп. Вот почему мы не можем поддерживать нашу чисто отрицательную точку зрения в колониальных вопросах (...) Мы должны отвергнуть утопическую идею, которая привела бы к отказу от колоний. Последним последствием этой концепции было бы то, что Соединенные Штаты будут возвращены индейцам. Колонии есть, мы должны иметь дело с ними, и я думаю, что определенная опека цивилизованных народов над нецивилизованными народами является необходимостью (...), мы должны ставить перед собой реальные факты, и мы должны противопоставить капиталистической колониальной политике социалистическую колониальную политику. Большая часть нашей экономики основана на приобретении колониальных продуктов, продукты из которых туземцы почти ничего не делают. По всем этим причинам мы должны принять резолюцию большинства»[23].

Утопический пацифизм Бернштейна, типичный для обычных мелких буржуа, разделялся подавляющим большинством лидеров немецкой социал-демократии. В 1911 году в своей брошюре «Английская угроза и немецкий народ»[24], будучи пресс-секретарем, он критиковал официальную политику Германии, изолировавшую себя от мира своей политикой вооружений, и осудил ее, поскольку она чуть не привела к войне, связанной с разделом Марокко; На Конгрессе в Йене в 1911 году он представил проект резолюции, в котором императивному правительству было предложено созывать специальный парламент в случае международных осложнений и информировать его о своих переговорах с зарубежными странами, предвидя трехлетнее патриотическое сотрудничество 4 августа 1914 года.

Центризм Бебеля, который в основном определял главные политические ориентации партии, показал не менее серьезное непонимание диалектического метода в практической оценке национального фактора, игнорируя, в частности, тактические последствия, которые международный рабочий класс должен был извлечь из закрытия эпохи буржуазно-демократических революций в Европе и рождения империализма как необходимой фазы капиталистической эволюции.

Пусть и в более тонкой форме, чем Жорес, но все же Бебель представлял собой в некотором смысле наследника якобинской традиции «вооруженной нации» и «народной войны в защиту отечества в опасности». Такая позиция может быть оправдана до начала 1890-х годов в случае агрессии феодальной России против Германии, но отныне Германия полностью капиталистическая и наделена сильным организованным рабочим классом. Такая политика уже не имела оправдания с того момента, когда царская империя установила финансовые, дипломатические и военные связи с империалистическим Западом; после русской революции 1905 года она даже служила контрреволюции. Но «патриарх германской социал-демократии» не переставал провозглашать свою позицию, поворачиваясь спиной к исторической эволюции с той же и неустанной уверенностью вплоть до первого десятилетия века, добавляя на тактическом уровне пресный демократический антимилитаризм и объективно обеспечивая распространение правой политики своим бесспорным авторитетом старого вождя, увенчанного всей славой престижного воинствующего прошлого: многовековой функцией центризма...

Следовательно, его высказывания, отражающие очень большой практический «реализм» и не менее замечательный эклектизм принципов, собранных из патриотизма и интернационализма, не позволяли аргументированной антимилитаристской политике мешать национальной обороне рейха. 2 марта 1880 года он заявил Рейхстагу: «Если произойдет, что какая-либо власть захочет завоевать Германию, социал-демократия будет противостоять противнику, как и любая другая партия». В Дрездене в 1886 году он изобличал империалистические цели России на Балканах. Обратившись к давним словам Энгельса, оправдывающим консолидацию немецкой буржуазной революции под угрозой феодальных сил варварской России, превращающей в Азию континентальную Европу и увеличивающей вес контрреволюционных сил, Бебель заявил: «Главная обязанность германской политики состоит в том, чтобы всеми средствами противостоять заговорам, способствующим расширению влияния Российской империи прежде всего на Балканах». Но в Эрфурте в 1891 году он представил тот же тезис, приукрасив его идеалистической риторикой, которая предвосхищает лицемерные оправдания, данные в пользу голосования за военные кредиты в августе 1914 года: «Если Россия, прототип варварства и жестокости, враг каждой человеческой цивилизации (!), нападет на Германию, чтобы разорвать и уничтожить ее, мы будем столь же заинтересованы, как и те, кто возглавляет страну, и мы будем сопротивляться агрессору».

Эта безусловная линия защиты немецкой нации в случае российской агрессии постоянно повторяется с 1890 по 1904 год, когда Бебель подчеркивает волю социал-демократии «не отказываться от какой-либо части немецкой земли за рубежом», и публично заявляет, что в случае необходимости «он, старина» будет лично готов «поднять винтовку на горб и пойти защищать землю страны». В 1905 году в своем выступлении на съезде в Йене он проявил полное незнание последствий русской революции для стратегии международного пролетариата и, в частности, для немецкой социал-демократии; он раскритиковал агрессивную дипломатию лидеров рейха, и нашел... что российская угроза, побежденная Японией, должна повернуться против Европы! В следующем году в Манхейме он осудил тактику начала всеобщей забастовки в случае войны, которую поддерживали левые (особенно Либкнехт, но также и Роза Люксембург), и утверждал, что русская революция не должна приводить партию к смене тактики: «Это инфантильная идея жаждать организовать всеобщую забастовку в тот момент, когда огромное волнение, лихорадка сотрясают землю, где перед глазами предстает опасность огромной войны со всеми ее ужасающими страданиями». Он добавил, что любая забастовка, поднятая во время мобилизации, попадет под военный трибунал, что руководство партии будет «подорвано», и что было бы глупо провоцировать действия, заранее обреченные на провал. (Эта позиция также отражает общее отношение властей партии к массовой стачке: инициатива нападения достается буржуазии, а забастовка объявляется только... самозащитой!).

Более того. В 1907 году на съезде в Эссене Бебель взял ответственность за ультрапатриотическое заявление Н��ске в Рейхстаге: «Если мы однажды действительно должны будем защищать страну, то мы будем защищать ее, потому что это наша родина, потому что это земля, на которой мы живем, язык, на котором мы говорим, и которому присущи нравы, потому что мы хотим сделать из нашей Родины страну, которая не имела бы ничего равного в мире по совершенству и красоте». Из этого видно, что знаменитый Сталин не выдумывал ничего нового, когда в 1924 году под давлением почти полной изоляции большевистской партии родил трудоемкую «гениальную» теорию построения социализма в одной стране. У «новатора» были выдающиеся прецеденты; в связи с этим мы должны отметить вес лассальянской традиции «государственного социализма» и национализма, унаследованный в прямой преемственности с Фихте и его «Речи к немецкой нации» в социал-демократии, которая так и не оправилась от слияния партии Эйзенаха с партией Лассаля-Швейцера на основе последней Готской программы в 1875 году (союз, который яростно критиковали Маркс и Энгельс - см. «Критика Готской программы»).

За несколько месяцев до своей смерти Бебель заявил на заседании Бюджетного комитета Рейхстага: «В Германии нет человека, который отдал бы свою страну иностранной державе»; затем он отразил упреки в антипатриотизме в адрес социал-демократии, сказав, что его партия никогда не забывала, что «географическое и политическое положение империи требует подготовки к сильной обороне (...), потому что мы всегда должны учитывать возможность агрессивной войны с востока»; что будущая война, возможно, поставит Германию перед вопросом «быть или не быть»; следовательно, неотъемлемая обязанность заключалась в том, чтобы «приготовиться к защите до последнего человека». Затем он утверждал, что пункт программы партии, предусматривающий всеобщее вооружение народа, был разработан как раз на этот случай; он закончил утверждением, что у его партии есть задача подумать о материальной подготовке защиты страны, а также «укрепить духовные и моральные качества людей».

Этот якобинский патриотизм прошлой эпохи является источником интенсивных кампаний, проводимых против имперского милитаризма и его военной системы («этой системы, а не человека, а не копейки»); постоянная критика политики рейха «вооруженного мира», которая была осуждена как пожирающая бюджет (в частности, строительство имперского флота с 1897 года); предложение о реформировании военной службы (меньше жестокости, меньше учений в прусском стиле), что якобы «сделает армию более эффективной» (Конгресс в Эссене, 1907 г.); пропаганда против принципа постоянных армий, угрожающих миру, жестокости и дисциплины, навязанной солдатам, милитаризма, тяжелого бремени для народа, в то время как командные посты армии оказываются в руках господствующих классов.

Реформы, предложенные Бебелем и вслед за ним парламентской фракцией Рейхстага, шагали (в ногу с империалистической нацией!) от общего вооружения народа по образцу Лазаре Карно и Дюбуа-Кранче времен Революционной Франции, Шарнхорста, Гнейзенау и Клаузевица, к антинаполеонским полудинастическим освободительным войнам! Таким образом, тактика, лозунги, пропаганда, унаследованные от другой эпохи, времен прогрессивных национальных войн, которые механически дополнялись уважением к «букве» Маркса, но без какого-либо применения марксистского метода к вопросу империализма, фактически отрицали, несмотря на резолюции Штутгарта, Копенгагена и Базеля, революционный потенциал пролетариата, помимо словесного признания интернационализма и связанных с ним обязанностей: пораженчество, нелегальная работа и т. д. В этой перспективе каждый гражданин должен быть солдатом с обязательством бороться в случае опасности для страны. Следовательно, из-за триумфа парламентской политики каждой из секций Интернационала, позволявшей им получить самый мирный доступ к рычагам государственного контроля и перейти к социализму в рамках национальных каналов... «После того, как система милиции будет полностью реализована в Европе, другая концепция (отношений между государствами) может быть соблюдаться сама по себе основным полномочием разрешения всех международных споров арбитражным решением ареопага народов»[25].

Если Бебель олицетворял своим престижем старый воинствующий неоспоримый моральный авторитет, то Каутский представлял собой теоретическую ортодоксию самого чистого марксизма и нетронутость от повторяющихся нападений оппортунизма. По правде он внес свою ясную критику позиций оппортунизма и, по крайней мере, до написания его книги «Путь к власти» (1909)[26], чтобы восстановить дух позиций Маркса-Энгельса в отношении национального и колониального вопроса и тактики, который партия должна была извлечь.

Еще в 1887 году он сформулировал для себя то, что стало ортодоксальной марксистской позицией по национальному вопросу. В статье в «Neue Zeit» под названием «Современная национальность»[27] он попытался развить генеалогию национального фактора в соответствии с критериями материалистической диалектики, его генезисом, его развитием, его значением для различных социальных классов и, в частности, с точки зрения пролетариата, и его необходимым преодолением. Он показал роль национального государства как «самого мощного рычага современного экономического развития»; важность языкового фактора в объединении внутреннего рынка; оттуда он вернулся к «Манифесту», чтобы подчеркнуть экономическую взаимозависимость национальных государств, и, направив критику против реакционного протекционизма буржуазии, он раскрыл неустранимый антагонизм, противоречие роста производительных сил и национальной структуры, откуда вывел необходимость для пролетариата в международном регулировании производства.

Каутский имел возможность несколько раз вмешиваться в качестве арбитра в споры о признании национального фактора в тактике пролетариата: так он принимал участие в споре с Розой Люксембург от имени социал-демократии Королевства Польши и Литвы до польской социалистической партии в конце прошлого века (Лондонский конгресс, 1896); он занял среднюю позицию не желая рассматривать независимость Польши как приоритетное требование польских социалистов и отказываясь отвергать ее как устаревшую. Его второе вмешательство в качестве международного арбитра касалось проблемы национальностей в России в 1905 году. Он показал, что страны, борющиеся за независимость от самодержавного царизма, присоединяются к демократическому движению, что должен возглавить пролетариат, единственный класс, способный гарантировать реальную независимость в рамках федеративного государства национальностей, Соединенных Штатах России, основанным на принципе территориальной автономии[28]. В деликатном вопросе о Балканах, экономически и социально отсталом географическом районе, он рекомендовал социалистам защищать революционную национальную задачу - борьбу за конституцию в демократическую балканскую федерацию, освобожденную от династических интересов и опеки иностранных держав, с тем чтобы очистить ландшафт современной классовой борьбы[29]. Наконец, он неоднократно приводил в своем журнале очень жаркую полемику против Реннера и Бауэра, критикуя, в частности, их концепции «обшности культуры» и «общности судьбы», с помощью которых они пытались определить нацию, поддерживая тезис о жизнеспособности многонационального государства. При том эти двое пытались оправдать свою оппортунистическую линию: «культурную автономию» для чужих народов, угнетаемых Габсбургом в Австро-Венгерской империи.

Но именно в анализе роли и ситуации, доставшихся пролетариату перед лицом возможного конфликта между крупными капиталистическими державами того времени, в частности Германией и Францией, он предстал перед революционным крылом Первого Интернационала, по крайней мере до 1909 года, как подлинный защитник марксистской ортодоксии. Он выступает против Бебеля на социал-демократическом съезде в Эссене, где осуждает правое отношение во время первого марокканского кризиса, заявляя, что не следует разделять воинственную и боевую эйфорию правительства. В ответе Бебелю он, в частности, утверждает, что проблема заключается не в том, является ли война наступательной или оборонительной, а в том, находится ли в опасности пролетарский интерес. Он утверждает, что если вспыхнет война с Марокко, социалисты должны бороться против такой войны, даже если на Германию напали, потому что «немецкие пролетарии солидарны с французскими пролетариями, а не с немецкими королями и юнкерами»[30]. В своей брошюре 1907 года «Патриотизм и социал-демократия»[31] он отрицает возможность открытия общей формулы патриотизма в буржуазном обществе и отличает патриотизм пролетариата от буржуазии; интересы буржуазии означают «защиту большей прибавочной стоимости, которую извлекают эксплуататоры за счет своей собственной нации»; это можно понять только в полном пересмотре общества. Он отказывается от возможного объединенного фронта немецкого пролетариата со своей национальной буржуазией: «нынешние разногласия между государствами больше не могут привести к какой-либо войне, которая бы не встретила самое решительное сопротивление пролетарского патриотизма»[32].

Отметим также, что, несмотря на формулировки мещанского патернализма, основные позиции Каутского в его полемике против правых социал-империалистических тезисов и лицемерных позиций Ван Кола[33] на Штутгартском съезде Интернационала (1907) в целом верны:

«Откуда же взялось, что идея социалистической колониальной политики, что находит так много сторонников в этой среде [штутгардский съезд], тогда как мне кажется, на самом деле, что эта идея основана на логическом противоречии? Я объясняю этой следующим образом: эта идея была настолько новой, что у нас не было времени обсудить ее реальное значение. До сих пор мы никогда не слышали о социалистической колониальной политике. (...) Говорят (речь идет о докладчике Ван Коль - прим.), что мы должны проводить цивилизационную политику и что мы должны обратиться к отсталым народностям, чтобы превратиться в педагогов и советников для этих первобытных людей. Я полностью согласен. Я согласен с тем, что об этом сказал Бернштейн. Мы заинтересованы в том, чтобы эти первобытные народы добивались более высокой культуры, но я не могу не согласиться с тем, что колониальная политика требует завоевания и доминирования. Я даже могу сказать, что колониальная политика противоречит цивилизационной политике. Это широко распространенная ошибка в том, что отсталые народы являются противниками цивилизации, которую им приносят более цивилизованные народы. Опыт, напротив, свидетельствует о том, что в тех случаях, когда к дикарям выражена доброжелательность, они охотно принимают инструменты и помощь превосходящей цивилизации. Но если мы придем, чтобы господствовать над ними, угнетать и подчинять их, когда они должны подчиняться деспотизму, даже заботливому, они теряют доверие и отвергают чужое господство, чужую культуру, начинается война и опустошения. Мы видим, что везде, где практикуется колониальная политика, мы наблюдаем не восстановление, а депрессию народов! (...) Если мы хотим действовать цивилизационно в отношении первобытных народов, то для нас важнее всего завоевать их доверие, и это доверие мы выиграем только тогда, когда мы дадим им свободу»[34].

Как в этих условиях понять отношение Каутского к открытому империалистическому конфликту в 1914 году? Как объяснить, как он покинул поле марксизма, чтобы в течение многих лет попасть в лагерь оппортунизма, искалеченного годами? Как объяснить три тезиса, выражающие его реакцию на войну: Интернационал является инструментом мира, а не инструментом предотвращения войны; конфликт не является чисто империалистическим, он включает в себя национальные аспекты; предпосылки для фазы мира и процветания существуют во времена империализма?

На самом деле, хотя дефект Каутского в 1914 году застал Ленина как неприятный сюрприз, Роза Люксембург проявила интуицию о первых симптомах задолго до официального разрыва их политических отношений и личной дружбы, это произошло в первой половине 1912[35]: с тех пор, как она вернулась после своего участия в революционных движениях в России, особенно в Польше, она чувствовала себя все более зажатой в спокойной и мелкой парламентской и профсоюзной атмосфере СПГ. С одной стороны, в силу своего рода «разделения труда» (аналогичного, в других аспектах, тому, что было установлено между партией и профсоюзами) Каутский «позволял принимать участие» руководстве тактической части, при условии, что в свою очередь он охватил монополию на чистую теорию и защиту своей неприкосновенности; таким образом, на практике он погрузился в оппортунизм, жалкий в доктрине. С другой стороны, его работа «Путь к власти», хотя и очень вдохновляла (в том числе и Ленина в то время), но все же представляла кастрированную версию марксизма, лишенную революционной сущности, приравненную к механическому ожиданию и уверенности в триумфе, благодаря постепенному и спонтанному истощению и гниению буржуазного общества; не случайно эта версия в некотором эволюционном, антидиалектическом и академически оторванном смысле приведет к тому, что будет применима только к тезису «ультраимпериализма»; ранее она проявилась в неприкрытом отвращении к притязаниям люксембургианцев на всеобщую забастовку в качестве неотъемлемого инструмента социалистической стратегии и тактики.

Однако открытый разрыв с «ортодоксальным» прошлым восходит только к нескольким годам, предшествовавшим войне, и в частности к 1910 году. В этом году происходит объединение двух пролетарских движений, ставящих под непосредственную угрозу «квинтизма», устраиваемую партией: конституционалистическое протестное движение за реформу права голоса в Пруссии, и социальная агитация, вызванная относительно большой безработицей в нескольких отраслях промышленности. Забастовки, демонстрации, столкновения с полицией сменяли друг друга такими темпами и набирали такой размах, что Роза Люксембург воскресила в статье от февраля 1910 года[36] старый вопрос о целесообразности массовой забастовки. Каутский отказался опубликовать статью в «Neue Zeit» и противопоставил Розе Люксембург тактику «войны до истощения», напомнив... о трюке Квинта Фабия Максима Кунктатора, выжидавшего ослабление армии Ганнибала! Времени для усиления движения якобы не было, нужно было посвятить себя выборам в Рейхстаг! Рано или поздно партия получит абсолютное большинство, и «в нынешней ситуации такая победа будет значить не меньше, чем крах всего существующего режима»[37]. Разрыв был осуществлен: «чтобы затормозить, товарищ Каутский, мы не нуждаемся в вас», - сказала Роза Люксембург[38].

С 1911 года идентификация Каутского с руководством была завершена; он стал теоретиком коалиции с национал-либералами против «правых» в парламенте, от имени альянса, который теперь стал возможным и желательным, пролетариата с «новыми средними классами». Что еще более важно, он покрывал сознательную пассивность руководства партии, когда во время «агадирского переворота» (второе дело франко-германского Марокко) секретарь партии Молкенбур не предпринял никаких действий в брюссельском международном социалистическом бюро под предлогом того, что публичное осуждение империалистической провокации Рейха нанесло бы ущерб Социал-демократической партии, участвующей в избирательной кампании! Почти нейтральное отношение немецкой социал-демократии, которое не «затрагивало» немецкие националистические чувства, принесло свои плоды: 110 социалистических депутатов вошли в Рейхстаг…

Годы, предшествовавшие началу глобального конфликта, были отмечены разочарованием Каутского, который все больше и больше отходил от революционных перспектив; в это время он создал свою теорию мирного империализма, планового и разумного капитализма (тезис, кстати, широко распространенный среди делегатов, отправленных на съезд в Хемнице в 1912 году, и разделяемый Бебелем незадолго до его смерти). С этого времени он постепенно покидает поле марксизма, чтобы присоединиться к небольшой буржуазной и реакционной утопии и ее следствию: либеральной национальной рабочей политике.

После того, как 4 августа 1914 года все парламентские представители социал-демократии проголосовали за военные кредиты, Каутский стал теоретиком бескровного «центра», приверженного оправданию социал-патриотизма и союзу «радикалов» (от Давида до Либкнехта!), обращенного к прошлому в поисках... «ответственных» за мировую войну и формулирующего теорию социалистической политики «мирного времени». Будучи неуклюжей карикатурой на славное прошлое, он был не более чем марионеткой социал-патриотизма, предлагая положить конец войне взаимную амнистией воюющих сторон. На что Ленин отвечал:

«Одной из форм одурачения рабочего класса является пацифизм и абстрактная проповедь мира (...) Пропаганда мира в настоящее время, не сопровождающаяся призывом к революционным действиям масс, способна лишь сеять иллюзии, развращать пролетариат внушением доверия к гуманности буржуазии и делать его игрушкой в руках тайной дипломатии воюющих стран. В частности, глубоко ошибочна мысль о возможности так называемого демократического мира без ряда революций»[39].

Многие тексты, в которых Ленин характеризует «центристские» позиции Каутского, касающиеся оценки войны, национального фактора и призыва к «обороне отечества» в империалистическом конфликте; мы будем говорить о самом известном, во всяком случае, одном из самых эффектных: «Крах II-го Интернационала» (сентябрь 1915 года). На этих зажигательных и кипящих страницах полных возмущения Ленин вспоминал содержание «Базельского Манифеста» (1912): война приведет к экономическому и политическому кризису; рабочие будут считать свое участие в войне преступлением; социалистические партии будут обязаны использовать кризис, чтобы ускорить падение буржуазного угнетения. Этот манифест определил предстоящий конфликт как империалистическую войну, а не как «национальную» или «революционную». Вспомнив основные черты революционных ситуаций (политическое банкротство господствующего класса; усиление страданий угнетенных классов; движение масс к самостоятельным действиям), он обнаружил, что марксистам в 1915-м приходится сталкиваться с такими ситуациями, и, следовательно, должны выполнять тактические резолюции Базельского Конгресса, т. е. «вскрывать перед массами наличность революционной ситуации, разъяснять ее ширину и глубину, будить революционное сознание и революционную решимость пролетариата, помогать ему переходить к революционным действиям и создавать соответствующие революционной ситуации организации для работы в этом направлении»[40].

Рассмотрев аргументы социал-шовинистов и Каутского и осудив ложные ссылки на абстрактно вырванные из исторического контекста цитаты Маркса-Энгельса, Ленин переходит к опровержению одного из центральных частей ревизии Каутского: теории ультраимпериализма, краеугольного камня центристского обоснования социал-шовинистической политики:

«Самой тонкой, наиболее искусно подделанной под научность и под международность, теорией социал-шовинизма является выдвинутая Каутским теория «ультраимпериализма». Вот самое ясное, самое точное и самое новое изложение ее самим автором:

«Ослабление протекционистского движения в Англии, понижение пошлин в Америке, стремление к разоружению, быстрое уменьшение, за последние годы перед войной, вывоза капитала из Франции и из Германии, наконец, усиливающееся международное переплетение различных клик финансового капитала — все это побудило меня взвесить, не может ли теперешняя империалистская политика быть вытеснена новою, ультраимпериалистскою, которая поставит на место борьбы национальных финансовых капиталов между собою общую эксплуатацию мира интернационально-объединенным финансовым капиталом. Подобная новая фаза капитализма во всяком случае мыслима. Осуществима ли она, для решения этого нет еще достаточных предпосылок» (...) (Война) может совершенно раздавить слабые зачатки ультраимпериализма (...) Если дело дойдет до этого, до соглашения наций, до разоружения, до длительного мира, тогда худшие из причин, ведших до войны все сильнее к моральному отмиранию капитализма, могут исчезнуть (...) «ультраимпериализм» мог бы создать эру новых надежд и ожиданий в пределах капитализма»[41].

Ленин комментирует:

««Теория» сводится к тому и только к тому, что надеждой на новую мирную эру капитализма Каутский оправдывает присоединение оппортунистов и официальных социал-демократических партий к буржуазии и их отказ от революционной (то есть пролетарской) тактики во время настоящей бурной эры, вопреки торжественным заявлениям Базельской резолюции!»[42].

Действительно, для Каутского «правые» социалисты не присоединились к лагерю буржуазии; они просто не считали цели социалистической политики осуществимыми в условиях войны, естественно, в то же время выстраиваясь на стороне своей национальной буржуазии... конец войны, разоружение и наступление эпохи «ультраимпериалистического» процветания! Для марксиста Ленина «ультраимпериализм» - это всего лишь «ультраневежество», которое может лишь подкрепить оппортунистическую линию «национальной обороны» во время войны и практическую реформу в мирное время; поскольку гипотеза о необузданном, мудром, разумном империализме абсурдна:

«Империализм есть подчинение всех слоев имущих классов финансовому капиталу и раздел мира между 5—6 «великими» державами, из которых большинство участвует теперь в войне. Раздел мира великими державами означает то, что все имущие слои их заинтересованы в обладании колониями, сферами влияния, в угнетении чужих наций, в более или менее доходных местечках и привилегиях, связанных с принадлежностью к «великой» державе и к угнетающей нации.

Нельзя жить по-старому в сравнительно спокойной культурной, мирной обстановке плавно эволюционирующего и расширяющегося постепенно на новые страны капитализма, ибо наступила другая эпоха. Финансовый капитал вытесняет и вытеснит данную страну из ряда великих держав, отнимет ее колонии и ее сферы влияния (как грозит сделать Германия, пошедшая войной на Англию), отнимет у мелкой буржуазии ее «великодержавные» привилегии и побочные доходы. Это факт, доказываемый войной. К этому привело на деле то обострение противоречий, которое всеми давно признано и в том числе тем же Каутским в брошюре «Путь к власти»[43].

Империализм имеет только одну политику, соответствующую его высококонцентрированной экономической базе: силу для периодического распределения мира, рынков, сырья, источников энергии, стратегических зон. Позиция Каутского представляется с этой точки зрения как «филистерское уговаривание финансистов отказаться от империализма», реакционный мелкобуржуазный экзорцизм, впавший в панику от катастрофической эволюции современного капитализма, стремящегося к доминированию финансового капитала, ослабевшего в противоречиях мировой экономики.

В другой работе Ленин подвел итоги, обновив корни центристского оппортунизма:

«Каутский, наибольший авторитет II Интернационала, представляет из себя в высшей степени типичный и яркий пример того, как словесное признание марксизма привело на деле к превращению его в «струвизм» или в «брентанизм» (то есть в либерально-буржуазное учение, признающее нереволюционную «классовую» борьбу пролетариата, что особенно ярко выразили русский писатель Струве и немецкий экономист Брентано) (...) Из марксизма явными софизмами выхолащивают его революционную живую душу, в марксизме признают все, кроме революционных средств борьбы, проповеди и подготовки их, воспитания масс именно в этом направления. Каутский безыдейно «примиряет» основную мысль социал-шовинизма, признание защиты отечества в данной войне, с дипломатической, показной уступкой левым в виде воздержания при голосовании кредитов, словесного признания своей оппозиционности и т. д. Каутский, в 1909 году писавший целую книгу о приближении эпохи революций и о связи войны с революцией, Каутский, в 1912 году подписывавший Базельский манифест о революционном использовании грядущей войны, теперь на все лады оправдывает и прикрашивает социал-шовинизм и, подобно Плеханову, присоединяется к буржуазии для высмеивания всяких помыслов о революции, всяких шагов к непосредственно-революционной борьбе.

Рабочий класс не может осуществить своей всемирно-революционной цели, не ведя беспощадной войны с этим ренегатством, бесхарактерностью, прислужничеством оппортунизму и беспримерным теоретическим опошлением марксизма. Каутскианство не случайность, а социальный продукт противоречий II Интернационала, соединения верности марксизму на словах и подчинения оппортунизму на деле»[44].

 

3. Диалектика национального фактора во времена империализма с позиции Розы Люксембург и ответ Ленина

Именно в этой социал-демократической среде, пораженной оппортунистической гангреной, самые здоровые элементы, составлявшие революционную левую часть, продолжили свою тяжелую политическую работу по разграничению от позиций ревизионизма. В частности, в знаменитой «Брошюре Юниуса»[45], опубликованной в январе 1916 года в разгар Первой Мировой войны, были даны уроки от фиаско, испытанного немецкими левыми 4 августа. Также это «Тезисы о задачах международной социал-демократии» (опубликованы в приложении), где 5-й тезис касался национального фактора и утверждал, что «в эпоху империализма не может более быть никаких национальных войн». Так или иначе, этот тезис вписывается во всеобъемлющее стратегическое видение пролетарской политики, представляющей собой теоретически-политическую предпосылку разрыва со старым Интернационалом и возрождения мировой партии; этот разрыв и возрождение являются истинной темой «Брошюры» и «Тезисов», что должны были служить основой для национальной конференции Левых, организованной в январе 1916 года международной группой, впоследствии названной Спартак.

«Брошюра Юниуса» и «Тезисы» на самом деле были вехой в слишком медленном процессе откола Левых от остальной части социал-демократической партии, создания (к сожалению, позднему) Союза Спартака и последующего рождения КПГ, это также точка прибытия в длинной серии политических битв Розы Люксембург против назойливого оппортунизма. Напомним, основные этапы этой борьбы: протест против молчания руководства партии во время вмешательства Рейха в Китай (1900); критика колониальной политики немецкого правительства и социал-демократического течения в поддержку «социалистического колониализма»; выступления на стороне Ленина и Мартова на съезде в Штутгарте (1907), где, в качестве делегата социал-демократии Королевства Польши и Литвы, Роза Люксембург, при поддержке представителей РСДПР, сумела навязать знаменитые поправки о начале общей забастовки в случае конфликта между крупными капиталистическими державами; публикация книги «Накопление капитала» в попытке опровергнуть ультраимпериалистическую утопию и ее следствие - реформистскую политику, в частности, показывая, что политика завоевания, колониального грабежа, кредита и милитаризма обязана привести империализм к катастрофе и войне; возмущенные протесты против пессимизма Бебеля на штутгартском съезде о возможности противодействия войне забастовкой, против разочарованного скептицизма Виктора Адлера на последнем заседании Международного Социалистического бюро 29 июля 1914 года и в целом против пассивности Интернационала, неспособного выполнить свои обязательства и резолюции Базельского Конгресса.

Энергично атакуя не только на правых социал-шовинистов, но и на центризм Каутского в редакционной статье, опубликованной в единственном выпуске «Die Internationale»[46], Роза Люксембург уже на страницах своей брошюры разрушает официальные оправдания войны, возвращаясь к ее империалистическим корням; она также опровергает аргументы, выдвинутые большинством социалистов, которые пытались придать вид марксистской ортодоксии своей политике социального мира и голосования за военные кредиты, требуемых правительством. Вся первая, более развитая, часть содержит мастерский анализ межимпериалистических отношений, предшествовавших началу войны, происхождения столкновений, связанных с разделением колоний, значения дипломатических, политических конфликтов, военных ударов по зонам влияния, которые решительно оспаривались ведущими капиталистическими державами того времени. Этот анализ, который никоим образом не появился спонтанно, был частью политического процесса, стремящегося показать, с одной стороны, что война уже присутствовала в зародыше во всех дипломатических событиях и международных отношениях с конца 19-го века; с другой стороны, что социал-демократия в свое время осудила все замыслы империалистической политики, как угрозы миру; и, наконец, что позиция социалистов в 1914 году было немыслима с учетом их прошлых обязательств. Обновление картины конфликта, изучение «настоящих источников» и «внутренних связей» Первой Мировой войны действительно представляли собой критическое движение, необходимое для демонтажа софизмов и каламбуров, используемых для оправдания позиций парламентской группы, призывающей к «защите свободы и культуры Германии» против «агрессии Российской варварства»:

«...Наконец, произошло убийство в Сараеве, так долго ожидавшееся, так страстно желанное (...) После поспешного обмена мнениями с Берлином была состряпана война, и посланный ультиматум должен был поджечь капиталистический мир со всех четырех концов. Причины и поводы к войне уже давно назрели. Положение, которое мы сейчас переживаем, было готово уже 10 лет тому назад. Каждый год и каждое политическом событие приближали его шаг за шагом; турецкая революция, аннексия Боснии, мароккский кризис, экспедиция в Триполи, обе балканские войны; все военные приготовления последнего времени производились прямо с расчетом на эту войну, как сознательные приготовления к неизбежному общему столкновению. (...) Таким образом, война висела в воздухе в течение 8 лет».

Поэтому:

«То, что немецкие батальоны вступили в Бельгию, что германский рейхстаг был поставлен перед совершившимся фактом войны и военного осадного положения, ни в коем случае не было неожиданностью, событием, которое в своей политической связи могло бы показаться неожиданным для социал-демократической фракции. Начавшаяся официально 4-го августа война была та самая война, которая в течение десятилетий подготовлялась непрерывно немецкой и международной империалистической политикой, приближение которой немецкая социал- демократия также неустанно предсказывала из года в год в течение десятилетия»[47].

Затем Роза Люксембург переходит к рассмотрению «высшего аргумента», критике основного обоснования, выдвинутого немецкой социал-демократией, то есть тактики Национального фронта, отстаиваемой Марксом и Энгельсом в 1860-х годах. Значит, Гинденбург повторял тактику Маркса и Энгельса? Чтобы продемонстрировать мастерство, она напоминает диагноз, поставленный самим Марксом после падения Коммуны о реальном характере так называемых «национальных» войн, проводимых современными буржуазными государствами:

«То, что после самой упорной войны последнего времени побежденная и победившая армии объединились для совместного удушения пролетариата [речь идет о подавлении Коммуны прим.] - это неслыханное явление показывает не окончательное угнетение, как думает Бисмарк, развивающегося нового общества, но полное распадение старого буржуазного общества. Национальная война, представлявшая собой высочайший героический подъем, на которое было еще способно старое общество, является сейчас чисто правительственным обманом, который не имеет никакой другой цели, кроме сглаживания классовой борьбы и который прекращается, как только классовая война переходит в гражданскую войну. Классовое господство уже не в состоянии больше скрывать себя под национальным мундиром. Национальные правительства объединяются против пролетариата»[48].

После сноса лицемерных оправданий большинства «Тезисов о задачах международной социал-демократии» провозглашали, в частности:

«3. Эта тактика руководящих партийных инстанций в воюющих странах, особенно же в Германии, бывшей до сих пор передовой страной Интернационала, является предательством элементарнейших принципов международного пролетариата, насущных интересов рабочего класса и демократических интересов всего народа. Благодаря этому социалистическая политика осуждена на бездействие так же и в тех странах, где партийные вожди остались верны своему долгу: в России, Сербии, Италии — с некоторыми исключениями, Болгарии.

4. Пожертвовав ради войны классовой борьбой и приостановив ее на время войны, официальная социал-демократия руководящих стран дала передышку всем господствующим классам во всех странах и чудовищно укрепила их позиции за счет пролетариата в хозяйственном, политическом и моральном отношении.

7. (...) Настоящая мировая война подготовляет, таким образом, все предпосылки для новой войны.

8. Война не может быть предотвращена никакими утопическими или реакционными в своей основе планами - как например, международные третейские суды капиталистических дипломатов, дипломатические сделки о «разоружении», о «свободе морей, уничтожении права использования морей» и «европейские союзы государств», «средне-европейские таможенные союзы», национальные карманные государства и пр. Империализм, милитаризм и война не могут быть устранены или сдержаны, пока капиталистические классы безнаказанно пользуются своим классовым господством. Единственное средство (…) всеобщего мира - способность к политическому действию и революционная воля международного пролетариата бросить свою силу на противоположную чашу весов (противопоставить империализму свою силу).

11. Второй Интернационал распался вследствие войны. Его негодность проявилась в его неспособности создать действительное препятствие для национального расщепления в войне и провести для всего пролетариата во всех странах общность тактики и общность действия.

12. Перед лицом предательства целей и интересов рабочего класса оффициальными представителями социалистических партий руководящих стран, перед лицом их эволюции из лагеря пролетарского Интернационала в лагерь буржуазно-империалистических политиков, жизненной необходимостью для социализма является создание нового рабочего Интернационала, который взял бы в свои руки объединение и руководство объединенной революционной классовой борьбой против, империализма во всех странах»[49].

Решительное подтверждение непрерывности классовой борьбы, как во время войны, так и во время мира, и пролетарского интернационализма, осуждающего империалистический характер конфликта, «Брошюра Юниуса» с энтузиазмом приветствовалась Лениным, который узнал о ней сразу после ее выпуска («написанная чрезвычайно живо брошюра Юниуса, несомненно, сыграла и сыграет крупную роль в борьбе против перешедшей на сторону буржуазии и юнкеров бывшей социал-демократической партии Германии, и мы от всей души приветствуем автора»). Но он предупреждает, что пишет только «ради необходимой для марксистов самокритики и всесторонней проверки взглядов, которые должны послужить идейной базой III Интернационала»; книга действительно «в общем и целом - прекрасная марксистская работа, и вполне возможно, что ее недостатки носят до известной степени случайный характер»[50].

Замечания Ленина касались главным образом «умолчание о связи социал-шовинизма с оппортунизмом», отсутствие каких-либо упоминаний этого каутскианства, который «Die Internationale», тем не менее, жестоко атаковал год назад, осуждая «его бесхарактерность, проституирование им марксизма, лакейство перед оппортунистами»; но это предательство не могло быть объяснено без связи с «оппортунизмом, как направлением, имеющим за собой длинную историю, историю всего II Интернационала» и не прояснив «значения и роли двух направлений: открыто-оппортунистического (Легин, Давид и т.д.) и прикрыто-оппортунистического (Каутский и К)»[51]. Критика поражала цель: известно, что в 1916 году группа Интернационала считала себя еще частью СПГ; что в Циммервальде и Киентале она заняла центристскую позицию; что в 1917 году она присоединилась к USPD, вдохновленной Каутским, сохраняя при этом некоторую автономию, и что она стала Коммунистической партией Германии только в конце 1918 года, проявив судьбоносное промедление во время скорой череды событий. Ленин объясняет это отношение «величайшим недостатком всего революционного марксизма в Германии [...] отсутствие сплоченной нелегальной организации, систематически ведущей свою линию и воспитывающей массы в духе новых задач: такая организация должна была бы занимать определенную позицию и по отношению к оппортунизму и по отношению к каутскианству»[52]. На самом деле, как мы уже отмечали в других местах[53], это логически вытекало из люксембургианского видения демократического и антибюрократического возрождения партии посредством действий масс, которые по этой логике рано или поздно восстановили бы революционный путь против предательства вождей и псевдонаучной слабости теоретиков, параллельно с катастрофическим становлением буржуазного общества. Результат был трагическим, так как он показал роковое замедление созревания субъективных факторов революции в Центральной Европе одновременно с ускоренным курсом объективных факторов. Роза Люксембург, Либкнехт, Йогихес, цветы пролетарского и коммунистического авангарда, заплатили за это своей жизнью, но это сказалось на всем рабочем движении, ощутившим катастрофические последствия. Честь побежденным — но долой поражения!

Другая ошибка коллективного Юниуса, по словам Ленина, заключалась в том, чтобы извлечь из тезиса Маркса в «Воззвании» о Коммуне, которое, очевидно, имело в виду полностью развитую евро-американскую геоисторическую зону капитализма, заключение о невозможности национальных войн во времена империализма, без учета конкретных особенностей в теоретическом и практическом применении национального фактора. В 5-м пункте «Тезисов о задачах международной социал-демократии» говорилось, в частности:

«В эпоху этого разнузданного империализма не может более быть никаких национальных войн. Национальные интересы служат только орудием обмана, чтобы отдать трудящиеся народные массы на службу их смертельному врагу: империализму»[54].

Это означало отрицание революционных событий, связанных с борьбой за освобождение угнетенных колониальных народов, и, прежде всего, с возможностью осуществления решительной мировой пролетарской стратегии, объединяющей в рамках одной и той же международной организации пролетарский авангард развитых стран и революционно-демократические силы, исходящие от вассализированных империалистическими державами наций. Предчувствуя полемику, но не с Каутским или Бауэром, а с их непримиримыми антагонистами Ленин наблюдал:

«Надо заметить, однако, что было бы несправедливо обвинять Юниуса в равнодушии к национальным движениям. Он отмечает, по крайней мере, в числе грехов социал-демократической фракции ее молчание по поводу казни за «измену» (очевидно, за попытку восстания по случаю войны) одного вождя туземцев в Камеруне, подчеркивая в другом месте специально (для гг. Легинов, Ленчей и т. п. негодяев, числящихся «социал-демократами»), что колониальные нации суть тоже нации. Он заявляет с полнейшей определенностью: «социализм признает за каждым народом право на независимость и свободу, на самостоятельное распоряжение своими судьбами»; «международный социализм признает право свободных, независимых, равноправных наций, но только он может создать такие нации, только он может осуществить право наций на самоопределение. И этот лозунг социализма - справедливо замечает автор - служит, как и все остальные, не к оправданию существующего, а как указатель пути, как стимул к революционной, преобразующей, активной политике пролетариата» (стр. 77 и 78). Глубоко ошиблись бы, следовательно, те, кто подумал бы, что все левые немецкие социал-демократы впали в ту узость и карикатуру на марксизм, до которой дошли некоторые голландские и польские социал-демократы, отрицая самоопределение наций даже при социализме»[55].

Следует отметить, что этот тезис из «Брошюры Юниуса» не был случайным. В «Накоплении капитала», опубликованном два года назад, Роза Люксембург уже рассматривала только негативные стороны проникновения меркантилизма и буржуазных производственных отношений в докапиталистические страны. Цель состояла в том, чтобы уничтожить в самом плане экономической теории каутскианские и австро-марксистские отклонения в стиле ультраимпериализма и возможности изменения капитализма в направлении более или менее мирного примирения своих внутренних противоречий, а также показать, как, напротив, тенденция к расширению, завоеванию, колониальным и широко распространенным войнам неизбежно столкнется с непреодолимыми ограничениями и, следовательно, породит все более насильственные антагонизмы, вплоть до полного краха системы. A