Десница Бога. Глава 6. Люциэль
Когда я наконец-то добрался до своего жилища в Химе, Сандальфон вернул мне обугленную черную массу — все, что осталось от содержимого моих карманов. Уцелели лишь ключ, золотая монета и одно-единственное перышко; все остальное, включая студенческий и конспекты, обратилось в кучку угольной трухи. Я уже мысленно хватался за голову, представляя себе всю предстоящую бумажную волокиту, как вдруг взгляд мой уперся в уцелевшее перышко, отливавшее золотом и серебром разом. То самое, что я в свое время выдрал у ангелочка. Что ж, его-то как раз вполне можно было показать Каро, чтобы наконец-то выяснить, что к чему.
Я постучал в дверь, и изнутри донесся приглушенный всхлип. Не дожидаясь приглашения, я шагнул внутрь. Каро лежал ничком у изголовья кровати, кончики его волос едва заметно отливали серебром.
— Что с тобой стряслось? — спросил я, подойдя ближе и похлопав его по плечу.
То, что произошло дальше, в одно мгновение открыло мне, человеку, далекому от мира геев, в чем же состоит принципиальное различие между ними и нами.
Несчастная любовь, гей-вариант
Каро сел, потер глаза, беззащитно обхватил себя за плечи и принялся раскачиваться, словно утлая лодочка, дрейфующая по волнам бескрайнего моря. Веки у него опухли так, что сделались похожи на пару грецких орехов, а слезы катились тонкой непрерывной струйкой.
— Меня бросили… — всхлипывал он. — Ы-ы-ы… что же мне теперь делать?..
Я вздохнул и снова мягко похлопал его по плечу.
— Ну хватит, не убивайся ты так. Расскажи лучше, что стряслось. Не торопись, выкладывай все по порядку. Глядишь, вместе что-нибудь да придумаем.
Каро весь обмяк и упал мне на грудь, словно отыскав наконец надежную опору в жизни, точь-в-точь как сестрица Линь (прим.пер.: отсылка к Линь Дайюй из «Сна в красном тереме» — хрупкой плаксивой сироте, ставшей в Китае нарицательным образом болезненно-чувствительной барышни). Его хрупкие плечи непрерывно вздрагивали.
Несчастная любовь, гетеро-вариант
Я похлопал по плечу своего соседа по общежитию, сяо Эля:
Сяо Эль успел уже изрядно набраться, его всего так и распирало, словно его охватило адское пламя. Сидя посреди груды пустых бутылок, он ревел во весь голос:
— Этой бабе только денег подавай! А этот хмырь, мать его, просто папенькин сынок-мажор! Меня! Меня бросили?! Блядь! Ну ладно, еще посмотрим! Я срублю столько бабла, что просто завалю им эту парочку шакальскую с ног до головы! — глаза его налились кровью. — Ли Бинь, вали отсюда, не доставай!
Я вздохнул и продолжил похлопывать его по плечу:
— Ну хватит, не убивайся ты так. Лучше расскажи, что у тебя слу…
В нос мне прилетел прямой удар, а в лицо дохнуло крепким перегаром:
— Сказал же, блядь, отвали! Оглох, что ли?!
— …Ты совсем больной на голову, — пробормотал я и побрел прочь, зажимая нос ладонью.
После такого сравнения я вдруг подумал, что геи, в общем-то, не такой уж противный народ.
И тогда Каро, не переставая всхлипывать, рассказал мне историю о том, как обошлись с ним эти серафимы.
Оказалось, что весь тот месяц, пока я отсутствовал, он специально летал на озеро Сайя, чтобы отпрашивать меня с репетиций. Там-то он и повстречал Рафаэля и в разговоре с ним обмолвился, будто и сам не прочь был бы поучаствовать в этой постановке. Рафаэль выделил ему какую-то эпизодическую роль. В последующие же дни они частенько проводили время вместе и в одну темную ветреную ночь, не совладав с собой, поцеловались. Однако, когда Каро открылся ему в своих чувствах, Рафаэль ответил отказом, намекнув при этом, что сердце его уже занято кем-то другим. Каро решил, что речь шла о Габриэль. Должно быть, Рафаэль потом ей об этом рассказал, потому что она тут же раструбила обо всем в обеих академиях, Божественной Магии и Семи Небес, да к тому же еще и приукрасила, пустив слух, будто Каро без всякого стыда сам вешался на Рафаэля.
Каро долго рыдал у меня на груди, и моя одежда промокла так, словно ее только что вытащили из стиральной машины.
К этому моменту я уже был сильно разочарован в Габриэль, однако положение дел в целом представлялось мне отнюдь не безнадежным. Я снова похлопал его по плечу:
— Как ты можешь так легко дать себя в обиду? Сдачи дать не пробовал?
Каро отчаянно замотал головой:
После таких слов, особенно на фоне всех этих заносчивых серафимов, которые на чужие права плевать хотели с высоты своего положения, я и сам несколько озверел:
— Ну что у меня за друзья такие, одни слабаки! Идиот, если не будешь давать сдачи, так и будут шпынять тебя всю жизнь.
В этом мире и без того хватает несправедливости, но Каро был моим единственным другом на Небесах, и его судьба не могла оставить меня равнодушным.
На следующий день, придя на урок магии, я был совершенно несобран. Мало того, что я пропустил без уважительной причины целый месяц, так еще и опалил крылья изрядному числу ангелов. Преподаватель чуть было не вышвырнул меня из аудитории, но сдержался лишь из уважения к Люциферу.
Днем я разложил карту и принялся искать дорогу к озеру Сайя. Сориентировавшись на местности, я вдруг заметил, что в скобках после надписи «озеро Сайя» приписано: «Зеркало Воды». Каро как-то говорил мне, что Зеркало Воды служит противоположностью Зеркалу Ветра и показывает прошлое. Это определенно могло мне помочь. Однако, довольно долго прошагав вдоль берега, я не нашел ровным счетом ничего, кроме густой темно-зеленой чащи и неглубокого светло-голубого водоема.
Я наклонился, зачерпнул ладонью воды, чтобы помыть руки, и в тот же миг по водной глади пробежал золотой отсвет. Перепугавшись, я отдернул руку, и тут до меня донеслись чьи-то голоса.
Я огляделся по сторонам, но вокруг по-прежнему никого не было.
Голоса между тем скандировали в унисон:
— Смерть Исаэлю! Смерть Исаэлю! Смерть Исаэлю!..
А потом раздался знакомый голос:
— Продали свои души демонам, а потом их же убиваете — Власти, после такой подлости вы не вправе пенять на несправедливость Священного Града! Нет прав — боритесь за них, сопротивляйтесь, а не опускайтесь еще ниже, чтобы мстить высшим ангелам!
Этот голос… да это же… голос самого Исаэля?
Не сразу, но я все-таки отыскал его источник.
В водах озера Сайя проступила сцена из прошлого: Исаэль стоял на коленях, высоко подняв одну руку и обнаженными ногами упираясь в каменные ступени. За спиной у него толпилось бесчисленное множество Властей, готовых, казалось, вот-вот разодрать его в клочья.
Наверху лестницы стоял серафим, облаченный в одеяние для торжественных собраний. Это был Метатрон.
Исаэль поднял свое юное лицо, посмотрел Метатрону прямо в глаза, и во взгляде его читались непреклонность и твердость:
— Я больше не желаю быть Властью, Ваша Светлость Метатрон. Прошу, даруйте мне четыре крыла!
— Ты в самом деле так решил? Не пожалеешь?
Исаэль будто хотел оглянуться, но сдержался и, снова подняв глаза на Метатрона, энергично кивнул.
В ладонях Метатрона возник шарик света, который спустился вдоль спины Исаэля, и его серые крылья оказались отсечены.
По спине заструилась кровь и потекла вниз по ступеням извилистой багровой рекой. Лицо его побледнело, и лишь короткий стон сорвался с его губ. Раньше я считал этого мальчишку тихоней, который и пикнуть-то лишний раз не посмеет — видимо, я в нем ошибался. Не девчонка он и не парень, а самый настоящий живучий таракан!
Один из шестикрылых ангелов разжал ему губы, влил в рот содержимое склянки и с силой отшвырнул ее прочь. Исаэль закашлялся, и лицо его мгновенно покраснело.
Метатрон вздохнул, сотворил заклинание, и Исаэля окутало серебристо-белое сияние, сосредоточившись в области крыльев. Из ран донесся звук разрываемой плоти, словно кто-то с размахом колотил его по спине. Исаэль несколько раз едва не падал ничком и каждый раз снова выпрямлялся…
Наконец из его спины вырвались четыре белых крыла!
Будто получив сильный пинок, Исаэль рухнул на землю и впился зубами в тыльную сторону руки, из места укуса тут же хлынула кровь.
Когда мне в свое время рассказали, сколько раз Исаэлю отрезали крылья, я только посмеялся вместе с Каро. Но сейчас, видя все это, смеяться я уже не мог.
Метатрон удалился, уведя за собой всех сопровождавших его ангелов. Разошлись и Власти с выражениями зависти и обиды на лицах.
Новые крылья были будто не живые, свисая по обе стороны тела. Исаэль обернулся, взглянул на них, и глаза его наполнились слезами стыда и гнева.
В этот момент перед ним остановилась пара белых сапог. Ослепительно чистых, без единого пятнышка, и оттого резко контрастирующих с его измазанным грязью лицом.
Исаэль поднял голову и встретился взглядом с парой бирюзово-голубых глаз.
— Лю… Ваша Светлость Люцифер?..
Люцифер слабо улыбнулся, в глазах его читалось неприступное величие:
Исаэль кивнул так, будто все происходящее ему снилось.
Великий архангел был лишь случайным зрителем разыгранной сцены и вскоре, расправив крылья, улетел прочь. А Исаэль так и остался стоять на опустевших ступенях и, привстав на цыпочки, провожал глазами недосягаемо далекий силуэт, словно лишившись души…
Поверхность воды постепенно затуманилась, и на месте прежней картины проступила другая: мостовая, выложенная серым камнем, тусклые уличные фонари и людской поток, текущий по улице бурной рекой. У обочины стоял указатель с названием: «68-я улица», то есть гомосексуальный квартал красных фонарей в Химе.
Исаэль шел по улице с воровато-настороженным видом. Дорогу ему преградил четырехкрылый ангел:
— Э-э… не подскажете, где здесь можно поразвлечься?
Под растрепанными кудрями лицо Исаэля выглядело чистым и невинным.
— Самое известное место — «Дом Йоль»… но время уже позднее, вряд ли получится кого-то там подцепить. Лучше пошли со мной…
Рука легла Исаэлю на плечо, но он невольно отшатнулся на шаг назад.
Четырехкрылый разозлился и тут же выместил на нем раздражение:
— Еще молоко на губах не обсохло, а туда же! Иди домой мамкину сиську сосать!
Исаэль поспешно ретировался. Отойдя немного, он остановился у фонтана, зачерпнул в ладонь воды, пригладил волосы, расстегнул ворот и принялся принимать всевозможные позы, которые, как ему казалось, должны были выглядеть соблазнительно. Поупражнявшись с минуту, он поднял голову и кокетливо стрельнул глазами в проходящего мимо ангела, и от этого взгляда сам же чуть не ослеп:
— Ва… Ваша Светлость Метатрон…
Метатрон шел, держа под руки сразу двух женщин, и поочередно целовал то одну, то другую.
— Я… я уже погулял, как раз иду домой.
Исаэль смущенно повел глазами по сторонам, поправил волосы и, стараясь выглядеть пресыщенным ночным гулякой, напустил на лицо рассеянно-сонное выражение:
— В «Доме Йоль». Скучновато там, так что я ушел.
Метатрон отпустил обеих спутниц, и глаза его внезапно загорелись:
— О, в «Доме Йоль» и то скучно? Что ж, давай развлечемся вместе.
И тут я понял, что Исаэль, должно быть, и не подозревал, что «Дом Йоль» — это гей-клуб.
Отели для влюбленных в Химе устроены совсем иначе, чем в мире людей: в их убранстве преобладает белый цвет, а посреди номера обязательно бьет небольшой изящный фонтанчик.
Метатрон уложил Исаэля у изголовья кровати и, раздевая его, как бы между делом поинтересовался:
Увидев, что Метатрон сдвинул брови, Исаэль тут же поправился:
Но, заметив недоумение в глазах Метатрона, он торопливо выпалил:
— Один… ноль… то есть нет, один…
— Ты что, солдат на построении?
— Я-то чисто номер один. Крылья убери. (прим.пер.: в китайском гей-сленге 1-актив, 0-пассив)
Метатрон стянул с него одежду до запястий и, видя, что тот все молчит, поднял голову и добавил:
— Только не говори мне, что в постель ложишься прямо с крыльями.
Когда оба остались без одежды, лицо у Исаэля сделалось совсем неестественным, и он не смел посмотреть ни на свое тело, ни на чужое. Метатрон провел языком по краю его уха, и щеки Исаэля залились густым румянцем, но сам он по-прежнему оставался неподвижен. Тут уж всякому стало бы ясно, что перед нами зеленый новичок; даже у меня, со стороны наблюдавшего за всем этим, душа болела за беднягу, что уж говорить о Метатроне, который в этих делах собаку съел.
— Юный Исаэль, когда ты в положении принимающего, первым делом не забывай раздвигать ноги, — сказал Метатрон как бы между делом, и лицо Исаэля сделалось таким, что я готов был поклясться: еще секунда — и он покончит с собой.
Метатрон, словно и не замечая мучительной неловкости Исаэля, со скучающим видом раздвинул ему ноги и нанес смазку одним уверенным движением. Только он собрался войти, как ладонь Исаэля уперлась ему в грудь, а голос задрожал:
— Ваша Светлость… не надо… не так быстро…
Метатрон смерил его натянутой улыбкой, не коснувшейся глаз, наклонился, наградил его долгим французским поцелуем и, дождавшись, когда тот расслабится, медленно вошел.
Исаэль задрожал и замотал головой, как барабанчиком-колотушкой:
— В первый раз всегда так, понемногу пройдет, — Метатрон еще шире развел ему ноги и принялся двигаться с предельной осторожностью.
Исаэль на мгновение оцепенел, а потом снова покрылся всеми оттенками неловкости и стыда.
После всего Метатрон не проявил к нему никакой нежности: швырнул ему пузырек с лекарственной мазью и ушел. Я как-то слышал, что Метатрон — гедонист и неопытных партнеров не любит. Похоже, не соврали.
Я уже было собрался смотреть дальше, но издали донеслись голоса участников труппы. Поспешно отступив на несколько шагов, я обнаружил, что картина на поверхности озера сама собой растаяла.
К берегу подошли Габриэль и Рафаэль. Завидев меня, Габриэль ледяным голосом произнесла:
— Исаэль, в первый день не явился — ладно, на второй и на третий — еще куда ни шло. Но пропустить целый месяц — ты что, решил не участвовать в постановке?
Я уже собирался было извиниться и объясниться, но, едва увидев их обоих, тут же вспомнил, как они обошлись с Каро, и мрачно промолчал.
Рафаэль поспешил сгладить ситуацию:
— Не будем об этом. До Дня Сотворения еще далеко, начнем с самого начала. Только впредь, Исаэль, не опаздывай.
Габриэль смерила меня взглядом, и гнев ее вспыхнул еще сильнее:
— Полюбуйся на его лицо! Ни капли раскаяния. Так не пойдет. Лиши его права участвовать в спектакле, иначе я играть не стану.
— Не надо так. Он же новичок, дай ему хотя бы объясниться.
Габриэль скрестила руки на груди:
Оказывается, даже красотки бывают невыносимыми. Я сухо усмехнулся:
— Хотите выгнать — выгоняйте, мне и самому неохота играть, угрозы тут не помогут.
— Слышали? Сам говорит, что играть не желает. Целый месяц прождали впустую.
— Не горячись. Каро ведь специально приходил отпрашивать тебя, мы все понимаем, что у тебя были свои причины.
Стоило только всплыть имени Каро, как меня вконец разобрало, и тут Габриэль еще добавила:
— Хм, рыбак рыбака видит издалека. Ну и друг у тебя, ничего не скажешь.
— Ее Светлость Габриэль слишком скромничает. Будучи серафимом, она по части мелочности и тщеславия ничуть не уступает нам, низшим ангелам.
Габриэль гневно уставилась на меня и долго не могла вымолвить ни слова.
Все ангелы вокруг молчали, не смея издать ни звука.
— Эй, Исаэль, а ведь ты прав. Габриэль и впрямь языком молотит без меры, оттого от нее мужчины и разбегаются.
Я обернулся. Так и есть, передо мной стоял Метатрон. Улыбнувшись, он притянул меня к себе и махнул рукой Рафаэлю:
— Я же говорил, с девственницами одна морока. Габриэль вон уже взрослая, а до сих пор издевается над детьми.
Сопровождавшие Метатрона ангелы один за другим опускали головы и тихонько посмеивались, кое-кто даже изумленно ахнул: «Ах, неужели Ее Светлость Габриэль и вправду…»
Лицо Габриэль вспыхнуло, затем тут же побледнело, снова вспыхнуло и опять побледнело. Она бросила взгляд на Рафаэля и в конце концов просто развернулась и улетела прочь. Рафаэль же посмотрел на Метатрона и беспомощно улыбнулся.
Метатрон нежно ущипнул меня за нос:
— Будь умницей, для начала почитай сценарий. Если что — обращайся ко мне.
Сунув мне в руки сценарий и чмокнув меня в губы, он тоже взмыл в воздух.
Мои губы поневоле отпрянули, и я едва не врезался головой в дерево!
Ни за что бы не поверил, что мне придется в этой жизни целоваться с мужиком. Чувство, надо сказать, такое, что не передать словами — мурашки по всему телу!
Я как ошпаренный кинулся к берегу озера и не меньше десяти минут полоскал рот; после чего, все еще с чувством омерзения обтерев губы, наконец открыл сценарий.
Пьеса называлась «Кара Божья» и оказалась историей с любовным треугольником: двое мужчин и одна женщина. Один герой-мужчина хороший, другой плохой, а героиня — прекрасная непорочная дева.
Действие разворачивалось темной ветреной ночью: в глухой лесной чаще непорочная дева встречает Сатану; Сатана, как и положено по канону, банально пленяется ее красотой и хочет обесчестить. Тут на сцену выходит главный герой — прекрасный ангел-воин — и побеждает Сатану в схватке. Но тот не желает мириться с поражением, использует самые гнусные методы, убивает без жалости множество безвинных существ — и все ради одного: заполучить непорочную деву. Перипетии в середине опущу, чтобы не плодить десять тысяч слов, в общем и целом, дело сводится к следующему: при последней попытке Сатаны учинить над непорочной девой бесчестие ангел-воин бросает ей чудо-меч, она перехватывает его на лету и одним ударом разрубает злодея. После чего дева возвращается в замок и live happily ever after, with the prince of angel she married…
(прим.пер.: с английского образно «и стали жить-поживать да добра наживать со своим принцем-ангелом)
В этой пьесе мне, естественно, досталась роль злодея-Сатаны.
«Сатана» в первоначальном значении этого слова — «противник», и относится это слово к великому владыке Преисподней, но вовсе не обязательно означает Короля Преисподней, и тем более не сводится к низвергнутому Люциферу. Тот Сатана, которого мне предстояло играть, был самым заурядным демоном, да к тому же таким, которому по сюжету суждено быть убитым.
Сжав сценарий в кулаке, я похлопал Метатрона по плечу:
— Слушай, братан, тебе не кажется, что сюжет донельзя избитый?
— Избитый, еще какой. Только перед лицом Творца — сам понимаешь. Дали бы мне волю, я бы эту красотку и вовсе порешил.
— Не ожидал, что ты любитель трагедий.
— А кто сказал, что это была бы трагедия? Если бы ангел-воин сбежал с Сатаной, вышло бы куда лучше.
Из-за пропущенного месяца я заметно отставал от остальных. Хорошо хоть в первом действии у моего персонажа было всего несколько реплик: Габриэль идет по лесу, я бросаюсь на нее, хватаю за руку, какое-то время пытаюсь утянуть ее за собой, пока не появится Рафаэль и не зарубит злодея. В этой сцене я отыгрался на ней сполна: хватая за руку, нарочно прикладывал больше силы, а Габриэль приходилось молча глотать обиду и только бессильно таращить на меня глаза.
На самом деле, хотя на вид у нее характер и правда не из приятных, но по моему опыту тот, у кого вся злость вырывается наружу сразу, потом уже не таит обиду и не сплетничает за спиной. Неужели у серафимов даже вспышки гнева отличаются от людей?
Так или иначе, с Каро она обошлась плохо, и это неоспоримый факт, так что я твердо решил не поддаваться ее чарам!
Перфекционизм небесной труппы поверг меня в благоговейный трепет.
Битый час мы повторяли одну и ту же сцену открытия пьесы, и десятки, если не сотни ангелов из массовки все это время стояли поодаль и смотрели. Никто не выказывал ни тени усталости, я же без передышки наворачивал круги, да еще и должен был злобно ухмыляться. В итоге лицевые мышцы свело так, что гримаса вышла безупречной сама собой. Выше Шестого Неба ночи как таковой не бывает, от силы — солнца не видно. К тому моменту, когда мы все же закончили, оно уже зашло.
После того как толпа разошлась, Метатрон спросил, не хочу ли я с ним поужинать, и хотя в карманах у меня было уже хоть шаром покати, стоило вспомнить тот недавний поцелуй, как у меня язык не повернулся даже выговорить «спасибо», так что я обхватил руками его голову и от души боднул своей.
Наконец, когда почти все разошлись, я, прихрамывая, дотащился до берега озера, плюхнулся на землю и долго переводил дух, поджидая Каро.
Краем глаза я заметил, как кто-то сел рядом со мной.
Обернувшись, я увидел Рафаэля. Волосы его, точно распустившиеся золотые лепестки, отливали теплым, прекрасным блеском. Внешне он был красив, по характеру — мягок и кроток, словно жемчужина, сдержанно и неторопливо отдающая свое сияние, — ею можно было любоваться, ее хотелось нарисовать.
Не то что Люцифер, тот скорее напоминал ослепительный алмаз, и сама его красота несла в себе нечто агрессивное — глаза успевали порезаться о ее грани прежде, чем удавалось разглядеть его настоящего.
Улыбка Рафаэля всегда была одна и та же, я ни разу не видел, чтобы он усмехнулся холодно или расхохотался от души. Мне с самого начала казалось, что этот парень — самый ангельский ангел, стандартная заготовка, которую Бог штампует по образцу.
Я кивнул, потом покачал головой и потянулся:
— Не то чтобы устал, спать охота. У Его Светлости Рафаэля ко мне какое-то дело?
Лицо его, словно вырезанное изо льда, было светлым и нежным, нос изящный, с легкой горбинкой:
Голос застрял у меня в горле, и слова прозвучали особенно коряво:
— Прекрасно. Так прекрасно, что аж рыдает навзрыд.
— Габриэль это сделала не нарочно, просто так вышло…
— Ее Светлость Габриэль и Его Светлость Рафаэль — оба хорошие, один только Каро плохой, — я поднялся и отряхнулся.
Рафаэль вдруг схватил меня за руку:
— Исаэль, прошу тебя… не рассказывай другим.
Я слегка опешил, и моя усмешка сделалась еще ехиднее:
— Исаэль — птица невысокого полета, ему не по плечу учиться вещам, на которые способны высшие ангелы.
Долго прождав Каро впустую, я вернулся домой и обнаружил его сидящим в комнате на корточках и тяжело дышащим.
Каро посмотрел на меня и кивнул.
— Отдохни как следует. Эх, а я сегодня тут с Габриэль поцапался…
Хорошо хоть, на этот раз он не ныл и не разводил, как обычно, бабьи слезы. От этого мне даже малость полегчало.
Прихрамывая, я добрался до своей спальни, осторожно приподнял ногу, чтобы стянуть сапог, и обнаружил, что носок на самом мыске пропитан кровью; между пальцами все так саднило, что и шевельнуть ими было нельзя — это дало о себе знать недавнее беганье по лужайке, когда я наматывал по ней сотни кругов. Я осторожно стянул носок, попробовал пошевелить пальцами и от боли покрылся гусиной кожей.
Кое-как взгромоздившись на подоконник, я присел на корточках, зачерпнул немного воды из стоявшей на нем небольшой чаши, полил себе на ногу, чтобы смыть кровь, и, стиснув зубы, перепрыгнул обратно на кровать. Открыв учебник по истории Небес, которую только начал изучать, я принялся за чтение.
Глядя на письмена, которые я неожиданно для себя начал свободно читать, и на совершенно незнакомую мне историю, я и сейчас не мог отделаться от ощущения, что все это мне снится.
Люцифер не был знаком с Ян Лу.
Может, тогда Ян Лу и есть низвергнутый Люцифер?
Если эта догадка верна, дело принимало пугающий оборот. Ведь из недавнего разговора Люцифера с Метатроном ясно следовало, что Адаму только-только дали имя, то есть прародитель человечества вот-вот появится в Эдемском саду.
А это значило, что если меня никто отсюда не вытащит, мне предстоит заново пройти через всю историю, как она есть: появление у Адама новой женщины, рождение Каина, Авеля, Сифа, потом рождение Еноса, рождение Каинана, рождение Малелеила… рождение Ноя, затем Ной со всей родней погрузится в ковчег… Родовые общины, племенные союзы, каменный век, медно-бронзовый век, три великих общественных разделения труда, эпоха дикости, эпоха цивилизации… Персидская империя, реформы Дария Первого, культура майя, культура инков, Английская буржуазная революция, «Сто дней» правления Наполеона, политика «железа и крови» Бисмарка, Война за независимость США, Октябрьская революция, Война за независимость Афганистана… А ещё китайская история: Ся, Шан, Чжоу, Хань, Троецарствие, Цзинь, Южные и Северные династии, Суй, Тан, Пять династий и десять царств, Сун, Ляо, Си Ся, Цзинь, Юань, Мин, Цин… Линь Цзэсюй, Хун Сюцюань, Кан Ювэй, Сунь Ятсен, Юань Шикай, Чан Кайши, провозглашение КНР, потом еще несколько десятков лет после провозглашения — и только тогда наступит эпоха, в которую мне предстоит родиться.
Астрономы говорят, что в сравнении со сроком жизни Вселенной, срок жизни Земли — все равно что капля в безбрежном море; в сравнении же со сроком жизни Земли вся история человечества — всего лишь секунда из целого года.
Но в этот момент эта «одна секунда» показалась такой бесконечно долгой, что у меня по телу пробежал холодок…
— Никогда еще не видел такого неряхи.
Этот по-детски тоненький голосок выдернул меня из моих размышлений.
Резко вскинув голову, я увидел, как с подоконника свесился малыш, и от его вида а-ля Саэки Тосио я едва не упал в обморок.
(прим.пер.: Саэки Тосио — мальчик-призрак из японского хоррора «Проклятие» (Ju-on), белолицый ребенок с черными глазами, появляющийся в самых неожиданных местах.)
— Молодой господин со мной, что ли, разговаривает? — спросил я.
Ангелочек сдвинул брови, глядя на мою ногу:
— Небожители больше всего берегут свои крылья и ноги. Как тебя угораздило?
Я задрал ногу, посмотрел и недоуменно ответил:
— Так кровь же уже остановилась, я еще и водой промыл, она чистая.
К тому же ступни Исаэля были белыми, изящными, ногти красивой округлой формы и никакого грибка — приятно посмотреть.
Ангелочек принял самый высокомерный вид:
— Пока рана не заживет до конца, ходить нельзя.
— Молодой господин, я не такой неженка, как ты, для меня это пустяк. Завтра опять репетиция, так что не мешай и возвращайся домой.
Ангелочек покачал головой, тряхнул крылышками и, словно пчелка, подлетел ко мне:
— Ну и что мне с тобой делать?
Я уже собирался подшутить над ним за этот напыщенный вид взрослого ребенка, но он сложил свои белые нежные ручки крест-накрест на груди, прикрыл глаза, и его золотистые кудри слегка взметнулись, словно тронутые ветром. В тот же миг комнату залило безбрежным золотым сиянием, и оно то меркло, то вновь разливалось, словно прилив. Свет ложился на его фарфоровую кожу, как первые лучи восходящего солнца, и удержать его было невозможно — как невозможно остановить рассвет.
И вот капельки крови, которые только-только проступили из раны, понемногу стали втягиваться обратно, пока не исчезли совсем.
Я пошевелил пальцами ступни и изумленно воскликнул:
— Ого, и всё? Малявка, твоя целительная магия просто потрясающая!
Тон у него был строгий, но его огромные круглые глаза почти полностью заполнила голубая радужка, белков почти не осталось, отчего вид у него сделался такой жалостливый, что я не выдержал, сгреб его в охапку и притянул к себе:
— Ты, паршивец, на вид хоть и задавака, но на деле к людям относишься довольно неплохо. Решено: будешь называть меня старшим братом.
Подкидывая ангелочка на коленях, я заодно покачивал ногой, и его непослушные пряди подрагивали в такт. Все это время он сердито смотрел на меня, щечки его раздулись от крепко сжатых губ. И как бы он ни распахивал глаза, в них виднелась лишь все та же ясная синева радужки.
Этот ребенок был до невозможности милым, вот только характер у него был несносный. А лицом он был так похож на Люцифера, что у меня лишний раз укрепилось подозрение, что этот малыш и впрямь приходится тому незаконнорожденным сыном. Через какое-то время он успокоился и принялся пчелкой носиться по комнате, я же, перестилая постель, как бы между делом обронил:
— Почему бы тебе не вернуться к Люциферу?
Он резко затормозил прямо в воздухе, и с него осыпалось несколько мягких пушистых перышек:
Я разгладил его тоненькие, как ивовый листок, брови:
— Сам догадался. Вы лицом очень похожи, разве ты не его сын?
— Ах вот как. Ну и хорошо, что нет.
Ангелочек приподнял бровь, и на лице его появилось выражение умудренного жизнью знатока, никак не вязавшееся с его возрастом:
— Уж больно он много о себе мнит.
Тут до меня дошло, что и этот ребенок по части заносчивости от Люцифера недалеко ушел. Я расплылся в улыбке и добавил:
— Малявка, высокомерие — не повод для гордости. Не бери с него пример, ясно?
— Думаю, ему было бы очень любопытно послушать, что ты тут о нем наговорил.
Бирюзово-голубые глаза ангелочка изогнулись двумя маленькими полумесяцами. Для меня, как человека, в целом обожающего детей, это был сокрушительный удар. Я вспомнил, как когда-то полгода ухаживал за одной девушкой, а она все это время на меня не обращала внимания. Но в один прекрасный день, увидев, как я веду по улице за руку малышку-кузину и покупаю ей всякие безделушки, она вдруг сама пригласила меня поужинать. Та девушка потом уехала за границу, но перед отъездом сказала мне: «Я думаю, что такой человек, как ты, у которого столько любви в душе, обязательно будет счастлив».
С тех пор я убежден, что с чем бы человек в жизни ни столкнулся, он должен сохранять в сердце доброту и сострадание. Вспомнив снова слова той девушки, я почувствовал, как на душе у меня потеплело. Я погладил ангелочка по голове и нежно улыбнулся ему:
— Где ты живешь? Давай я тебя провожу.
Он слегка опешил и увернулся от моей руки:
— Тогда переночуешь у меня? А завтра отведу тебя обратно.
— Либо я тебя провожаю, либо ты остаешься тут — выбирай. И никаких «не надо».
— Ладно, тогда оглуши меня молнией и проваливай, а то у меня совесть будет не на месте, если тебя по дороге кто-нибудь украдет.
Ангелочек плотно сжал губы в тонкую линию и долго смотрел мне в глаза. Наконец, убедившись, что я не шучу, он чуть вздернул подбородок:
— Я тощий, а ты мелкий, как-нибудь вдвоем поместимся.
— Нет. Ищи мне отдельную, или я ухожу.
Я толкнул его обратно на кровать, а он снова взмахнул крылышками и взлетел. Я толкнул опять — он опять взлетел. Как бы я ни любил детей, тут даже у меня терпение кончилось. Я схватил со стола зажим для книг и зажал им три правых крылышка. Он тотчас потерял равновесие, отчаянно замахал левыми, но без толку, и плюхнулся прямо на кровать.
Я снял с него верхнюю одежду, повесил и, увидев на спине этой явно недешевой одежки шесть аккуратных прорезей, не выдержал и прыснул со смеху. Не обращая внимания на странные взгляды, какие он на меня бросал, я выключил свет и сам нырнул под одеяло.
В темноте те самые огромные глаза уставились на меня и блеснули ясным голубым сиянием. Ангелочек лежал на спине, высунув ручки поверх одеяла, и с видом пенсионера выдал:
— Хорош ныть, спи давай, — и я запихнул его руки обратно под одеяло.
С быстротой собственных молний малыш на следующий день испарился. Я встал, почесал всклокоченную после сна шевелюру, умылся, прополоскал рот и пошел искать Каро, но того дома не оказалось — похоже, он ушел в Академию раньше обычного.
Друзей среди студентов у меня не было, поэтому, добравшись до Академии Божественной Магии, я первым делом стал высматривать его. Вокруг было много ангелов, которые, как всегда, выпендривались друг перед другом. Но сегодня что-то было не так: атмосфера была какая-то странная, как и взгляды в мою сторону… а может, мне просто казалось.
Навстречу мне шел один ангел. Я подошел и обратился к нему:
— Извините, не подскажете, у шестого чина…
— Простите, мне некогда, — ангел растянул губы в безразличной улыбке.
Я перехватил следующего и быстро спросил:
— Простите, вы не знаете расписание шестого чина?
— А не подскажете, где его можно посмотреть?
Ангел все так же слегка улыбался:
Я опросил еще кучу проходивших мимо, ответы были почти одинаковые: «не знаю», «некогда», «отстань». Мало того, каждый ангел рядом со мной улыбался, и взгляды их украдкой скользили по мне, некоторые ангелы даже тыкали в меня пальцем. Но стоило посмотреть в их сторону, как они тут же делали вид, будто говорят о чем-то другом.
Я, конечно, толстокожий, но и моему терпению пришел конец после такой череды отказов.
И тут как раз появился Каро в окружении четырехкрылых ангелов, все они оживленно переговаривались и смеялись. Я чуть не кинулся к нему на шею от радости и заорал еще издали:
— Каро, где тебя носило?! Я тебя обыскался!
Каро будто не услышал и как ни в чем не бывало продолжал болтать со спутниками.
Он не смотрел в мою сторону, вместо этого что-то активно объясняя шедшему рядом ангелу и размахивая руками:
— Да ну? Я в прошлый раз в Иерусалиме его тоже не видел. Может, вы перепутали? Под статуей Его Светлости Люцифера? Да быть не может! Ну, значит, я сам не заметил…
Я еще никогда не слышал, чтобы он так много болтал, и выражение его лица при этом было какое-то не такое. Когда мы наконец оказались лицом к лицу, он прошел мимо, будто меня и не было.
Я схватил его за рукав. Но он шел слишком быстро и тут же вырвался.
Из тех, кто глазел на меня, одни ушли прочь, другие все еще продолжали смотреть. А были и такие, что шли по своим делам, но по пути останавливались поглядеть.
Растерянно улыбнувшись, я плюхнулся на ближайшую лужайку и сложил крылья. Так уж вышло, что прямо за моей спиной сидели несколько ангелов и о чем-то болтали:
— Раньше подлизывался к Его Светлости Метатрону, теперь переключился на Его Светлость Рафаэля. Интересно, кого он в следующий раз будет окучивать.
— А я-то все это время неправильно понимал Каро…
— Вот именно, бедняга Каро, угораздило же его сдружиться с этим Исаэлем.
— Слышали, нет? Исаэль на целый месяц пропал, и никто не знает, где он шлялся. Но вроде как, пока его не было, Его Светлость Рафаэль и не злился особо. Похоже…
Они переглянулись и хохотнули. Было ясное утро, а я уже ощущал, будто из меня все соки выжали.
И откуда только эти сплетни берутся?
Я ведь ничего не сделал, а уже разговоры идут. И что же натворил этот идиот Исаэль, кому он успел перейти дорогу…
На первое занятие я не пошел, развалился в позе звезды на лужайке и стал думать о вещах, которые все больше приводили меня в замешательство. Уставший, я открыл глаза, находясь в полудреме, и уткнулся взглядом прямо в пару огромных голубых глаз.
— И что ты теперь об этом думаешь?
Ангелочек придерживал левой рукой свой правый локоть, а костяшками правой слегка подпирал подбородок, чуть наклонившись вперед. Если бы эту позу приняла юная красавица, это было бы воплощением женственности, а если юный красавец — выглядело бы неописуемо элегантно. Но когда эту позу принимает мультяшный коротышка…
С приклеенной к лицу улыбкой Моны Лизы я подавил смех прежде, чем меня хватил инфаркт:
— Малявка, ну какой ты милашка.
В ответ на эту похвалу лицо ангелочка потемнело как уголек. Я выпрямился, сгреб его в охапку и усадил к себе на колени, крепко обхватил рукой за шею и кулаком взъерошил его пушистые золотые волосы. На душе все равно было паршиво, и я тихо вздохнул.
Помню, одна из моих бывших как-то сказала мне, что лучше не вздыхать: с каждым вздохом где-то умирает один ангел. Помню, и один кореш мне говорил, что лучше не вздыхать: с каждым вздохом в организме гибнет миллион лейкоцитов. И еще помню, как кто-то еще говорил мне, что вздыхать не надо. Потому что с каждым вздохом убавляется уверенности в себе. И надо каждую минуту напоминать себе: я все могу.
— Не вздыхай. С каждым вздохом убавляется уверенности в себе, — ангелочек не стал задирать голову, чтобы посмотреть на меня, а просто поднял взгляд. — Надо каждую минуту напоминать себе: я все могу.
Мне… мне послышалось? Этот ребенок что, мысли читает?
Уголки губ ангелочка приподнялись, но в глазах не было ни тени улыбки:
— Меня ненавидят и не хотят, чтобы я существовал. И что, ты думаешь, я от этого исчезну?
— Если тебе дали пощечину, а ты в ответ всадил ножом десять раз, вряд ли они смогут игнорировать твое существование.
От его слов у меня по спине пробежал холодок, и я отвесил ему щелбан по макушке:
— Мелкий паршивец, ничего ты не понимаешь. А если, допустим, весь мир сделает тебе какую-нибудь пакость — что тогда, будешь каждому по очереди мстить?
— Если этот мир меня разочарует, я его уничтожу.
Улыбка ангелочка стала чуть шире, но от нее повеяло убийственным холодом. В эту секунду ребенок перестал казаться мне милым, и от него даже мурашки побежали по коже. Я как раз обдумывал, что бы такое ему ответить, когда он посмотрел на меня так, как смотрят на нечто безнадежное:
— Я знаю, что ты на такое не способен. Но запомни хотя бы вот что: гонись за собственной мечтой, а что там думают остальные — совершенно неважно.
Гнаться за собственной мечтой?
Если говорить про Ли Биня, то моей мечтой было благополучно отучиться, свалить за границу, сдать ACCA, потом вернуться обратно, получать миллион в год, взять в жены красивую самостоятельную девушку и жить жизнью перспективного специалиста на растущем рынке.
(прим.пер.: ACCA — Association of Chartered Certified Accountants, международная квалификация бухгалтера. Для китайского студента-экономиста начала века это был золотой стандарт «успешной жизни».)
А что касается Исаэля — у того, наверное, мечта была следовать за Великим Творцом до самой своей смерти.
Обе мечты — фантастика чистой воды; но от слов малыша на душе у меня все равно полегчало. Я погладил его по голове и улыбнулся:
— Ты так и не сказал, как тебя зовут.
Ангелочек слегка опешил, его голубые глаза были чистыми и яркими, но было в этом взгляде нечто непостижимое:
Люциэль. Кажется, я где-то это уже слышал.
Из него точно вырастет какой-нибудь знаменитый архангел, поэтому имя и звучит так знакомо.
На оставшуюся часть дня Люциэль превратился в мой хвостик — как бы я ни намекал, уходить он отказывался. На Небесах занятия бесплатные для всех: если есть свободные места — приходи и слушай, даже если ты не зачислен официально. Так что отделаться от него под предлогом учебы тоже не получалось.
Мы с ним вместе вошли в аудиторию огненной магии. Хотя «аудиторией» это называть не очень верно, скорее круглый зал-амфитеатр: преподавательница стояла в центре и читала лекцию, демонстрируя трехмерную магическую проекцию, а студенты сидели на полукруглых рядах вокруг нее.
Мы сели на первому ряду. Люциэль сел рядом со мной, а поскольку он был совсем маленького роста, из-за края стола были видны только его огромные круглые голубые глаза и макушка с золотым пушком. Мне его стало жалко, и я просто перетащил его к себе на колени. Этот мелкий был развит не по годам и, видимо, посчитал, что подобное положение оскорбляет его мужское достоинство, так что за все это время не проронил ни звука. Но стоило ему сесть повыше, как окружающие принялись оборачиваться и шушукаться: мол, такой маленький, а пришел слушать продвинутую магию, к тому же такой хорошенький, ну прямо чудо. Знали бы они, что этот ребенок мог бы и сам поучить профессора…
Преподавательница начала занятие, и через полчаса я окончательно выдохся:
— Создателем заклинания «Длань пламени» является Его Светлость Господь Иисус, восседающий по левую руку от Творца*. Ключ к овладению этим заклинанием — Второй закон Тимофея: из высокой концентрации огненной стихии извлекается огромное количество тепловой энергии, что побуждает изначальную магическую силу внутри тела небожителя к интенсивному движению и преобразованию. Прошу внимания: конституция тел небожителей и демонов абсолютно различна, природа и принципы работы с огненной магией у них тоже разные. Большая часть огненной магии демонов исходит из иньского адского пламени, а мы пользуемся янским пламенем Небес. Поэтому, пожалуйста, не покупайте запрещенные магические книги из Преисподней. Кроме того, как всем известно, огонь — самая разрушительная из четырех стихий, и его достоинства и недостатки проявляются яснее всего. Поэтому мы часто используем его именно в атакующих заклинаниях…
(прим. пер.: инь и ян — парные начала китайской натурфилософии. Инь — темное, холодное, женственное, нисходящее; ян — светлое, теплое, мужское, восходящее. Видимо, автор намеренно описывает разницу между огнем Небес и огнем Преисподней через эту даосскую пару.)
Кто вообще сказал, что магия — это какая-то загадочная штука, обладающая великой силой? На Небесах магией владеют все, а если кто-то не владеет — на него смотрят как на говорящую жабу. К тому же, преподавательница так четко и так уныло разжевывала теорию, что от магии не осталось ни капли таинственности.
Люциэль постучал костяшками пальцев по моей руке:
— Не хочешь слушать — уходи, нечего тут время терять.
— Не «не хочу», а «не понимаю».
— Что, даже таких простых вещей не понимаешь? «Огненный шар» хоть умеешь создавать?
Последняя фраза была явной подколкой.
Но я и правда не умел делать «огненный шар» и честно покачал головой.
Лицо Люциэля стало непроницаемым:
— И как ты вообще стал Властью?
Вопрос, прямо скажем, был глубоко философским.
Я зевнул, выудил из кармана зеркальце, нагнулся, развязал шнурок на ботинке и прикрепил зеркальце к подъему стопы. Затем выпрямился и тихонько шепнул ему на ухо:
— Сейчас старший братан тебе покажет, как становятся настоящим мужиком.
У Люциэля на лице по-прежнему отражалось полное непонимание. Я облокотился на стол и принялся вертеть в руках перо.
Прошло немного времени, и та самая преподавательница в очках направилась прямо к нам. Я ухмыльнулся и вытянул ногу вперед.
— Сила «Длани пламени» сопоставима с энергией вулканического извержения. Она побуждает энергии внутри тела сталкиваться между собой. Та сторона, что не выдерживает столкновения, устремляется вниз и плавится при высокой температуре. Из продуктов плавления более легкие всплывают, более тяжелые тонут. По мере накопления энергии на месте столкновения порождается еще более мощная энергия… — преподавательница остановилась прямо рядом со мной и принялась зачитывать учебник, обращаясь к нашей группе.
Я подмигнул малышу и указал на свою стопу: зеркальце во всей красе поймало открывшуюся под юбкой преподавательницы весеннюю картину. Люциэль высунулся посмотреть, бросил на меня беспомощный взгляд, а затем, прочистив горло, своим милым голоском произнес:
— Профессор, у вас шнурок развязался.
Преподавательница оглянулась на него, сначала вытаращила глаза, а затем мягко улыбнулась:
— Маленьким детям не следует лгать, на моей обуви нет шнур… шнур…
После этого мне сначала будто в лицо кипятком плеснули, а потом будто холодной водой окатили — и так по очереди, раз десять подряд. Наконец, преподавательница развернулась ко мне с физиономией судьи Бао Гуна и отчеканила:
— Исаэль, после занятия задержись.
(прим.пер.: он же Бао Чжэн (包拯, 999–1062) — легендарный и обожествленный после смерти судья эпохи Сун, нарицательный образ неподкупного и сурового чиновника. «Лицо Бао Гуна» — потемневшее от гнева лицо.)
С улыбкой кивнув ей, я под столом изо всех сил ущипнул Люциэля за руку.
Меня задержали где-то на час. Пока я отбывал политинформацию, заодно прикидывал, как буду по возвращении мучить Люциэля. Но когда я наконец вышел из учебного корпуса, мелкого паршивца уже нигде не было.
(прим.пер.: политинформация — в КНР (и ранее в СССР) идеологический предмет, на котором изучают марксизм, мысли руководства партии и гражданскую этику. Условно говоря, для китайских студентов это «скучный обязательный предмет, на котором все спят или думают о своем».)
Дальше снова началась репетиция. Метатрона на месте не оказалось, и обстановка была невероятно неловкой. Особенно когда мы играли парные сцены с Габриэль, атмосфера между нами была такая натянутая, что можно было делать лед из воздуха.
Когда меня наконец отпустили, я вернулся домой, надеясь перекинуться с Каро парой слов о том, что случилось днем. Но он, едва увидев меня, лишь с оглушительным грохотом хлопнул дверью. По-хорошему, поговорить с Каро в такой ситуации было важно, но я за день вымотался так, что на разговор сил не было, поэтому махнул рукой, пошел к себе, собираясь просто рухнуть в кровать и отрубиться.
Едва я открыл дверь в свою комнату, как в нос мне ударил густой запах молока.
Люциэль сидел у меня на кровати в свободной снежно-белой пижамке и с кружкой молока. В руках у него была моя «История Небес», и он пробегал ее глазами с такой скоростью, что страницы переворачивались быстрее, чем Каро менял свое отношение к людям. Рядом с ним возвышалась здоровенная стопка бумаг, и его коротенькие ножки, казалось, вот-вот не выдержат тяжести этих толстенных томов.
Этот мелкий нахал совсем обнаглел и уже считал мой дом своим.
Увидев, что я пришел, Люциэль принял вид хозяина и приподнял подбородок:
Я медленно подошел и сел, изо всех сил подавляя желание устроить ему хорошую трепку, и с улыбкой спросил:
— Малявка, что ты здесь делаешь?
— Какой предмет тебе дается тяжелее всего? — спросил он, даже не подняв головы.
— Кроме божественного исчисления, все тяжело.
— Ну, это решаемо. По Небесному языку, божественному исчислению и истории Небес только письменные экзамены, а вот по магии нужна практика. Что ты умеешь из огненной магии?
Я вытянул руку, долго припоминал то самое заклинание, которому меня учил Каро, и наконец зажег на ладони небольшой язычок пламени:
Люциэль долго и внимательно смотрел на меня.
И я долго и внимательно с улыбкой смотрел на него.
Из разговоров посторонних я уже немного знал об успехах Исаэля в учебе. Видимо, из-за того, что амбиции у него были непомерные, учился он не щадя себя, и не только по магии входил в число сильнейших среди равных по чину, но и отличался незаурядным характером, иначе, сколько бы он ни лебезил перед начальством, такого количества врагов он бы себе не нажил.
У меня точно не хватит терпения, чтобы достичь уровня Исаэля.
— Тебе незачем меня этому учить. Не сдам — и не сдам, ничего страшного.
— Если сдашь экзамены, сможешь стать Силой, получишь четыре крыла, — заметив, как меня перекосило, Люциэль добавил: — Конечно, это будет не как в прошлый раз, в этот раз ты поднимешься собственными силами, а крылья будут дарованы тебе через молитву.
…Неужели даже он знает о прошлом Исаэля?
Он захлопнул книгу, отхлебнул молока, и вокруг рта у него остался белый ободок. Я вытер ему губы, не удержавшись от мысли, что ребенок, который так старательно прикидывается взрослым, на самом деле все-таки ребенок.
Люциэль на мгновение опешил, а затем раскрыл ладонь, растопырив пять снежно-белых пальчиков, тонких, маленьких и до невозможности милых.
— У разных видов магии разные точки концентрации силы. На самом деле, если внимательно смотреть, когда кто-то применяет магию, видно, что источник силы идет от сердца к кончикам пальцев и оттуда — к точке выхода. У огненной магии на начальных уровнях это особенно очевидно.
Параллельно он тихонько начал шептать заклинание. На его указательном пальце вдруг вспыхнул алый огонек, в мгновение ока соскользнул в центр ладони и с глухим хлопком вспыхнул столбом пламени, ярким, как летний распустившийся цветок.
Я уставился на пламя и изумленно воскликнул:
— Класс! Что за магия? Красотища!
— Это и есть тот «огненный шар», который ты вроде как умеешь.
Сколько же этому ребенку лет? Судя по виду, он не похож на того, кто специализируется на огненной магии. В прошлый раз, когда он меня треснул, то использовал молнию, насколько я помню. Но эффект от пламени, кажется, ничем ей не уступает, да и вообще он в разы сильнее «специалистов» вроде меня…
— У тебя скоро экзамен, за короткое время сдать его не так уж и трудно, главное — делай как я скажу.
— А если не сдам, меня выпрут обратно в Иерусалим?
Люциэль кивнул без малейших колебаний.
Я с тоской закрыл глаза. Ощущение было сродни тому, как Адама и Еву изгоняют из Эдема… И тут мне вдруг подумалось:
— Кстати, а Бог сейчас занят созданием людей?
— Он поручил это серафимам. Иисус уже отправился искать наилучшую равнину для сотворения Эдемского сада.
— А имя для мужчины уже выбрали?
— Да. Его назвали Адамом. Он уже сотворен. А с обликом Лилит еще не определились.
Люциэль недоуменно нахмурился:
Ах да, точно: Лилит ведь была первой женщиной, но потом по каким-то причинам ушла из Эдема и стала женой Люцифера, короля Преисподней. Только после ее ухода Бог создал Еву. Чуть не проговорившись, я поспешно сменил тему:
— Точная копия Люцифера, ничего особенного.
Постойте, разве не говорилось, что он сотворен по образу самого Бога? Неужели в Библии что-то напутали?
— Бог — средоточие величайшей силы во всей Вселенной, поэтому телесного облика у него нет. Даже если порой он принимает физическую форму, лица своего никому не показывает.
— То есть Бог может стать таким, каким сам захочет?
— Не только Бог, все серафимы могут менять свой облик. Просто для удобства узнавания они закрепили за собой ту форму, в которой проявились естественным образом.
Это мне уже Каро рассказывал, но происхождение самого Люциэля становилось все интереснее:
— …А ты-то откуда все это знаешь?
— Потому что у меня шесть крыльев.
— А почему у тебя перышки такого цвета? — я вытянул его крыло и слегка погладил. Шесть маленьких крылышек были пушистыми, гладкими, как шелк, прикасаться к ним оказалось очень приятно.
Люциэлю, по всей видимости, не особенно нравилось, что я трогаю его крылья. Он отряхнулся и убрал их обратно:
— Это потому что силы пока недостаточно.
Я завалился на кровать, чувствуя себя настолько уставшим, что веки уже слипались.
— Малявка, ты столько всего знаешь… расскажи мне еще про Небеса…
Люциэль протянул ручонку и толкнул меня в плечо:
— Не спи, сначала книгу прочитай.
Я чувствовал, как трепещут мои ресницы, но веки стали такими тяжелыми, что я больше не мог их поднять.
Уже почти проваливаясь в сон, я смутно услышал рядом тихий шорох, будто перо скрипит по бумаге.
Похоже, я разбаловал этого мелкого паршивца Люциэля.
С тех пор он стал прилетать ко мне через день. Отказать такому очаровательному малявке было неловко, и я просто разрешал ему оставаться у меня. Чуть позже я выяснил, что этот ребенок любит рисовать, причем именно карандашные наброски.
Однажды мне стало любопытно, и я решил посмотреть на его детские каракули, а заодно как-то его подбодрить, но, увидев его рисунки, все слова поддержки я проглотил обратно: в основном он рисовал величественные сооружения Небес и пустынные пейзажи Преисподней, и каждый рисунок был настолько совершенен, что хоть сейчас вези в Лувр на выставку. Я вытащил несколько и развесил на стенах, а он посмотрел на меня с выражением крайнего презрения.
Спустя тысячи и десятки тысяч лет, после того как я переехал и стал жить в Чертоге Света, где когда-то жил Люцифер, я нередко любовался украшающими его стены фресками, смотрел из окон сквозь пустоту и зыбкую дымку, всматривался в сияние, разливающееся меж белыми облаками и синим небом… И неизменно, помимо моей воли, мой взгляд возвращался к одному карандашному наброску, висевшему среди фресок в самом центре стены: на нем спящий на кровати юноша обнимал подушку, его короткие кудри были немного растрепаны; он мирно спал, упоенный нежным сном неопытной юности.
Бумага уже поистрепалась, цвета поблекли. Но каждый штрих, каждый след карандаша как будто хранит в себе тоску, протянувшуюся через тысячи и десятки тысяч лет.
Немного об авторской терминологии и названии романа.
В оригинале автор обозначает двух высших небожителей-заместителей Бога симметричными терминами: 天神右翼 («правое крыло Бога») для Люцифера и 神的左翼 («левое крыло Бога») для Господа Иисуса. Первое словосочетание и дало название всему роману.
При переводе я сознательно отошла от буквальной передачи этой пары по следующим причинам:
Во-первых, в авторской мифологии у Бога, в отличие от остальных небожителей, нет крыльев в телесном смысле (это прямо указано в третьем томе романа). Следовательно, я полагаю, что «крылья Бога» — это не анатомическая метафора, а функциональная, заимствованная из политико-административной лексики, где 右翼/左翼 означает правое/левое крыло/фланг/руку движения, партии или войска. Это метафора положения и роли, а не части тела.
Во-вторых, в христианской традиции, на которую опирается роман, образ «крыльев Бога» отсутствует. Зато существует устойчивое понятие «десница Божья» (лат. Dextera Domini), означающее именно правую руку как символ силы и почетного положения. Ей парно библейское новозаветное «восседающий одесную Отца», отражающее особое положение Иисуса после его вознесения. Таким образом, эти понятия подразумевают именно руки и положение, которое вкладывает в свою пару автор.
Соответственно, для Люцифера я решила использовать уже закрепленное библейской традицией понятие «Десница», одновременно указывающее и на «правую руку», и на титул «Заместителя Владыки». А для Господа Иисуса — новозаветную формулу «восседающий по левую руку от Бога».
Глава 5 | Оглавление | Глава 7