Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Часть 1, глава 6

Часть 1, главы 7-8

Часть 2, глава 9

10. Мои первые дни на Мире

Я быстро освоился с рутиной жизни на "Мире". К моменту моего прибытия Валерий Корзун и Саша Калери уже провели на станции пять месяцев, и до окончания срока их вахты оставалось меньше месяца. Они были хорошо подготовлены и уже считали дни до возвращения на Землю. Во время их экспедиции станция работала относительно хорошо; не было никаких драматических событий, никаких угрожающих жизни ситуаций. Плановых ремонтов было достаточно, чтобы занять их, но ничего такого, что могло бы их ошеломить.

Валерий Григорьевич Корзун был самым американизированным из всех космонавтов, которых я встречал в Звездном городке. В свои сорок с небольшим, красивый, он всегда увлекался английским, много смеялся и имел склонность восхищаться женщинами сверх того, что могло бы показаться подобающим женатому мужчине, у которого сын вот-вот поступит в институт. Бывший военный летчик-испытатель, он входил в отряд с 1987 года. Десять лет спустя он совершил свой первый полет.

Александр "Саша" Юрьевич Калери, похожий на Омара Шарифа, в свои 41 был гражданским инженером, которого выбрали в отряд космонавтов в 1987 году. Он впервые полетел на «Мир» в 1992 году. Это был серьёзный и немногословный, но дружелюбный мужчина; женщины восхищались им, но он был преданным семьянином.

Мой предшественник Джон Блаха в личной беседе предупредил меня, что командир ЭО-22* Валерий Корзун склонен к чрезмерному микроменеджменту. Судя по всему, у Валерия с Джоном не раз возникали разногласия. Вероятно, тому было несколько причин. Во-первых, они никогда не тренировались вместе. Более того, Джон узнал, что полетит с Валерием, всего за неделю до старта. В Звёздном городке Джону пришлось спросить у меня: «Кто из них Корзун?», когда русские сообщили, что изначально назначенный экипаж не полетит из-за проблем с сердцем у одного из космонавтов**. Это поставило Джона в незавидное положение: ему предстояло провести несколько месяцев в изоляции с двумя практически незнакомыми людьми. Во-вторых, для Валерия это был первый полёт, а для Джона — пятый. Джон уже командовал экипажами шаттлов. Валерий, вероятно, чувствовал себя неуверенно, возможно, даже ощущал угрозу. Как бы то ни было, было очевидно, что Джон был рад вернуться домой.

К счастью, мы с Валерием отлично поладили. В мою пользу говорило то, что я был знаком с ним до полета. Мы вместе тренировались на тренажерах, играли в бадминтон и даже ходили в театр в Москве в сопровождении наших семей. (Мне всегда было сложно понять «скрытый смысл» театральных постановок, а мы с Кэтрин вообще не могли уследить даже за сюжетом в этих спектаклях, ведь всё было на русском!) Валерий знал меня и доверял мне как профессионалу.

Кроме того, к моменту моего прибытия Валерий уже не был новичком — за его плечами было пять месяцев работы, — и, вероятно, чувствовал себя более уверенно в своей должности. Скорее всего, он осознал свои ошибки в отношениях с Джоном Блахой и не хотел их повторять. Он по-прежнему заглядывал мне через плечо, но делал это тактично.

Другой член экипажа, Саша Калери, был бортинженером от РКА*** (я был назначен бортинженером с американской стороны). Калери с самого начала произвел на меня хорошее впечатление. Спустя пять месяцев он по-прежнему был психологически уравновешен и продолжал эффективно работать. Александр даже выглядел так же, как на Земле: темно-каштановые волосы, зачесанные назад, и аккуратно подстриженные усы. Поужинав, мы часто показывали друг другу фотографии наших маленьких сыновей. Я напоминал ему, что по возвращении домой, его ждет грандиозная встреча с семьей. Его глаза загорались и искрились отцовской гордостью.

Саша Калери умел быть одновременно и полезным, и ненавязчивым. Чем больше я за ним наблюдал, тем больше он меня впечатлял. Я решил перенять его распорядок дня, потому что казалось, что изоляция и загруженность никак на него не влияют.

Я заметил, что он придерживался строгого распорядка дня. Саша следовал ежедневному расписанию, присланному из центра управления полетами в Москве, но не слепо и не без изменения последовательности событий в соответствии со своим стилем работы. Он был достаточно гибок, чтобы не стать рабом расписания, как это происходило на моих глазах с другими. Например, если ремонт занимал больше времени, чем ожидалось, он выполнял его до конца, а не спешил выполнять другую запланированную задачу, только чтобы по возвращении потратить время на реорганизацию предыдущего рабочего места.

Несмотря на обширную загрузку, он тщательно выполнял свои две запланированные ежедневные тренировки; ничто не могло этому воспрепятствовать. Саша поддерживал свои биологические часы — шестнадцать восходов солнца в день в космосе могут нарушить биоритмы — ложась спать в одно и то же время каждую ночь и вставая, когда звучал утренний будильник. Калери знал, что, работая всю ночь напролет, в конечном счете только обрекает себя на неудачу; он понимал, что после того, как будет произведен один ремонт, его будет ждать другой. У него было понимание, что шесть месяцев в космосе - это долгий срок, и что для оптимизации общей производительности нужно соблюдать определенный темп.

Калери хорошо выглядел к концу своего полёта. Я хотел выглядеть так же хорошо, работать столь же эффективно, быть таким же психологически устойчивым к концу моего пребывания на станции. Если он смог это сделать, то и я смогу. Все дело было в самодисциплине, а самодисциплина - это то, что в значительной степени привили мне в военно-морской академии. Я сформировал свой подход к жизни на "Мире" по примеру Саши Калери и, вероятно, выглядел как его клон.

Я хотел выполнить все задачи миссии — без исключений — и по возможности выйти за рамки заявленных целей. Люди зависели от меня, огромные суммы денег были вложены в то, чтобы я оказался здесь, и если я должен был стать кем-то вроде робота, так тому и быть. Я настаиваю на своей правоте, говоря, что моей главной целью было добиться выполнения поставленной задачи.

Проснувшись по сигналу общей тревоги, который одновременно служил и утренним будильником, я сразу же сверялся со своими часами, чтобы убедиться, что это действительно был сигнал побудки, а не предупреждение. Отстегиваясь от стены, на которой я спал, и принимая правильное положение — я всегда спал на стене вверх ногами, — я отправлялся в туалет. Не желая тратить по сорок пять минут на ежедневное бритье, я просто брызгал немного воды на лицо, растирал ее руками, а затем вытирал руки насухо, проводя ими по своим непричесанным волосам. Пригладив волосы пальцами, я отправлялся завтракать, съедая сублимированный суп, курицу в жестяной банке и какой-нибудь фруктовый напиток, который пился через соломинку.

После завтрака я направлялся к доске объявлений и читал план на день. Центр управления полетами в Москве отправлял план с помощью древнего, дребезжащего телетайпа, который распечатывал расписание на длинном рулоне бумаги. В плане поминутно перечислялись задачи, которые необходимо было выполнить в течение дня. Я переводил соответствующие разделы на английский и записывал их у себя на планшете.

Типичный утренний распорядок мог выглядеть так: 08:00–08:20 — утренний туалет и гигиенические процедуры; 08:20–09:50 — активация системы измерения параметров микрогравитации в соответствии с разделами 2.2, 2.3, 2.4; 09:50–10:40 — тренировка на бегущей дорожке; 10:40–10:50 — личная гигиена; 10:50–13:00 — подготовка скафандра; 13:00–14:00 — обед.

Послеобеденное время также было распланировано по минутам, и до 19:00 я был полностью занят. Поздними вечерами я наверстывал упущенное, выполняя все задачи, которые не успел сделать за день. Если позволяло время, я также пытался загрузить файлы с данными в телеметрическую систему для отправки на Землю, а также с помощью специального футляра менял отснятую пленку на новую в камере Hasselblad и делал несколько снимков Земли.

По плану у меня должны были быть свободные воскресенья, но дел было так много, что в любой день недели у меня редко выдавалось больше часа-двух свободного времени. На самом деле, поскольку я участвовал в исследовании сна и на ночь на меня надевали датчики, которые регистрировали движения глаз во время фазы быстрого сна, и электроды для измерения мозговых волн, я могу честно сказать, что работал по 24 часа в сутки, семь дней в неделю, в течение пяти месяцев. Позже, когда во время полета у нас начались серьезные сбои в работе ряда важных систем и мы оказались на грани катастрофы, даже те один-два свободных часа в неделю, которые у меня были, исчезли. Но первый месяц на «Мире» с Корзуном и Калери был довольно приятным: я был занят, но не перегружен. Эксперименты завершались с чувством удовлетворения от проделанной работы, и жизнь в космосе постепенно становилась почти привычной. Все было примерно так, как я и ожидал, как мне рассказывали американские астронавты Шеннон Люсид и Джон Блаха. Я был рад оказаться на борту.

11. Прибытие Василия и Саши

Поскольку срок пребывания Валерия Корзуна и Саши Калери подходил к концу, а ЭО-22 завершалась, наше внимание переключилось на подготовку станции к прибытию нового экипажа ЭО-23. Двое новых космонавтов, члены двадцать третьего постоянного экипажа Василий Циблиев и Саша Лазуткин, вскоре прибудут на трехместном космическом корабле "Союз ТМ-25". Новый экипаж также доставит с собой третьего человека, немецкого исследователя Рейнхольда Эвальда. Он пробудет на борту "Мира" только в течение двадцатидневной пересменки, проведет свои эксперименты, а затем отправится домой с двумя улетающими космонавтами - Валерием Корзуном и Сашей Калери. Возвращение планировалось на том же самом "Союзе ТМ-24", на котором Валерий и Саша пять месяцев назад добирались до космической станции.

На космической станции есть три места, где могут пристыковываться прибывающие транспортные средства. Один узел зарезервирован для стыковки шаттлов. Два других, идентичных по конфигурации, расположены по обе стороны продольной оси станции — один в конце модуля "Квант-1", другой в узле Базового блока. Хотя эти порты предназначены для приема и пилотируемого российского космического корабля "Союз", и беспилотного российского транспортного корабля "Прогресс", предпочтительнее размещать "Союз" в узле базового блока. Стыковка осуществляется, когда любой из прибывающих российских космических аппаратов мягко вводит (да, именно мягко, не слишком сильно, но и не слишком осторожно) прикрепленный к нему зонд ("мужскую" часть) в ожидающий его переходный люк ("женскую" приемную часть конической формы) в стыковочном узле.

Чтобы прибывающий "Союз" мог пристыковаться, нам пришлось переместить старый корабль с узлового стыковочного узла на стыковочный узел "Кванта-1". Необходимость именно такой перестыковки объяснялась целым рядом причин. В частности, корабль обеспечивал желательный уровень затенения станции, что позволяло максимально увеличить количество света, падающего на солнечные батареи, расположенные как на станции, так и на "Союзе". Кроме того, для защиты старого узла желательно именно к нему пристыковать корабль, которому предстоит оставаться на месте в течение нескольких месяцев.

Космический корабль "Союз" состоит из двух обитаемых отсеков: сферического жилого (бытового) отсека и конического командного модуля* (спускаемого аппарата), соединенных друг с другом внутренним люком, расположенным по центру.

Бытовой отсек выглядит как большой шар, расположенный на верхушке спускаемого аппарата (СА), именно здесь расположен стыковочный механизм. Несмотря на тесноту, этот отсек более просторный, чем СА, и в нем достаточно места для трех космонавтов-акробатов, которые могут облачиться в свои аварийно-спасательные скафандры, использующиеся во время запуска и входа в атмосферу. Во время старта этот отсек используется для упаковки грузов, направляющихся на "Мир", а также продуктов питания и воды, которые будут использоваться во время полета. Там также установлен упрощённый шланг для сбора мочи и мешки для твердых отходов**. При возвращении в атмосферу жилой отсек отстреливается; на Землю возвращается только спускаемый аппарат.

В спускаемом аппарате есть три кресла, спасательное снаряжение, приборы и органы управления. Если человек страдает клаустрофобией, СА - это то место, которого следует избегать.

На "Мире" мы отключили все несущественное оборудование космической станции и перебрались в бытовой отсек "Союза". Выключение станции было необходимо, потому что, если у нас возникнут трудности с повторной стыковкой, нашим единственным выходом могло стать возвращение на планету. Хотя космическая станция "Мир" на данном этапе своего существования*** уже не может существовать в течение длительного периода времени без экипажа на борту, заботящегося о ее нуждах, комплекс может продержаться в автономном режиме неделю или две. Поскольку сменный экипаж должен был прибыть менее чем через неделю, отключение энергозатратного оборудования могло бы сделать возможным восстановление станции, если бы мы не смогли выполнить повторную стыковку.

Затем мы облачились в наши индивидуально изготовленные российские аварийно-спасательные скафандры "Сокол". Скафандр цельный, ноги, руки, козырек и капюшон составляют единое целое - отдельно надеваются только перчатки. Спереди есть молния, и человек надевает костюм через это небольшое отверстие.

К сожалению, я вырос, или, точнее, мой позвоночник, освободившийся от силы тяжести, вытянулся, сделав меня примерно на два дюйма выше, чем когда на меня примеряли скафандр. Только прижав подбородок к груди и попросив Валерия и Сашу втиснуть меня внутрь, я смог натянуть капюшон на голову. Мне повезло, что я не потянул шею.

После того, как мы все трое надели скафандры, мы протиснулись из жилого отсека "Союза" в спускаемый аппарат. Валерий Корзун вошел последним, потому что стоило ему занять своё командирское центральное кресло, мимо него невозможно было протиснуться ни к одному из боковых кресел. Здесь было так тесно, что мы сидели плечом к плечу, и мне приходилось подтягивать колени почти к подбородку, чтобы не удариться о приборную панель. Мы набились в капсулу, как сардины в банку.

Затем мы приступили к методичному включению питания космического корабля. С момента старта "Союза" прошло пять месяцев. Перед расстыковкой нам нужно было провести тщательную предполетную проверку всех систем. Со своего места на правом сиденье я управлял системой связи, телевизионной камерой переднего обзора, а также большей частью систем жизнеобеспечения и клапанами давления. Саша Калери, сидевший на левом сиденье, включал двигатели, следил за системой наведения и за расходом электроэнергии. Валерий Корзун занял место между нами и занимался бортовым компьютером, а также непосредственно управлением космическим аппаратом.

Примерно через пятнадцать минут в перископе появился стыковочный узел модуля "Квант-1". Валерий навел перекрестие прицела на стыковочный узел и завёл штангу нашего "Союза" в ожидающий конус на "Мире".

Контакт был жёстким, но не таким уж и страшным. Стыковочный механизм сработал правильно и закрепил нас на узле станции. Затем мы убедились, что соединение между комплексом и нашим кораблём было герметичным. Выключив двигатель, мы сняли скафандры и открыли люки. Из маленького тамбура донесся запах космоса — отчетливый горело-сухой запах, который я не могу описать иначе. Заглянув на станцию, я увидел одинокий луч света, пробивающийся сквозь иллюминатор и очерчивающий очертания обеденного стола. Мы оставили немного еды на ужин. Это был единственный раз за все время моего пребывания в космосе, когда "Мир" показался мне теплым, уютным и просторным. Это напомнило мне о том, как я открываю дверь в летний коттедж, который был заколочен на зиму, заглядываю внутрь и вижу знакомую обстановку.

Было приятно отправиться на воскресную прогулку верхом и вырваться из цепких объятий Мира. Но в то же время было приятно вернуться сюда снова. Мир больше не казался нам просто механическим объектом, созданным для того, чтобы поддерживать нашу жизнь, он казался домом.

Теперь, когда наш "Союз" был припаркован в нужном месте, мы были готовы принять прибывающую капсулу.

Я был первым, кто увидел приближающийся космический корабль с новой командой космонавтов на борту. Он находился в нескольких сотнях миль***** от нас, но две его солнечные панели ярко отражали солнечные лучи. Когда он приблизился, я смог более четко различить его части: черный сферический жилой отсек сверху, конический спускаемый аппарат внизу и две солнечные панели, торчащие по бокам. Он был похож на толстое крылатое насекомое.

Насколько я мог судить, у экипажа приближающегося корабля "Союз" все шло хорошо. Я расположился у большого окна в конце модуля "Квант-2", откуда был хорошо виден процесс сближения. Следуя стандартной процедуре, "Союз" приближался к нашей космической станции в полностью автоматическом режиме — экипаж просто следил за работой систем, готовый действовать в случае сбоя. Он подходил все ближе и ближе, пока не оказался настолько близко, что нырнул за выступающий из основного корпуса модуля "Мира" элемент. Я висел совершенно неподвижно и задержал дыхание, сосредоточившись на тишине, желая ощутить стыковку всеми своими органами чувств. Секунды шли, а я ничего не чувствовал. Я не видел никакого движения незакрепленных, плавающих предметов. Должно быть, что-то произошло.

Я бросился обратно к иллюминатору, вновь посмотрел в него и увидел, что хвостовая часть "Союза" снова появляется в поле зрения — космический корабль двигался назад! Я быстро оценил его состояние и не смог обнаружить ни заклинившего двигателя, ни других неполадок, которые могли бы привести к потере управления космическим кораблем, - и потом наблюдал, как "Союз" прекратил движение, стабилизировался, а затем снова начал приближаться к "Миру".

Валерий Корзун, который опосредованно наблюдал за стыковкой, просматривая передаваемое с "Союза" на "Мир" изображение с камеры, мог, по сути, видеть то же самое, что и прибывающий экипаж в свой перископ внутри "Союза". Он в бешенстве влетел внутрь, крича: "Джерри, они отступают! Что ты видел?"

Его лицо было красным от ярости. Он выглядел беспомощным, почти заплаканным. Его реакция была, конечно, понятна: стыковка "Союза" значила для него много. Он уже провел на станции пять месяцев, и вот прибыла его замена. Если стыковка окажется неудачной, ему придется продлить свое пребывание на борту до тех пор, пока не будет запущен другой "Союз" — по всей вероятности, через несколько месяцев.

Лично для меня стыковка была менее критичной. Я должен был оставаться на борту еще четыре месяца, независимо от того, с какой парой космонавтов я проведу это время. Мой отъезд был связан не с прибытием корабля "Союз", а с прибытием шаттла. Это был не мой билет домой. Я был намного спокойнее и сказал Валере, что да, я видел, как он отошёл назад, но не смог обнаружить никакой нестабильности в том, как он летел, и что он снова двигался вперёд, очевидно, для второй попытки стыковки.

В этот момент мы оба почувствовали удар. Он показался мне довольно сильным, и, хотя я находился на "Мире", а не на "Союзе", ощущения были очень похожими на тот удар, который я почувствовал во время нашей стыковки несколькими днями ранее. Корзун, почти в панике, быстро полетел обратно в Базовый блок, чтобы посмотреть на монитор.

Это была действительно удачная стыковка. Корзун выглядел настолько же безумно счастливым, насколько несчастным он выглядел всего несколько мгновений назад. Калери тоже широко улыбался. Было очевидно, что до этого момента они оба подавляли своё искреннее желание вернуться домой. Теперь, когда прибыла сменная команда, они включились в работу, увидели свет в конце туннеля и позволили себе расслабиться. Главное препятствие, мешавшее им вернуться на землю, было устранено. Вскоре они должны были отправиться на Землю.

Были открыты люки. Мы направили камеры в лицо вновь прибывшим и поприветствовали наших гостей в традиционной русской манере, предложив им хлеб-соль. В ответ они угостили нас свежими бананами, яблоками, лимонами и апельсинами. Свежие фрукты, безусловно, были восхитительны на вкус, но именно аромат цитрусовых делал подарок таким замечательным — это был аромат доброй земли.

Двое из трех вновь прибывших не проявили никакого интереса к хлебу или, если уж на то пошло, к чему-либо еще. Их лица выглядели бледными; они летели неуверенно, стараясь двигаться как можно меньше и всегда опустив ноги******. Василий Циблиев, командир начинающейся экспедиции, сделал энергичный кувырок перед камерой, но после того, как камера была выключена, он тоже предпочел устойчивость плаванию. Почти двое суток все трое находились в тесноте космического корабля "Союз". Там было очень мало места для передвижения, в таких условиях к космосу было трудно приспособиться. Кроме того, космический корабль не только был тесным, но и постоянно переворачивался, как на вертеле*******. Медленное вращение необходим для того, чтобы все стороны корабля были равномерно нагреты и, таким образом, не возникало деформаций при расширении и сжатии конструкции. Хотя это и полезно для металла, такое вращение на вертеле не доставляло удовольствия пассажирам внутри. Райнхольд Эвальд, прибывший с краткосрочным визитом немецкий исследователь, позже рассказал мне, что в "Союзе" на протяжении всего полета было невыносимо холодно. Было так холодно, что никто не мог заснуть, не дрожа, независимо от того, во что они кутались. Очевидно, что все они испытывали облегчение и были рады выбраться из этой капсулы; но также было очевидно, что от объемного "Мира" их тошнило. За свободу движений пришлось заплатить — укачало в пространстве. Во время пресс-конференции все могли улыбаться, но новички были рады, когда камеры выключили и они могли оставаться неподвижными и чувствовать себя несчастными в одиночестве.

Василий Циблиев, который вел "Союз" к "Миру", рассказал о том, что произошло во время стыковки. Казалось, что датчики автоматического сближения работали нормально, пока "Союз" не приблизился к "Миру" вплотную. Затем он заметил, что центровка вышла за пределы допустимого — штанга его космического корабля, казалось вот—вот промахнётся мимо стыковочного узла на "Мире", - поэтому он взял управление на себя и дал задний ход. Он устранил ошибку, а затем направил корабль вперёд для стыковки.

Эта неожиданная проблема, возможно, была предзнаменованием грядущих событий для Циблиева. Во время его пребывания на "Мире" все шло не по плану.

Продолжение по готовности будет здесь

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Часть 1, глава 6

Часть 1, главы 7-8

Часть вторая. Вне Земли

9. Стыкуя стотонный шаттл

После того как шаттл выходит на околоземную орбиту, траектория его полета напоминает движение обруча вокруг баскетбольного мяча. Корабль снова и снова пролетает по одному и тому же орбитальному кольцу. Изменить наклон этого воображаемого обруча относительно мяча очень сложно с точки зрения расхода топлива, поскольку для изменения угла наклона орбиты шаттла относительно Земли требуется огромная тяга. Однако увеличить высоту орбиты куда проще. То есть траекторию шаттла можно скорректировать, поднявшись выше. Для этого используются двигатели малой тяги, которые немного увеличивают орбитальную скорость. Этот маневр требует дополнительного топлива, но его расход гораздо меньше.

Поскольку поменять угол наклона орбиты (или, говоря языком орбитальной механики, изменить наклонение орбиты) после того, как шаттл вышел на заданную траекторию полета вокруг Земли, практически невозможно, важно изначально вывести шаттл в нужную точку. Это особенно критично, если цель состоит в том, чтобы состыковаться с другим космическим аппаратом, например с орбитальной станцией «Мир».

Как определяется орбита? Чтобы шаттл точно состыковался с орбитальной станцией «Мир», запуск рассчитывается таким образом, чтобы корабль вышел на орбиту с тем же наклонением, что и у «Мира», но немного позади и на меньшей высоте. Таким образом, относительно шаттла «Мир» летит впереди и выше, чем шаттл на своей первоначальной орбите.

Запас топлива таков, что шаттл может догнать цель, если запуск немного задержится, но этот запас невелик. Если, например, старт шаттла задержится более чем на шесть минут, у него не хватит топлива, чтобы догнать «Мир». Это шестиминутное «окно» для запуска не подлежит корректировке. Задержки более чем на шесть минут недопустимы и требуют проведения запуска в другой день. Эти жесткие требования предполагают, что любые технические проблемы, выявленные во время предстартовой проверки, должны быть оперативно устранены до начала обратного отсчета до запуска. Очевидно, что в этот период крайне важно, чтобы погодные условия оставались приемлемыми как на мысе Канаверал, так и на площадках для аварийной посадки в Атлантическом океане.

К счастью, наша миссия шла как по маслу. Мы стартовали 12 января в 4:27:23 утра — вовремя и точно по плану. Шаттл безупречно отработал на протяжении всего этапа активного полета и вывел нас в точку в космосе, в которой мы должны были быть в момент отключения основных двигателей. Мы не только оказались в нужной точке в космосе, но и набрали нужную скорость, чтобы начать сближение с орбитальной станцией «Мир». В течение следующих двух дней мы догоняли «Мир», периодически запуская небольшие двигатели орбитального маневрирования шаттла «Атлантис».

Во время полета к «Миру» наш экипаж занимался переоборудованием «Атлантиса» из ракеты-носителя в орбитальную лабораторию и транспортное средство. Мы открыли люк, ведущий в модуль Spacehab — герметичный модуль размером с автобус, который находился в грузовом отсеке и был соединен герметичным туннелем с центральной частью «Атлантиса». После того как модуль Spacehab был подключен к источнику питания, мы активировали оборудование для обработки материалов, проведения экспериментов в области гидродинамики и фундаментальной биологии. Мы продолжали активно использовать двигатели малой тяги и следить за тем, как сокращается расстояние до «Мира». Несмотря на напряженный график, мы смогли дать интервью в прямом эфире.

Самое запоминающееся и юмористическое интервью было взято у одного из моих товарищей по команде, Джона Грансфелда. Джон провел несколько лет в Бостоне, будучи студентом Массачусетского технологического института (MIT). Там он ремонтировал свой автомобиль в мастерской самообслуживания, которой руководили два выпускника MIT, которые позже основали популярную радиопрограмму «Car Talk». Формат программы предполагает, что люди звонят и задают вопросы о проблемах с их автомобилем и необходимости ремонта. Джон - талантливый астрофизик с расчетливым чувством юмора и творческим подходом к веселью. Перед нашим запуском он договорился с продюсерами шоу разыграть двух ведущих программы. Пока мы были на орбите, продюсеры «Car Talk» включили «телефонный звонок» Джона двум ничего не подозревающим радиоведущим.

Джон начал с того, что пожаловался ведущим шоу на предоставленный государством автомобиль, доставлявший немало проблем. По словам Джона, у этой выданной правительством пародии на автомобиль был чудовищный расход топлива... он был настоящим пожирателем бензина. Более того, в первые две минуты движение этого конкретного автомобиля было очень неровным — много вибраций и тряски, но затем работа выровнялась и езда приносила удовольствие. Однако через восемь минут после начала движения эта чертова штука полностью глохла!

«Нет, — ответил Джон на обеспокоенный вопрос одного из ведущих, — ускорение было хорошим, очень хорошим.»

После еще нескольких встревоженных реплик ведущих Джон начал раскрывать карты. «Нет, аппарат развивает приличную скорость. Около 17 500 миль в час».

В этот момент удивленные и явно заинтригованные ведущие спросили: «Кто это?»

Все еще сдерживаясь, но улыбаясь, Джон ответил, что он астронавт на борту шаттла «Атлантис».*

В процессе проведения экспериментов и звонками в Бостон мы стремительно нагоняли «Мир». На борту космического челнока работы было под завязку. По плану мы должны были доставить на космическую станцию почти 2700 килограммов материально-технического оборудования. Среди грузов было более 450 килограммов научного оборудования из США, более 900 килограммов грузов из России — продукты, одежда и запчасти для «Мира», а также 725 килограммов воды, которую мы должны были произвести. В процессе выработки электроэнергии на борту «Атлантиса» мы смешиваем жидкий кислород и жидкий водород в топливных элементах. Побочным продуктом реакции является вода. Часть этой воды используется для личных нужд экипажа во время всех полётов на шаттлах, а излишки обычно сливаются за борт. Эту воду сохраняют только в том случае, если мы летим на «Мир», и тогда её переливают в переносные водонепроницаемые мешки. В каждый мешок помещается около 80 литров воды. В таких случаях после стыковки мы физически переносим мешки с космического челнока на «Мир». 725 килограммов воды, которые мы доставили на «Мир», позже были использованы мной и моими товарищами-космонавтами для питья или получения кислорода — в результате гидролиза H2O снова образуются кислород и водород. Кислород, которым мы, космонавты, дышали бы. При этом водород, взрывоопасный газ, выпускался в открытый космос.

Единственный недостаток этого поистине синергетического взаимодействия между «Атлантисом» и «Миром» заключался в том, что мы упустили возможность увидеть потрясающее зрелище. Во время сброса воды она мгновенно кристаллизуется, образуется метель. Мелькающие в иллюминаторе шаттла кристаллы — завораживающее зрелище, которое всегда собирает толпу «туристов» из числа астронавтов. Конечно, поскольку я был одним из основных потребителей воды на «Мире», то, по моему мнению, рутинная упаковка и транспортировка этого ресурса были важнее, чем наблюдение за снежной бурей.

На второй день полета мы увидели вдалеке «Мир». «Есть!» — воскликнул Майк Бейкер, морской летчик, ставший командиром «Атлантиса». Солнечные батареи «Мира» отражали солнечный свет, и космическая станция сначала показалась нам очень яркой звездой. Постепенно очертания звезды становились все более четкими, и она стала похожа на игрушечный космический корабль, парящий в

космосе. По мере того как мы приближались, мы начали отчетливо различать шесть цилиндрических модулей «Мира».

Ко дню стыковки, согласно плану, мы оказались в восьми морских милях** позади «Мира». С этой позиции мы начали финальный подход к станции.

«Мир» выглядел величественнее и прекраснее, чем я ожидал. Поражённый огромными размерами и сложностью космической станции, Джон Грансфелд, который раньше преподавал астрофизику в Калифорнийском технологическом институте и в своё время наблюдал впечатляющие галактические явления, изумлённо выпалил: «Ух ты, Джерри! Вот это приключение тебя ждёт. Ты только посмотри на эту штуку!»

Я кивнул в знак согласия. Это действительно был впечатляющий комплекс.

Перед нами космическая станция «Мир» предстала в виде внушительного сплетения космических модулей. По своей конфигурации «Мир» напоминал шесть школьных автобусов, соединённых между собой. Это было похоже на то, как если бы четыре автобуса одновременно въехали на четырёхсторонний перекрёсток, столкнулись и сцепились друг с другом. Эти четыре автобуса, расположенные под прямым углом друг к другу, составляли четыре научных модуля «Мира», названных «Природа», «Спектр», «Квант II» и «Кристалл». Хотя у каждого из модулей были свои уникальные особенности – например, «Спектр» имел четыре блестящих золотых солнечных батареи, протянувшихся с его поверхности, в то время как у других модулей не более двух – они не сильно отличались друг от друга по внешнему виду. «Природа» и «Спектр» были относительно новыми дополнениями к космическому комплексу, и выглядели соответственно – каждый из них был покрыт блестящей золотой фольгой, ослепительно белыми солнцезащитными покрывалами и неповреждёнными двигательными установками. «Квант-2» и «Кристалл», с другой стороны, выглядели на все свои десять с лишним лет. Солнцезащитные покрывала пожелтели и покрылись пятнами от топлива. Солнечные батареи выглядели так же уныло, как московская зима, и были испещрены рваными отверстиями, оставшимися после многолетней борьбы с микрометеоритами и космическим мусором.

Узел Базового блока представлял собой место соединения этих теоретических автобусов. Как будто упавший с неба, ещё один автобус – этот был больше всех остальных и «буксировал» автобус поменьше – был прикреплён к этой же точке. Этот «падающий с неба» автобус – Базовый блок, а буксируемый автобус поменьше – модуль «Квант-1». Оба этих модуля выглядели изношенными, поскольку были изначальными элементами комплекса.

Наконец, когда мы подошли ближе, можно было разглядеть некоторые дополнительные детали космической станции. Космический корабль «Союз», размером с микроавтобус Volkswagen , был пристыкован к единственному оставшемуся свободному порту стыковочного узла. Если следовать той же метафоре, он был прикреплён к узлу, как будто протаранил перекрёсток из-под земли. Космический корабль «Прогресс», почти идентичный по внешнему виду матово-чёрному «Союзу», был пристыкован к корме модуля «Квант-1».

Хотя все хитросплетения космической станции представляли общий интерес, для командира шаттла Бейкера имела значение только одна часть, прикрепленная к модулю «Кристалл», — стыковочный узел для шаттла. Ярко-оранжевый модуль, пристыкованный к станции «Мир» во время одного из предыдущих полетов шаттла, увеличивал расстояние между кораблём и «Миром» во время стыковки. Ярко-оранжевая экранно-вакуумная теплоизоляция, которой был обтянут стыковочный модуль, делала нашу цель предельно заметной. Этот цвет был выбран не для того, чтобы демонстративно указать американцам «ваше парковочное место здесь», а потому, что оранжевый теплозащитный экран был найден на каком-то российском складе и, чтобы сэкономить, его использовали вместо того, чтобы изготовить новый белый экран. В любом случае, ярко-оранжевое покрытие невозможно было не заметить.

Когда перед нами предстал одиннадцатилетний «Мир», мы приступили к следующему важнейшему этапу работы шаттла. Нам предстояло аккуратно состыковаться с орбитальной космической станцией. Для этого «Атлантис» должен был использовать ряд датчиков для контролируемого сближения с «Миром».

Сближение шаттла с «Миром» началось, когда система радиолокационного контроля сближения автоматически начала отслеживать станцию, одновременно передавая на «Атлантис» данные об удалении до «Мира» и скорости сближения. В грузовом отсеке шаттла была установлена еще одна сенсорная система — датчик управления траекторией (ДУТ). Это лазерное устройство дополняло бортовую навигационную систему шаттла, предоставляя дополнительные данные о дальности и скорости сближения. Тем временем астронавт Марша Айвинс использовала ручной лазер, который она направляла в иллюминатор над головой, целясь в «Мир». Ее данные использовались для проверки измерений удаления и скорости сближения, которые предоставляли другие системы.

Данные об удалении и скорости сближения были особенно важны для стыковки, поскольку в космосе очень сложно точно определить расстояние и скорость сближения двух объектов. Когда мы всматриваемся в черноту космоса, рядом с нами часто нет объектов, по которым можно было бы определить положение другого космического аппарата. Человеческие органы чувств плохо приспособлены для точного определения относительного движения без такого ориентира. Поскольку погрешность ошибки при определении расстояния очень мала — каждый космический аппарат весит более ста тонн и движется со скоростью, в 25 раз превышающей скорость звука, — мы использовали дублирующие датчики. Встроенная система дублирования — основополагающий принцип безопасности при выполнении большинства критически важных операций с участием шаттлов. Она гарантировала, что экипаж не будет введен в заблуждение и что наши данные верны.

Марша была очень похожа на офицера дорожной полиции, когда стреляла из лазерной пушки по станции «Мир». Она включала дальномер и выкрикивала данные об удалении и скорости сближения, и у нее почти что кружилась голова от того, что она попадала в цель с каждым выстрелом. То, что ее показания совпадали с показаниями двух других систем, успокаивало Майка Бейкера, который следил за нашим приближением к «Миру» и был готов взять управление на себя, если что-то пойдет не так. Вся информация, полученная от различных сенсорных систем, указывала на то, что основные датчики движения и расстояния работают исправно.

Мы продолжали приближаться к «Миру» снизу, то есть так, чтобы Земля была позади, а «Мир» — впереди и над нами. Когда мы приблизились к станции на расстояние 800 метров, Майк Бейкер взял управление на себя.

Тем временем я по специально оборудованной УКВ-радиостанции, работающей в зоне прямой видимости, общался с экипажем «Мира» на русском языке. Я рассказывал своим будущим товарищам по экипажу о том, как продвигаются дела на борту «Атлантиса», сообщал о расстоянии до станции, скорости сближения и о том, что мы делаем. Я заверил их, что все идет по плану. Когда позволяло время, я описывал, как великолепен их космический корабль, и мы немного болтали о том, как у них дела и что происходит на Земле. Но когда я сообщил, что мы приблизились к станции на расстояние 800 метров и что Майк взял управление на себя, все посторонние разговоры прекратились, и мы сосредоточились на деле.

Используя изображение с центральной камеры, установленной в стыковочном узле «Атлантиса», Майк старался удерживать стыковочный узел "Мира" по центру изображения на экране. На этом этапе ему почти ничего не нужно было делать, так как мы приближались к «Миру» точно по центру. Однако на расстоянии около 10 метров Майку пришлось включить двигатели системы ориентации на торможение. Удерживая «Атлантис» на этом расстоянии, Майк ждал сигнала с Земли, то есть от команд управления полетами в Хьюстоне и Москве, прежде чем продолжить сближение. Хьюстон подтвердил, что все системы «Атлантиса» работают в штатном режиме, а Москва подтвердила, что «Мир» сохраняет устойчивость.

С борта «Атлантиса» мы получили сообщение от центра управления полетами в Хьюстоне: «Все системы в норме, приступайте к стыковке». С этого момента Майк был очень занят. По мере приближения к «Миру» ему приходилось все тщательнее выверять траекторию сближения. Включились двигатели системы ориентации, расположенные в передней и задней части «Атлантиса». Майк вытянул шею, выглядывая в иллюминатор над головой, и схватился за две рукоятки управления двигателями, закрепленные на задней панели в кабине «Атлантиса». При каждом повороте, толчке или движении джойстиков из сопел вырывались струи желтовато-белого пара.

Чем ближе мы подлетали, тем быстрее и хаотичнее становился ритм работы, нагнетая напряжение и без того волнительного момента. Темп продолжал нарастать, и прямо перед стыковкой Майк запускал двигатели шаттла примерно раз в секунду. Пока он боролся за то, чтобы стыковочный узел шаттла был идеально выровнен относительно «Мира», я мог видеть, взглянув на телевизионный экран, показывавший изображение с камеры, расположенной по центру, что ему это удалось. Мы двигались точно по намеченному пути к станции.

Контакт! Я почувствовал удар — мягкий, но заметный. Захват! Механические крюки и защелки встали на свои места, чтобы зафиксировать аппараты вместе. Демпфирование! Взаимное движение между двумя массивными космическими аппаратами было замедлено амортизирующими пружинами в стыковочном устройстве.

Мы идеально попали в цель. Астронавт Джефф Вайсофф, уроженец Вирджинии, выдернутый с факультета электротехники и вычислительной техники Университета Райса в отдел астронавтов, проплыл перед панелью управления стыковочным механизмом, проверяя, все ли в порядке. Одновременно переключая и отслеживая сигналы тревоги, которые оповещали бы о любой неисправности, Джефф подтвердил, что корабль и станция действительно были неразрывно связаны друг с другом. Когда напряжение спало, мы похлопали «Бейкса» по спине и похвалили его за летное мастерство. Мы все радовались, что нам удалось надежно, без каких-либо царапин или ударов пристыковаться к орбитальному комплексу «Мир». Мы прибыли.

Прежде чем кому-то из экипажей разрешалось открыть один из многочисленных люков между «Атлантисом» и «Миром», мы с Джоном Грансфелдом должны были убедиться, что между двумя космическими аппаратами обеспечен герметичный туннель. Мы начали проверять давление воздуха в различных закрытых отсеках между герметичным объёмом шаттла и герметичным объёмом «Мира». Джон работал с той частью контрольного списка, которая была написана на английском, а я — с той, что была на русском.

Это был утомительный процесс: я связывался с экипажем «Мира» и сообщал им показания давления, которые мы зафиксировали на шаттле. Космонавты проверяли свои значения и сообщали аналогичные данные. Если результаты находились в пределах допустимых значений, мы переходили к проверке герметичности. Мы убедились, что давление на борту «Атлантиса» совпадает с давлением на борту «Мира». Когда показания на обоих космических аппаратах удовлетворили нас с Джоном, я сообщил о результатах операторам в Хьюстоне, а русские на «Мире» — операторам в Москве.  Когда и ЦУП в Хьюстоне, и ЦУП в Москве убедились, что между двумя космическими аппаратами нет утечек воздуха и разницы в давлении, «Атлантис» получил разрешение открыть последний люк, соединяющий нас с «Миром».

Подлетая к люку, я увидел в иллюминаторе широко улыбающегося Джона Блаху, американского астронавта-космонавта, которого я должен был сменить. Хотя люк был еще закрыт, оба экипажа могли перекрикиваться и понимать друг друга. Дружелюбный и разговорчивый Джон, ветеран четырех предыдущих полетов на шаттлах, был просто в восторге от встречи с нами. Когда люк открылся, Джон сердечно поприветствовал нас: «Добро пожаловать! Добро пожаловать на космическую станцию “Мир”!» — и от души расхохотался. Затем начался настоящий бедлам: мы вшестером протиснулись в люк и столкнулись головами с куда более грациозной троицей обитателей «Мира», поскольку они уже адаптировались к условиям космоса.

Мы обнимались, кричали, переходили с одного языка на другой и смеялись, размахивая руками во все стороны. Девять астронавтов обнимались и парили в невесомости во всех направлениях. Когда суматоха улеглась, мы друг за другом - головы сразу за впереди летящими ногами - проследовали в «Мир».

Сразу же в нос ударил запах — не от ног идущего впереди, а от «Мира».  Необычный запах, хотя и не особо неприятный, пронизывал заваленные и узкие модули всех модулей «Мира». Запах был чем-то знакомым. Был ли это запах подвала прабабушки? Или запах старого винного погреба – затхлый и грибной? Темно и чем-то похоже на пещеру – флуоресцентные лампы на «Мире» были не в состоянии должным образом осветить космическую станцию – запах соответствовал обстановке. Чувствовалось, что ты попадаешь в другое измерение.

Наконец мы все собрались в Базовом блоке. С потолка свисали дополнительные лампы, лучи которых были направлены на американский и российский национальные флаги, растянутые в дальнем конце модуля. На фоне красно-бело-синего флага мы собрались на традиционную пресс-конференцию «Добро пожаловать на “Мир”».

Мы считали пресс-конференции неизбежным злом. Конкретно эта виделась нам особенно раздражающей, потому что от нас требовалось рассказать о том, как здорово работать в партнерстве с русскими, как хорошо мы ладим (хотя мы поднялись на борт всего пять минут назад) и что «Мир» на удивление в отличном состоянии (хотя единственным американцем, который мог это знать, был Джон Блаха). Поскольку никто из нас не был поэтом или философом, а был скорее прагматичным инженером, летчиком-испытателем или ученым, нам было непросто сыпать творческими банальностями.

Но Бог, или судьба, или предчувствие грядущих событий вмешались и спасли нас. Внезапно на «Мире» зазвенел сигнал общей тревоги. Командир «Мира», скорее смущенный, чем встревоженный, извинился и подлетел к панели сигнализации и оповещения, чтобы выяснить, в чем дело. Он сообщил нам, лихорадочно выключая свет, что беспокоиться не о чем, просто предупреждение о низком уровне электроэнергии. Пресс-конференцию пришлось отложить до тех пор, пока мы не зарядим аккумуляторы. Когда в базовом модуле стало темно, как и во всей остальной части космической станции, напоминающей пещеру, никто из вновь прибывших гостей, казалось, не слишком расстроился из-за изменения планов. Я взглянул на Джона Блаху, и он многозначительно посмотрел на меня, как бы говоря: «Будь готов к тому, что это еще не конец, Джерри».

Это был первый из бесконечной череды сигналов общей тревоги, с которыми мне предстояло столкнуться за судьбоносные месяцы на борту «Мира».

«Шаттл» оставался пристыкованным к «Миру» в течение пяти дней. Мы переправили на космическую станцию почти 2700 кг грузов. В обратном направлении, с «Мира» на «Атлантис», мы вернули почти треть доставленного груза — внушительные 900 кг. Большая часть того, что «Атлантис» должен был забрать с «Мира» и доставить на Землю, состояла из материалов для научных исследований, предоставленных США, и вышедшего из строя российского оборудования. Из-за ограничений по посадочной массе, а также из-за особенностей центра тяжести «Атлантиса» во время спуска шаттл не может взять на борт столько же груза, сколько доставляет. Кроме того, соображения безопасности вынуждали нас тщательно отбирать грузы для транспортировки на борту шаттла.

Мы не могли принять вышедшее из строя оборудование, которое представляло токсикологическую опасность для атмосферы шаттла. Также мы не могли перевозить предметы, которые не были допущены к использованию на шаттле, то есть не соответствовали требованиям безопасности. Например, из-за риска того, что стекло может разбиться и его осколки разлетятся по кабине (и, конечно, могут попасть в чьи-то лёгкие), на шаттле по возможности избегают использования хрупкого стекла. Правила на «Мире», очевидно, были менее строгими, поскольку стеклянные предметы можно было найти по всей станции.

За одиннадцать лет своего функционирования «Мир» накопил огромное количество лишних материалов, оборудования и, честно говоря, просто мусора. Всё, от устаревших контейнеров для экспериментов и пустых баков для воды до старых инструментов и бесполезных кабелей, было рассеяно, разбросано и сложено на борту «Мира». Хотя возможность увезти часть этих лишних материалов на шаттле несколько улучшила ситуацию, «Мир» по-прежнему был завален мусором.

Старшей по погрузочно-разгрузочным работам американской команды на шаттле была Марша Айвинс. Перед ней стояла непростая задача - узнать, где что хранится на шаттле, и она это сделала. Марша проследила за тем, чтобы все предметы, переданные на шаттле, были доставлены на «Мир» и чтобы все предметы, подлежащие возврату на Землю, находились на борту шаттла и были надлежащим образом уложены перед отлетом. Астронавтка правила железной рукой и требовала, чтобы каждый предмет был на своем месте. У нее просто челюсть отвисла от беспорядка, царившего в «Мире».

Марша пыталась пробраться к транспортному кораблю «Прогресс» в дальнем конце модуля «Квант-1», но в результате оказалась поглощена морем беспорядка. Модуль «Квант», который русские по-прежнему позиционировали как модуль для астрофизических исследований, теперь использовался как свалка. Марша ожидала увидеть в модуле высокомощные спектрометры и телескопы, но вместо этого она увидела модуль, забитый парящими мусорными мешками и сломанным оборудованием. Плывя туда, отталкивая мешки, контейнеры и дурно пахнущий мусор, она пыталась пробраться через похожие на водоросли слои отходов, но оказалась в западне, запутавшись в них. Я наблюдал, как она пыталась плыть, как рыба, вокруг преград, но одно препятствие быстро сменялось другим. Наконец она исчезла из поля моего зрения. Проплыв назад, она вернулась к исходной точке с выпученными от недоумения глазами. Её тошнило от запаха разлагающегося мусора.

- Джерри, ты знаешь, находится ли «Прогресс» в конце этого беспорядка?

- Думаю, да. Позволь мне помочь тебе пробраться через это болото.

Марше потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от вида и запахов переполненного модуля. Придя в себя и рассмеявшись, она отметила, что превращённый в багажник астрофизический модуль – это совершенно невероятно! Мы отодвинули в сторону плавающие мешки с мусором. Она взяла разбег и пробилась через беспорядок. Примерно на трети пути по длине модуля она исчезла за препятствиями. Насытившись запахом, я отступил к базовому блоку. По её возвращении мы переименовали астрофизический модуль «Квант» в «чердак».

В целом космическая станция напоминала старый чердак эксцентричного затворника, который вечно что-то копит, свято веря в то, что «никогда не знаешь, когда это может пригодиться», и поэтому за всю жизнь накопил кучу древних и бесполезных вещей. В том, что на станции скопился такой беспорядок, не было вины предыдущих экипажей и уж тем более нынешнего экипажа, который, напротив, тратил много времени на то, чтобы навести порядок и разложить оборудование так, чтобы «Мир» выглядел презентабельно. Нет, виной всему были годы копившейся запущенности и отсутствие возможности вывозить грузы с «Мира». Если говорить конкретно, то из-за провала программы «Буран» (российский аналог «Спейс шаттла») у России не было возможности вывозить грузы с «Мира».

Грузы можно было доставить на станцию, но не вернуть обратно. Переполненность «Мира» также была связана с тем, что испытывавшее финансовые трудности Российское космическое агентство не могло отказать очередному иностранному исследователю, который хотел провести эксперименты на «Мире» и был готов за это платить. Научное оборудование доставляли на станцию, но после того, как исследователь возвращался на Землю на тесном возвращаемом аппарате корабля «Союз» — в котором едва хватало места для трёх человек, не говоря уже о дополнительном оборудовании, — приборы оставались на станции, пополняя собой и без того немалый объём хлама.

После пяти дней пребывания на станции экипаж шаттла начал готовиться к отстыковке. Мы с Джоном Блахой поменялись местами: Джон стал членом экипажа шаттла, а я занял его место в составе экипажа станции «Мир».

Отбытие с космической станции, разумеется, означал, что шаттл отстыкуется от "Мира". Отстыковка — это, по сути, процесс, обратный стыковке. Люки закрываются и проверяются на герметичность. Крюки на стыковочных кольцах отцепляются, и пружины, встроенные в стыковочный механизм, раздвигают корабли. Затем шаттл начинает использовать двигатели малой тяги, чтобы отдалиться от станции. Они выбираются таким образом, чтобы шаттл двигался в нужном направлении, но при этом не направлял выхлопные газы в сторону космической станции «Мир» и ее хрупких солнечных батарей.

После закрытия люка нам с двумя моими российскими коллегами оставалось только наблюдать за тем, как шаттл удаляется от нас. Космическая станция находилась в режиме свободного дрейфа, что означало, что все рулевые двигатели «Мира» были выключены (в любом случае они используются редко), чтобы избежать непреднамеренных включений. Непреднамеренный запуск двигателей мог привести к тому, что космическая станция развернулась бы в самый неподходящий момент, а значит и без того непростую процедуру отстыковки усложнило бы взаимное движение двух космических аппаратов.

Примерно в 120 метрах от космической станции пилот «Атлантиса» Брент Джетт — это его настоящее имя — принял управление у Майка Бейкера и начал облетать «Мир», сделав два круга, прежде чем окончательно удалиться.

Когда шаттл уже удалялся, я схватил камеру и, переходя от иллюминатора к иллюминатору, сделал несколько совершенно потрясающих снимков самого современного космического корабля в мире, улетающего от нас. Меня поразило, насколько ровно и устойчиво летел шаттл.

Когда «Атлантис» включил двигатели, я увидел струи, выходящие из нескольких сопел.  Струи, похожие на слезы, вырывались из трех разных сопел шаттла — двух кормовых и одного носового. Я продолжал снимать корабль на фоне планеты Земля. Я расходовал катушку пленки за катушкой, зная, что мне придется ждать пять месяцев, чтобы увидеть результат. Я был практически ошеломлен невероятным зрелищем шаттла, зависшего над планетой Земля, и понимал, что если фотографии хоть в какой-то мере передадут то, что я вижу, то они точно будут достойны обложки National Geographic.

Я смотрел в иллюминатор до тех пор, пока «Атлантис» не оказался в сотнях километров от меня и стал едва различим. По мере того как Земля внизу темнела, шаттл становился все более заметным, потому что благодаря своей высоте он продолжал ловить солнечные лучи. В последний раз я увидел удаляющийся корабль как яркую звезду, низко висящую над темнеющим горизонтом. Затем «Атлантис» тоже скрылся в темноте.

Я глубоко вздохнул, ощутил острое чувство одиночества и еще раз прищурился в тщетной попытке разглядеть «Атлантис» и своих друзей-астронавтов, которые были уже далеко. Я закрыл крышку иллюминатора. Началось мое пребывание на станции «Мир». Теперь на ней остались только два российских космонавта и я, предоставленные сами себе, вдали от дома и Земли.

Продолжение

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Часть 1, глава 6

7. Каюты экипажа

Сигнал будильника пробудил меня от глубокого сна. Я надел рубашку экипажа и направился по коридору завтракать. В прежние времена астронавты обычно ели стейк и яйца. Я ограничился тремя стаканами фруктового сока: клюквенного, затем клюквенно-яблочного и затем обычного яблочного. Я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что разочаровал дружелюбный персонал кухни, который с удовольствием принимал участие в подготовке астронавтов к запуску, но я придерживался жидкой диеты.

У меня была веская причина подумать о легком завтраке утром в день запуска. Сразу после выхода на околоземную орбиту многие астронавты (примерно половина из них) испытывают тошноту различной степени тяжести. От 10 до 20 процентов из тех, кому становится плохо, испытывают рвоту.

Никто не застрахован от космической болезни, и трудно предсказать, кого именно она поразит. Даже летчика-истребителя, который никогда не испытывал тошноты при полете на сверхзвуковом реактивном самолете в перевернутом положении или при выполнении серии петель и вращений, может вывернуть в космосе. Другие астронавты, которым никогда особенно не нравилась воздушная акробатика, могут чувствовать себя на орбите прекрасно. Единственный надежный показатель того, насколько хорошо человек справится с этой задачей, - это то, как этот астронавт чувствовал себя во время своего предыдущего полета. Если во время первого полета проблем не возникло, то, вероятно, этот человек будет чувствовать себя хорошо и во время последующих полетов. Что касается астронавтов, которым стало плохо во время своего первого полета, то во время последующих миссий симптомы обычно (хотя и не всегда) слабее. Крайне редко они излечиваются полностью.

Учитывая склонность к тошноте и рвоте, астронавты всегда готовятся. Мы носим с собой довольно удобный пакет для рвоты в космосе в переднем кармане наших скафандров. Он снабжен быстросъемной лентой, предотвращающей попадание дополнительного содержимого в космический аппарат, встроенным клапаном из ткани для вытирания губ пострадавшего и застежкой на липучке, которая помогает временно прикрепить сумку к шпангоуту после использования.

На второй день пребывания на околоземной орбите практически всем становится лучше — организм либо приспосабливается самостоятельно, либо с помощью бортового врача. Как назначенный врач, я сначала давал своему страдающему товарищу по экипажу лекарство от тошноты перорально. Если оно было неэффективно — а так оно обычно и происходило, — я вводил препарат в инъекционной форме. Получалась весьма эффектная сцена: я плыву за астронавтом, который со спущенными штанами ждет, когда ему в зад воткнут иглу, — совсем не та героическая картина искателей приключений, которая обычно возникает в воображении, когда думаешь об астронавтах в космосе.

Другим преимуществом жидкой диеты, помимо пустого желудка, является относительно пустой кишечник. В космосе процедура очищения может занять много времени и достаточно сложна. Я знаю некоторых астронавтов, которые исключают из своего рациона сложные продукты на срок до недели перед стартом, чтобы свести к минимуму количество раз, когда им придется пользоваться космическим туалетом.

Поход по малой нужде не представляет особой сложности. Когда возникает необходимость, астронавт просто берет шланг для сбора мочи, присоединяет к его свободному концу свою личную воронку, включает вентилятор, чтобы создать эффект всасывания, открывает клапан и приступает к работе. Моча при этом собирается в бак для отходов. А вот испражнение в космосе - гораздо более сложный и трудоемкий процесс. Не у всех астронавтов это получается с первой попытки. Более того, из-за весьма непривычной обстановки, а также, возможно, из-за того, что плавающий внутри астронавта в невесомости кишечник поначалу не работает нормально, многие выходят из туалета на средней палубе, бормоча: "Очередная осечка".

Астронавт, нуждающийся в облегчении, заходит в туалет, закрывает за собой дверь, похожую на гармошку, и садится, облокотившись на холодную высокую стенку туалета. Кресло оснащено подпружиненными планками, удерживающими бедра, - хорошая герметичность имеет решающее значение для успеха, - а также опорами для ног. Удерживающие устройства также служат для того, чтобы пользователя не унесло с унитаза, когда происходит то, что корректно можно было бы назвать работой двигателя на газах пищеварительного тракта.

В центре сиденья находится четырехдюймовое закрытое отверстие. Справа от сиденья находится рычаг. При его перемещении вперед открывается крышка на отверстии "слива"*. Очень важно, чтобы пользователь сам отрегулировал положение сиденья и своё положение относительно "слива". После завершения работы рычаг возвращается в исходное положение, закрывая отверстие. Унитаз удаляет неприятные запахи в космический вакуум; салфетки помещаются в другое отделение для влажного мусора, которое вентилируется аналогичным образом.

Довольно странно сидеть на этом троне. В туалете холодно. Со средней палубы доносятся тихие разговоры, и любой возникающий туалетный шум может вызвать неловкость. Многие начинающие пользователи вынуждены осуществлять "осечку", возвращать рычаг в исходное положение и повторять попытку в другой раз.

После завтрака в столовую пришли фотографы и сделали традиционные для дня старта снимки экипажа. Мы улыбались, несмотря на то, что наступила глубокая ночь. Затем мы вернулись в свои комнаты и начали надевать охлаждающую одежду. Охлаждающий костюм очень похож на традиционные кальсоны, но в его состав входят пластиковые трубки. Вода циркулирует по трубкам, сохраняя прохладу внутри скафандра. Одетые таким образом, мы направились по коридору в комнату для переодевания.

Когда я был готов приступить к ритуалу облачения, меня встретили два специалиста по скафандрам. Всё делается обдуманно и методично, подобно тому, как рыцарь древности надевал свои доспехи перед тем, как отправиться на битву. Всё мое личное снаряжение — нож для разрезания парашютных строп, солнцезащитные очки, мешок для рвоты, спасательная рация, сигнальное зеркало и другие принадлежности для выживания - было аккуратно разложено на столе. Мы с техниками по скафандрам трижды проверили каждый предмет, чтобы убедиться, что ничего не пропало и все в хорошем состоянии. Затем техники разложили снаряжение по карманам моего скафандра для старта и возвращения.

Затем я облачился в оранжевый костюм. Скафандр специально разработан слишком оранжевым, слишком ярким. На случай, если экипажу придется прыгать с парашютом в океан из-за отказа ракетного двигателя шаттла во время старта, броский цвет предназначен для того, чтобы увеличить шансы поисково-спасательных служб обнаружить нас, плавающих в океане. Как только я застегнул молнию на костюме, мы начали нагнетать давление, чтобы проверить его герметичность.

После прохождения теста на герметичность я спустил воздух из скафандра, открыв клапан для сброса давления, встроенный в область груди. Затем техники помогли мне разгладить складки на нижнем белье. Эти складки создают неприятные ощущения, когда лежишь на спине в шаттле во время двухчасового обратного отсчета перед стартом.

Неуклюже шагая в своих огромных оранжевых костюмах и удивительно напоминая Pillsbury Dough Boys**, мы направились по коридору к лифту. Члены группы по работе с экипажем, выстроившиеся вдоль коридора, махали нам на прощание и желали всего наилучшего. Мы вошли в лифт в конце коридора, спустились на два этажа и гуськом направились к фургону астронавтов, который должен был отвезти нас на стартовую площадку и к космическому шаттлу "Атлантис".

Сверкающие камеры и толпа восторженных репортеров выстроились вдоль прохода к фургону. Репортеры стояли вчетвером за веревкой, которая отделяла их от нашей команды, находящейся на карантине. Было так много вспышек, что мне пришлось вслепую пробираться к микроавтобусу Astro***. Эти репортеры, представляющие средства массовой информации со всего мира, приветствовали нас так, словно мы только что выиграли Суперкубок. Очевидно, они были в таком же восторге от ночного старта, как и я. Было приятно осознавать, что они и весь мир, который они представляли, болели за нас.

По дороге на стартовую площадку меня переполняли сильные, но противоречивые эмоции. Месяцы напряженных тренировок подошли к концу, и я собирался отправляться на работу. Я чувствовал себя взволнованным и взвинченным, но в то же время понимал, что предстоящее предприятие не обходится без риска для моей собственной жизни. Я был опьянен особым трепетом предвкушения космического полета, но я также думал о своей беременной жене, нашем годовалом сыне, семье и друзьях из Мичигана. Более тысячи человек стояли на дамбе в нескольких милях от меня, молясь о моей безопасности.

По пути к посадочной площадке сотрудники Космического центра Кеннеди энергично махали фургону, показывая нам поднятые вверх большие пальцы и испытывая при этом острые ощущения от грядущего космического полета. Несмотря на холод и темноту раннего утра, они были там, с нетерпением ожидая запуска. Это были мужчины и женщины, которые собрали эту потрясающую ракету, стоящую на стартовой площадке. От их компетентности зависели наши жизни. Обратный отсчет начался, и я чувствовал их гордость. Я хотел достойно представить их.

Выглянув в лобовое стекло фургона, я увидел "пакет"**** шаттла — орбитальный аппарат, внешний бак и твердотопливные ракетные ускорители — на стартовой площадке. Ксеноновые лампы, расположенные по кругу вокруг стартовой площадки, ярко освещали их на фоне темной безоблачной ночи. "Атлантис" был выставлен на всеобщее обозрение. Что за ракета! "Может ли быть что-то лучше этого?" думал я.

Мы проехали последний контрольно-пропускной пункт. Охранник отдал нам честь самым решительным образом. Микроавтобус Astro взобрался на пологий подъем бетонной конструкции, образующей основание стартовой площадки, и остановился прямо перед её надстройкой. Мы неторопливо вышли из фургона. Затем лифт, встроенный в середину фермы, поднял нас на высоту 195 футов, где находился люк в кабину пилота "Атлантиса".

У нас был экипаж из шести человек, все американцы. Мы поднимались на борт шаттла по двое за раз. Я оказался в средней группе, так что у меня было время для профилактики избавиться от выпитого на завтрак фруктового сока в примитивном, но вполне Рабочем помещении на высоте 195 футов***** над уровнем моря. Во время обратного отсчета до моего первого полета из-за плохой погоды старт был отложен. Из-за этого я могу подтвердить тот факт, что невозможно не испытывать сильного позыва к мочеиспусканию, когда твои ноги подняты над головой в течение трех часов. Всякий раз, когда кто-то из команды начинал тихонько насвистывать, мы все понимали, что он задумал. И нет, мы не носим подгузники, мы носим СМВ******. Конечно, ни один американский астронавт не признался бы, что носит подгузник, поэтому специалисты по персональному оборудованию придумали ему другое название — СМВ. К настоящему времени уже никто не помнит, как расшифровываются последние две буквы аббревиатуры, но буква "С" означает "снаряжение". После выхода на орбиту все промокшие СМВ вынимаются, помещаются в герметичный пластиковый пакет и хранятся в отсеке для мокрого мусора на время полета.

После двадцатиминутного ожидания — в течение которого мы с астронавтом Джоном Грансфельдом наслаждались видом на почти бесконечный поток огней, пробивающихся по дамбе, чтобы увидеть запуск, — меня позвали в "Белую комнату", расположенную в конце фермы, соединяющей "Атлантис" со стартовым комплексом. Трое техников — двое мужчин и женщина — были рядом, чтобы помочь мне пристегнуть парашют. Они все трижды проверили. Я сказал им, что увижусь с ними следующим летом. Был январь, и, хотя шаттл должен был вернуться через десять дней, он сделает это без меня. Вместо этого меня доставят на "Мир", чтобы я присоединился к двум космонавтам, которые стартовали из России в корабле "Союз" несколькими месяцами ранее. Техники сказали мне, что не знают, как я смогу выдержать пять месяцев на борту "Мира", но они действительно гордятся мной. "Удачи, капитан Линенджер". Пожав им руки, я на четвереньках прополз через люк в "Атлантис".

В "Атлантисе" меня встретила другая астронавтка, Пэм Мелрой, одетая не в скафандр, а в стерильный костюм для чистых помещений. Этот костюм напоминает одежду хирурга, и его носят все, кто работает внутри орбитального аппарата, в качестве меры предосторожности от загрязнения. Пэм работала внутри "Атлантиса", следя за тем, чтобы все переключатели были правильно настроены. Она поприветствовала меня улыбкой и проводила на мое место.

Стараясь не наступить ни на один из переключателей в стоящем в вертикальном положении космическом корабле, я прошел по тому, что должно было быть кормовой переборкой, но теперь было полом. Когда я забрался в свое кресло, Пэм протянула мне кабель связи и кислородный шланг, которые я подключил к своему костюму. Пристегнувшись к парашюту и полностью зафиксировавшись креслу, я закрыл визор и начал проверку связи. Я ответил на вызовы двух человек из центра управления запуском на мысе Канаверал, а затем из центра управления полетами в Хьюстоне. Там коллега-астронавт Кевин Крегель работал в качестве капкома*******, человека, через которого все специалисты центра управления передавали свои инструкции экипажу.

Мы с Кевином хорошо знали друг друга. Мы оба были членами "Хрюшек" и часто тренировались вместе. Было приятно слышать его голос.

"Хьюстон, МС №4********". Доброе утро, Кевин. Как меня слышно?" спросил я.

"Громко и отчетливо, Джерри. А как насчет меня?" Ответил Кевин.

"Громко и отчетливо, отправляюсь на "Мир"", - добавил я.

"Удачи, Джерри. Мы все за тебя болеем".

Завершив проверку связи, я снова открыл визор и поерзал, устраиваясь поудобнее на жестком, как скала, сиденье. После того, как весь экипаж разместился надлежащим образом, Пэм сняла с орбитального аппарата оставшиеся предметы, предназначенные только для наземного использования, такие как крышки переключателей и защитные пластины. Затем она пожелала нам всем удачи и дружески чмокнула меня и астронавта Маршу Айвинс в щеку. Вскоре после этого я услышал, как закрывается боковой люк.

Все, кто был на площадке, покинули ее. Ни одно разумное существо не захочет находиться слишком близко к ракете, которая взлетает с тягой более шести с половиной миллионов фунтов. Помимо экипажа, ближе всего к ракете во время запуска находились спасатели, разместившиеся в бункере более чем в миле********* от нее. Мы были брошены на произвол судьбы.

Оставшись одни в "Атлантисе", мы лежали на спине, чувствуя себя неуютно и замкнуто, в течение двух часов до старта. Во время ожидания техники в центре управления запуском на мысе Канаверал были заняты последними настройками, но им лишь иногда приходилось вызывать экипаж, чтобы передвинуть переключатель или прочитать показания индикатора. Я закрыл глаза и вздремнул.

Эти два часа пролетели незаметно, а в моем СМВ по-прежнему не было ни капли. Когда мы получили сигнал о запуске ВСУ (вспомогательной силовой установки) за пять минут до старта, адреналин хлынул рекой. За две минуты до старта раздался сигнал "закрыть забрала, начать подачу кислорода", за которым последовало "Хорошего полета, Атлантис". Я вздохнул с облегчением. Все было хорошо, и мы направлялись в космос. Я еще раз проверил положение ремней безопасности, закрыл шлем, включил подачу кислорода и приготовился к старту. Десять, девять, восемь...

8. На работу

Когда шаттл запускает двигатели для старта, происходит взрыв такой мощности, что почти невозможно понять, как можно вообще управлять столь огромным количеством энергии. Хотя Кэтрин и Джон находятся в трех милях отсюда, а мои приглашенные гости стоят в семи милях на дамбе, ведущей к мысу Канаверал, они все равно ощущают потрясающую мощь старта шаттла. Сначала их ошеломляет ослепительный свет, а через несколько секунд на них обрушивается оглушительная стена звука. Их чувство гордости за страну сливается с беспокойством за экипаж на борту. Слезы наполняют их глаза, и некоторые из них начинают скандировать: "Вперед, Джерри, вперед!", словно на футбольном матче и болеют за команду хозяев поля.

Находясь за много миль от места запуска, мои друзья не только могут наблюдать за стартом, но и на самом деле ощущают его силу, которая буквально сотрясает их изнутри. Находясь в самом "Атлантисе", мы по-настоящему раскачиваемся!

За шесть секунд до старта три маршевых двигателя включаются один за другим, и весь пакет шаттла — два твердотопливных ракетных ускорителя, внешний топливный бак и орбитальный аппарат "Атлантис" — качается носом вниз вперед, а затем снова назад. К моменту старта (отметка Т-0 секунд) шаттл снова находится в почти идеальном вертикальном положении, его нос направлен в небо. Включаются два твердотопливных ракетных ускорителя*.

Одновременно с включением ускорителей небольшие заряды взрывчатого вещества разрывают восемь крепежных пироболтов (расположенных на кормовой части ускорителей) связывающих пакет с мобильной пусковой платформой. (Несколько месяцев спустя, после того как я вернулся на землю, команда Космического центра Кеннеди прислала мне один из разорванных пироболтов в качестве сувенира на память о моем запуске. Этот цельнометаллический болт был около восьми дюймов в диаметре.) После разрыва пироболтов огромная тяга ускорителей сливается с мощной тягой трех основных двигателей, и шаттл может свободно лететь. Ничто не может его остановить! Мы срываемся с места и взмываем в небо.

Меня вдавливает в сиденье, и через несколько секунд я уже лечу вверх тормашками. Шаттл, выйдя за пределы стартовой площадки, переворачивается и начинает свой путь вдоль Восточного побережья. Ощущение такое, будто я нахожусь в гуще стада агрессивных буйволов. В течение первых двух минут полета, когда работают мощные ускорители, мне также кажется, что шаттл полетит туда, куда захочет. Мы следуем за охваченным паникой стадом, будучи его пассажирами или наездниками.

Внутри "Атлантиса" создается впечатление, что компьютеры с трудом удерживают заданный курс шаттла. В управлении кораблём на границе трубки траекторий — воображаемого туннеля, по которому шаттл должен пролететь, чтобы оказаться в точном месте в космосе при выключении двигателя, — нет никакой тонкости или мягкости. Внезапно и грубо экипаж дёргает в другом направлении. А если ветер наверху необычайно сильный, рывок для экипажа оказывается еще сильнее.

В двух тысячах переключателей шаттла трудно разобраться, поскольку весь аппарат сильно дребезжит и трясется. Для астронавта эти тумблеры представляют собой две тысячи способов облажаться. Прочитать надписи на них практически невозможно из-за тряски корабля. Поэтому, прежде чем изменить положение того или иного переключателя, астронавты делают все возможное, чтобы дотянуться рукой до нужного тумблера, а затем, когда им кажется, что они нашли нужный, они кричат сидящему рядом с ними человеку "проверь". Только после того, как оба астронавта согласятся, что это действительно правильный переключатель, астронавт может его активировать. Скажем, непреднамеренное выключение питания основных двигателей может стать последней ошибкой в жизни экипажа.

Примерно через минуту полета корабль испытывает максимальное динамическое давление (Max Q), что по-простому означает, что если крылья шаттла собираются отвалиться, то, вероятно, это произойдет именно в это время. При Max Q атмосфера по-прежнему плотная и оказывает значительно сопротивление, а скорость продолжает увеличиваться. Основные двигатели автоматически сбрасывают тягу, чтобы временно снизить нагрузку на конструкцию, а затем плавно разгоняются набирают тягу обратно.

"Полный вперёд" у шаттла на самом деле равен 104 процентам номинальной тяги. Сама формулировка "вывести двигатель более чем на 100 процентов тяги" для меня, также как и наверное для вас, никогда не имела особого смысла. Но суть в том, что основные двигатели шаттла оказались более мощными, чем предполагали конструкторы. Следовательно, мы действительно можем запустить основные двигатели с тягой на 4% большей, чем предполагалось изначально для обеспечения максимального ускорения. И мы это делаем!**

Через две минуты после начала полета твердотопливные ракетные ускорители полностью израсходованы. Бах! Срабатывают специальные разделительные двигатели, чтобы отделить ускорители от внешнего топливного бака. Два ускорителя некоторое время продолжают движение вверх по инерции, а затем падают обратно в океан. Когда они приближаются к поверхности воды, раскрываются парашюты, чтобы смягчить удар. Твердотопливные ракетные ускорители падают в океан примерно в 140 милях от места запуска, извлекаются специально сконструированными судами, а затем восстанавливаются и используются снова.***

На борту шаттла мы всегда вздыхаем с облегчением после отделения ускорителей. Причиной катастрофы "Челленджера" стала утечка горячих газов через уплотнительное кольцо в одном из ускорителей, и, несмотря на модернизацию, они по-прежнему являются мощными и опасными элементами конструкции. Экипаж рад, что в нужный момент избавился от ускорителей.

После отделения ускорителей полет на шаттле резко меняется - от панического бегства буйволов до плавного полета орла. После шести с половиной минут этого чистого ускорения, которое в конечном итоге приводит к увеличению скорости космического челнока до 25 Махов (в двадцать пять раз превышающей скорость звука), три основных двигателя отключаются, и внешний бак, в котором теперь нет топлива, отделяется от орбитального корабля "Атлантис"****.

В этот момент я почувствовал, как трёхкратная перегрузка исчезла мгновенно, словно с меня спрыгнула горилла. В течение двух минут полета на меня давило сильное ускорение, и мне казалось, что у меня на груди сидят два человека. Отлетели не только эти два тела, но и вес моего собственного тела покинул меня. Я начал подниматься с сиденья, и только ремни безопасности мягко удерживали меня на месте.

Вокруг начинают плавать контрольные листы. Когда к ним присоединяются карандаши, веревки, удерживающие их, натягиваются. Незакрепленные предметы, которые были потеряны во время подготовки шаттла к запуску — гайки, шайбы, случайные винты — выскальзывают из укромных уголков и проплывают мимо нас как будто так и надо. Воздух заполнялся пылью, пока воздушные фильтры не заработали должным образом. Члены экипажа стали чихать.

Затем мы проверили состояние друг друга, и попытались оказать помощь тем, кого тошнило. Я отстегнулся от парашюта и ремней безопасности и начал свободно парить. Двигаясь медленно и обдуманно, отталкиваясь от сиденья только кончиками пальцев, я снова ощутил радостное возбуждение от абсолютной свободы передвижения во всех направлениях.

Я быстро вспомнил, как правильно передвигаться в невесомости, и через несколько минут уже с комфортом перемещался по кабине, уделяя особое внимание контролю положения своего тела, чтобы случайно не задеть какие-нибудь переключатели. На лицах у всех были широкие улыбки счастья от возвращения в космос.

Мы благополучно вышли на околоземную орбиту и вздохнули с облегчением. Экипаж понимал, что запуск в космос - это предел технологических возможностей, и для человеческой ошибки просто нет места. Это предприятие с высоким уровнем риска, независимо от того, какие элементы безопасности были заложены инженерами в систему и какие меры предосторожности были приняты руководством, независимо от того, насколько тщательно и скрупулезно была подготовлена ракета и насколько хорошо обучен и компетентен экипаж. Сидеть на бомбе было и всегда будет опасным делом.

Запуск, без сомнения, опасен. Астронавты знают о рисках и готовы принять их. Вместе с тем, если что-то пойдет не так, у экипажа есть набор определенных действий, чтобы спасти космический корабль или, в крайнем случае, самих себя.*****

Например, предположим, что шаттл уже двигается с довольно высокой скоростью, которой однако ещё не хватает для выхода на орбиту и внезапно отказали два основных двигателя. В этом случае у нас все еще может быть достаточно энергии, чтобы добраться до места аварийной посадки в Африке или Испании.

Перед запуском на эти площадки прибывает другой астронавт. Он выполняет тренировочные заходы на посадку на взлетно-посадочную полосу и сообщает НАСА о видимости и погоде на площадке. Если погодные условия по ту сторону Атлантики не соответствуют требованиям для посадки космического корабля в случае возникновения чрезвычайной ситуации, запуск откладывается, независимо от погоды во Флориде.

В другом сценарии предположим, что двигатели откажут до того, как мы наберем достаточную скорость, чтобы долететь до Африки. Тогда мы были бы вынуждены выполнить программу возврата на стартовую площадку (RTLS) и попытаться вернуть шаттл во Флориду. Чтобы выполнить такой маневр, шаттл, по сути, должен совершить переворот. То есть экипаж поворачивает шаттл, направляя двигатели в направлении движения к Африке, чтобы замедлить движение шаттла до тех пор, пока в какой-то момент он действительно не остановится на короткое время, прежде чем снова ускориться в другом направлении.

Эта короткая остановка, когда мы замедляемся до нулевой скорости относительно Земли, прежде чем разогнаться в обратном направлении, беспокоит большинство астронавтов. Опыт полетов на реактивных самолетах подсказывает нам, что если ты останавливаешься в воздухе, то ты падаешь. Хотя компьютерные модели показывают, что такой маневр теоретически возможен, я не знаю ни одного командира шаттла, который озаботился бы проверкой этой теории в реальной чрезвычайной ситуации.

В то время как каждый астронавт готов к возможному аварийному покиданию корабля, поисково-спасательные команды также находятся в состоянии боевой готовности во время всех запусков. Если нам посчастливилось пережить взрыв, который привел к разрушению шаттла, выпрыгнуть с парашютом, не задев ни одну часть корабля, справиться с порывом ветра или раскрытием парашюта, чтобы выбраться из ледяной воды Северной части Атлантического океана и добраться до наших спасательных плотов, то наши жизни будут зависеть от компетентности поисково-спасательной команды.

Возможность покинуть шаттл была добавлена после аварии "Челленджера". Хотя при определенных сценариях она давала некоторую надежду, но выживание совсем не гарантировала. Большинство экспертов говорят, что даже если бы эти новые возможности были задействованы во время аварии "Челленджера", выживание экипажа было бы в лучшем случае сомнительным. Во время этой катастрофы на орбитальный аппарат были переданы значительные перегрузки. Кроме того, ровный полёт, необходимый для покидания, вероятно, был невозможен. Хотя новые возможности эвакуации повышают шансы на выживание в случае некоторых сбоев, суть в том, что разгон с нуля до 17 500 миль в час за восемь с половиной минут никогда не обходится без риска.******

Помимо риска для экипажа, НАСА признало, что часть рисков, связанных с запуском, может распространяться на населенные пункты, особенно на побережье. Давным-давно НАСА рассмотрело и, по сути, устранило эти риски для населенных пунктов. На твердотопливных ускорителях установлены взрывные устройства, которые могут быть дистанционно активированы для уничтожения шаттла, если во время запуска корабль внезапно повернет в сторону крупных городских центров Восточного побережья.

Военно-воздушные силы США несут ответственность за отслеживание шаттла и нажатие кнопки уничтожения, если он станет неуправляемым. Астронавты всегда стараются зайти и поздороваться с техническими специалистами ВВС, которые контролируют нашу судьбу во время полета. Мы показываем им фотографии наших семей. Мы оставляем автографы на наших официальных портретах НАСА. Мы стараемся сделать так, чтобы они знали нас не только как профессиональных астронавтов, но и как людей. Мы надеемся, что их рефлексы замедлятся и они не будут действовать безрассудно. Мы хотим оставаться на их радарах до последнего момента.

"Я когда-нибудь показывал вам фотографию моей жены и сына?"

Однажды я встречался с женщиной, чей отец был бывшим летчиком морской пехоты. Он воевал в Корее в той же истребительной эскадрилье, что и астронавт Джон Гленн. Мне было трудно представить отца моей девушки таким, каким он был когда-то, гордым летчиком-истребителем морской пехоты США, потому что теперь он был сутулым, медлительным в движениях и выглядел почти что хрупким. Его оставшиеся волосы были редкими и седыми, а опущенные веки скрывали теперь уже серые глаза.

Однажды вечером в его доме в Далласе, ожидая, пока моя спутница соберется, я наткнулся на военный бортовой журнал в кабинете. Я листал его, пока не добрался до раздела, посвященного боевым вылетам над Кореей. Будучи молодым летчиком-истребителем, он записал несколько боевых вылетов и иногда описывал их в захватывающих подробностях. После одного боя он был вынужден ковылять обратно на авиабазу, так как всю дорогу у него мигала лампочка низкого уровня масла. После осмотра самолета наземная команда установила, что пуля пробила маслопровод его самолета.

Звездочкой отмечена еще одна запись. Рядом с ней он написал слово "сбил", за которым следовал вопросительный знак. Поскольку мне захотелось побольше узнать об этой наводящей на размышления записи, я вышел из кабинета и направился в гостиную, где отец моей подруги, откинувшись на кожаном шезлонге, читал газету.

"Извините, сэр, но я случайно наткнулся на ваш бортовой журнал, и в нем наверняка есть несколько интересных записей", - сказал я.

Он улыбнулся, взял журнал и погрузился в воспоминания. Я специально спросил его о записи с вопросительным знаком. Его взгляд утратил свою тяжесть и снова стал молодым. Он говорил с уверенностью полковника морской пехоты, которым когда-то был.

Подробно, в мельчайших подробностях, он описал, как заметил своего северокорейского противника, пытавшегося совершить маневр для атаки другого американского истребителя из его авиагруппы. Пытаясь спасти жизнь своего приятеля-морского пехотинца, полковник подлетел к противнику сзади и открыл огонь.

"Джерри, после того, как я выстрелил, я увидел, как мои пули вонзились в фюзеляж противника. Я видел, как он начал падать к земле, но затем его самолет вошел в облако внизу. В этот самый момент мое внимание переключилось на другие вражеские истребители, и мне пришлось набрать высоту и приготовиться к следующему нападению на нас. В конце концов, северокорейцы отступили, и мы оторвались, но к тому времени было уже слишком поздно выяснять, что случилось с первым вражеским истребителем. Видишь ли, правила были таковы, что если мы не видели, как вражеский истребитель врезался в землю, мы не могли считать это подтвержденной победой. Но я знаю, что достал этого парня. Я должен был поставить это себе в заслугу."

По его голосу, по его поведению, по его убежденности я мог видеть, что его действия во время этого конкретного эпизода все еще были для него очень реальными. Этот воздушный бой стал определяющим моментом в его жизни. Когда он воскрешал в памяти события той битвы над Кореей, они были так же свежи для него спустя тридцать пять лет, как в те моменты, когда они действительно произошли. Он мог вспомнить каждую деталь. Более того, его разум фиксировал каждую долю секунды этого воздушного боя. Он не рассказывал мне историю — скорее, он прокручивал фильм в своей голове и просто пересказывал его мне. Все это время его взгляд был прикован к тому, что он видел в воображении, а не ко мне. Тот воздушный бой был для него незабываемым.

Когда-нибудь, лежа на смертном одре, я, вероятно, еще раз вспомню свой полет к "Миру" на борту "Атлантиса". Запуск в космос навсегда останется одним из самых ярких событий в моей жизни. В течение восьми с половиной минут я находился на вершине гигантского управляемого взрыва. Ускорение было потрясающим, а мощность - ошеломляющей. В те моменты подъема я был так сосредоточен, так взвинчен, что мой разум фиксировал события не расплывчато или бессистемно, а точно и постоянно, доля секунды за долей секунды, затруднённый вздох за затрудненным вдохом.

Поразительный контраст — в один момент я испытываю перегрузки в три G, а в следующий момент теряю ощущение тяжести тела - настолько поразителен, что я никогда не забуду этот момент превращения из землянина в астронавта. И радость от осознания того, что "У нас получилось! Я здесь, в космосе!" - это то, что заставило меня закричать во всю глотку.

Продолжение

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Мир, уже завтра

Джону нравилось летать на самолетах — настолько, что он не хотел упускать ни одного момента. Само собой, он заснул только перед посадкой. Мы с Кэтрин по очереди развлекали его и прилетели в Хьюстон вымотанными.

Нам предстояло провести в Хьюстоне три недели. Я должен был пройти индивидуальную программу по восстановлению навыков работы с шаттлом — в первую очередь, занятия по аварийным ситуациям — наряду с заключительной тренировкой на симуляторе шаттла с полным экипажем "Атлантиса", который доставит меня на "Мир". Последнюю неделю я должен был провести с остальными в медицинском карантине. За два дня до запуска мы должны были прилететь в Космический центр Кеннеди во Флориде и завершить карантинный период в расположении экипажа Космического центра Кеннеди вплоть до запуска.

Когда мы прибыли в наше временное жилище из аэропорта в полночь, на автоответчике уже мигала лампочка с сообщением. "Джерри, добро пожаловать домой". Завтра утром в семь ноль-ноль явитесь в десятый корпус на инструктаж по эвакуации. Надеюсь, поездка была приятной."

После двух недель непрерывных тренировок пришло время отправляться на карантин. Диетологи — в последнюю неделю перед стартом при приготовлении пищи для всех членов экипажа принимаются очень строгие санитарные меры — приготовили для нас вкусный ужин, чтобы мы могли разделить его с нашими семьями. После ужина мы с Кэтрин провели некоторое время вместе. Я сказал ей, что люблю ее и сожалею, что мне приходится улетать прямо в середине беременности. Я заверил её, что она может обратиться за помощью, когда ей это понадобится, — у нас много хороших друзей, которые сделают для нее все, что угодно. Я сказал, что со мной все будет в порядке — единственное, что меня беспокоило, так это то, что она останется с Джоном одна.

В конце вечера я отнес Джона в его автокресло. Он потянулся ко мне, но мне пришлось отойти от него. Я долго стоял под дождем, ощущая себя несчастным, и смотрел, как отъезжает машина, а Джон оглядывается, чтобы понять, почему его отец не идет с ним. Когда самообладание вернулось, я вернулся в каюту экипажа и присоединился к своим товарищам по экипажу. После еще нескольких дней окончательной подготовки мы вылетели во Флориду для запуска.

***

Ветер завывал в кабриолете, когда солнце начало подниматься над Атлантикой. Я был один, волновался и в то же время ощущал себя бесшабашным. Асфальтовая дорога была серой, жаркое солнце Флориды давным-давно выжгло масло из гудрона. Песчаные дюны начали расплываться, когда я сильнее нажал на газ.

Мне было одновременно жарко и холодно. Обогреватель обдувал ноги теплом, но насыщенный соленой водой январский воздух охлаждал верхнюю часть тела. Я натянул капюшон своей серой толстовки NASA размера XXL и неуклюже повозился с завязками, пытаясь завязать узел одной рукой, но был слишком занят тем, что объезжал выбоины и пытался удержать машину на дороге. Местами песок, который постоянно выносило ветром, одерживал верх и покрывал половину двухполосной дороги. Машина больше не цеплялась за асфальт, а скользила по рыхлому песку. Я почувствовал знакомое, но необъяснимое томительное ощущение глубоко между ног. Я не знал, да и не стремился точно знать, что там происходит, но мне нравилось это чувство. Мне нравилось снова быть на грани. Так было всегда.

Справа промелькнул одиноко стоящий пляжный домик астронавтов, едва различимый с дороги. Я отпустил педаль газа и начал крутить руль, имитируя резкие повороты на горных лыжах. Я вилял на дороге, а стрелка спидометра тем временем снижалась. На скорости пятьдесят миль в час* я ударил по тормозам, просто чтобы сделать поездку интереснее. Меня занесло, и то самое чувство опасности между ног, "бей или беги" резко обострилось. Я бросил машину в занос, как сделал бы любой, кто вырос на обледенелых дорогах Мичигана, и она частично восстановила управляемость, наполовину съехав с дороги, левые колеса бешено вращались в песке. На скорости тридцать миль в час** меня занесло вновь. К тому времени, как я остановился, я уже почти повернулся в нужном направлении — обратно к пляжному домику — и чувствовал себя так, как мне хотелось, — опьянённым адреналином.

Если бы я был королем, я бы жил в таком месте, как пляжный домик астронавтов, а не во дворце. Это уединенное жилище отшельника, построенное в конце пятидесятых годов, является единственным зданием на десятимильном участке пляжа на мысе Канаверал. Его соседями являются стартовые площадки и антенны спутникового слежения - большинство из них устарели, больше не используются и ржавеют. Наружный деревянный сайдинг укромного пляжного домика покрыт пятнами, потерт и давным-давно лишился своей краски в результате пескоструйной обработки, которую осуществляли береговые атлантические бризы. Деревянный сайдинг больше похож на корягу, чем на брус, и красиво разваливается.

Здесь нет кондиционера, полы скрипят, а стены лишь частично защищают от ветра. Песок проникает повсюду. Снаружи чайки летают и ныряют к воде, а черепахи исчезающих видов проявляют сизифову решимость ползать и спариваться. Шум прибоя служит постоянным музыкальным фоном. Несмотря на отсутствие досок и торчащие там и сям ржавые гвозди, задняя веранда этого почтенного пляжного домика является наиболее посещаемым местом.

Дюны закрывают вид на дом с дороги. Я ехал медленно и осторожно, но все равно пропустил съезд, который представляет из себя не полноценную дорогу, а скорее песчаную тропинку, ведущую к пляжному домику. Я продолжал сдавать задним ходом до самой боковой двери, увязая колесами в песке. Какого чёрта! Что кто-нибудь может мне сделать? Сейчас 5:30 утра. Я улетаю в космос сегодня ночью на борту космического челнока "Атлантис"... Ну, на самом деле, завтра, в 4 часа утра, и, кроме того, вокруг никого нет.

Хотя вероятность того, что кто-то из охраны появится, была невелика, мне нравилась эта мысль. Предположим, охранник видел, как я веду машину, или принял меня за нарушителя.

В течение всей недели перед запуском я был изолирован от других людей, переносящих микробы. Никто, за исключением тех, кто проходил медицинское обследование при первичном контакте, не должен был приближаться ко мне ближе, чем на двадцать футов. Хотя я мог вести машину один, я не мог остановиться, чтобы заправиться бензином или перекусить. Мне пришлось бы предупредить приближающегося охранника, чтобы он держался от меня подальше. Но даже на расстоянии, что охранник мог мне сделать? Мог ли он или она посадить меня в тюрьму? Задержать запуск космического челнока "Атлантис"? Рисковать международным скандалом из-за того, что американский астронавт не присоединился к своим российским коллегам по экипажу на борту космической станции "Мир"? Что ещё мог сделать со мной этот охранник? Ему просто пришлось бы иметь со мной дело, когда я вернусь из космоса — через пять месяцев!

***

Когда Кен гостил у меня в России, я решил, что нам с ним стоит прокатиться по российским лесам на горных велосипедах. После головокружительной экскурсии по Москве мы вернулись в Звездный городок ближе к вечеру. Он был готов вздремнуть, а я - заняться спортом. Я убедил его отложить отдых ради приятной прогулки по окрестным лесам. "Всего лишь небольшая прогулка", - заверил я своего малоподвижного брата. Взяв два велосипеда, предоставленных НАСА, мы покинули мою квартиру.

Я планировал отнюдь не спокойную поездку по хорошо обозначенным дорогам, а скорее приключение на горном велосипеде. Комплекс подготовки космонавтов в Звездном городке окружен бетонными стенами и колючей проволокой. Но это неважно. Добравшись до ограждения, мы перебросили велосипеды через него и проползли на животах под колючей проволокой. Затем мы поехали по березовым и сосновым лесам по узким тропинкам или прокладывали свой собственный маршрут. По дороге мы ели землянику, и я прекрасно проводил время. Кен же, казалось, лишь терпел.

С наступлением темноты я продолжал энергично крутить педали, лавируя между темными силуэтами деревьев, намеренно ускоряясь, чтобы дать Кену понять, что он может потерять меня, если не будет поддерживать темп, достаточно высокий, чтобы почувствовать, что я могу просто врезаться в дерево. Пробираясь через заросли вдоль старой тропы, мы наткнулись на заброшенный комплекс из двух или трех ветхих зданий. Я замедлился, а потом и остановился, подав знак Кену сделать то же самое.

Я повернулся к нему и с серьезным лицом предупредил, что следующие несколько минут нашего путешествия мы должны вести себя тихо. "Ничего не говори, Кен. Мы въехали на территорию старой базы КГБ, и, если нас поймают, я не уверен, что они с нами сделают. Наверное, отправят в ГУЛАГ". Я также сказал ему, что мы "вроде как заблудились", и спросил, как, по его мнению, лучше всего найти дорогу назад. Я знал, что он понятия не имеет о нашем местонахождении, но, тем не менее, мне было приятно задать ему этот вопрос, просто чтобы увидеть растерянное выражение лица.

Кен на самом деле не знал, стоит ли ему мне верить, но перспектива затеряться посреди страны, жители которой не говорят по-английски и, вполне возможно, все еще недолюбливают американцев, была настолько тревожной, что он решил больше не рисковать. Он обычно молчал, и когда во время этого сумеречного путешествия шины его велосипеда ломали ветки, он морщился, но не потому, что его могло сбросить кубарем с велосипеда, а потому, что ломающиеся по пути ветки могли насторожить убийц из КГБ.

Наконец мы выбрались из леса, и я, затаив дыхание, воскликнул: "О, мы добрались!" Не осмеливаясь остановиться из-за боязни отстать, Кен, тяжело дыша, подъехал ко мне.

"Кен, у тебя спустило колесо", - сказал я расстроено.

Кен посмотрел на поникшие спицы своего велосипеда и ответил: "О, так вот в чём была проблема. Последние десять минут или около того этот велик ехал довольно грубо". Как самый настоящий любящий брат, я не смог удержаться от смешка, совсем небольшого. Кен поклялся, что никогда больше не будет ездить со мной.

Хотя я никогда не признавался в этом Кену, мы действительно заблудились и определённо находились на территории российской военной базы. Но для меня в таких экскурсиях не было ничего нового.

На самом деле, я частенько осуществлял подобные вылазки после серьезного вечернего изучения "конспектов"***, моих учебных пособий по "Миру". Конспекты были написаны полностью на русском языке, и они были скучными, монотонными, сухими. К тому же они были технически устаревшими. И поскольку учебные материалы были напечатаны на бумаге очень низкого качества, а отдельные издания представляли собой копии с копий, конспекты, помимо того, что были воплощением скуки, были также едва читаемы.

Однако конспекты были единственным доступным источником информации о системах жизнеобеспечения, наведения и контроля, электрических и прочих системах космической станции. Поэтому ночь за ночью у меня не было другого выбора, кроме как пытаться расшифровать и изучить эти руководства.

Чтобы мотивировать себя во время вечерних занятий, я говорил себе, что смогу кататься на беговых лыжах только после того, как запомню, например, конфигурацию электропроводки. Поэтому часто по вечерам, после долгих часов учебы, я надевал свою любимую толстовку с капюшоном от Мичиганского университета, очень большого размера и с множеством дырок, и отправлялся в полночь кататься на лыжах по пересеченной местности в лесу. Я беззаботно катался на лыжах минут сорок пять или около того, не особенно заботясь о том, в каком направлении двигаюсь. После я пытался найти дорогу домой. Иногда я так терялся в незнакомых лесах, что возвращался домой только в три часа ночи.

Но во время этих ночных вылазок я сделал несколько важных открытий. Например, я узнал, что лучше не срезать путь через полузамерзшие озера. К такому выводу я быстро пришел, провалившись однажды ночью под лед на озере. Я вынырнул по пояс в слякоти, дрожа и с трудом вытаскивая свои, казалось бы, налитые бетоном ноги из липкой снежной каши.

Я обнаружил, что в этой части света лучше всего одеваться в несколько слоев. За свою жизнь я пережил немало сырых, заснеженных ночей в Мичигане. Но русские зимы, особенно в полночь, настолько суровы, насколько никогда не были суровы зимние ночи в Мичигане. Катаясь на лыжах по русским лесам поздней ночью и ранним утром, я пришел к пониманию того, почему значительно превосходящие армии Наполеона и Гитлера были уничтожены не столько сопротивлявшимися русскими солдатами, сколько жестокими русскими холодами.

Но в замороженных лесах России я также узнал гораздо больше о себе. Я понял, что мне нравится чувствовать себя заблудившимся в лесу, быть одному по пояс в слякоти и царапать лицо о невидимые ветки, когда я безрассудно катаюсь на лыжах вниз по склону в ночной темноте. Это укрепило то, что я всегда чувствовал: мне нравилось жить на грани и полагаться на себя в преодолении трудностей. И в морозном воздухе ясной, заснеженной зимней ночи мне пришло в голову, что я именно тот человек, который подходит для того, чтобы отправиться на границу космоса, жить на "Мире", и у меня все будет хорошо, как только я окажусь там.

***

В пляжном домике НАСА во Флориде я открыл ржавый навесной замок на двери, ведущей в кладовую. Несмотря на то, что дверь была открыта, её пришлось сильно дернуть, чтобы разорвать ржавчину на петлях. Покореженная дверь распахнулась, ее нижний край заскрежетал по бетону. Частично скрытый старомодной восьмифутовой доской для серфинга, которая, вероятно, использовалась "первой семеркой" или, по крайней мере, "следующей девяткой"****, стоял велосипед цвета ржавчины. Точнее, спицы, трубки, руль - все было покрыто ржавчиной. Цепь также подверглась коррозии.

Я отодвинул доску для серфинга в сторону, нашел велосипедный насос и немного WD-40 и принялся за работу. Каким-то чудом камеры всё ещё удерживали воздух, а ржавая цепь ослабила свою мёртвую хватку. Примерно через десять минут я с лязгом выехал на дорогу, оставляя за собой след из хлопьев ржавчины, и покатил к стартовой площадке ракеты "Титан". Я проигнорировал знаки "Не приближаться" и подошел поближе к ней. Ракета возвышалась надо мной, как небоскреб посреди поля, и, по-видимому, была готова к запуску.

Приблизившись к ракете, встав у её основания и посмотрев вверх, я смог по-настоящему оценить её размеры. "Титан" огромен. Шаттл еще больше. То, что для приведения этих ракет в движение требуются миллионы фунтов тяги*****, не должно вызывать удивления.

С технической точки зрения высота шаттла составляет 184 фута****** от основания твердотопливных ракетных ускорителей (SRBs) до верхней части внешнего бака (ET). Общий вес шаттла при старте (два SRB, один ET и один орбитальный аппарат) составляет около четырех с половиной миллионов фунтов*******. Сами орбитальные аппараты — "Атлантис", "Колумбия", "Дискавери" и "Индевор" — весят по 200 000 фунтов******** каждый. Каждый твердотопливный ракетный ускоритель генерирует 33 миллиона фунтов тяги, то есть 6,6 миллиона фунтов тяги вместе взятых. Каждый из трех основных двигателей орбитального аппарата создает дополнительную тягу в 393 800 фунтов, чтобы дополнить работу SRB и поддерживать ускорение шаттла после их выключения на двухминутной отметке полета.

Говоря человеческим языком, шаттл, как и "Титан", - это чудовище. Когда за несколько часов до старта переохлажденные жидкий кислород и жидкий водород заполняют его баки, шаттл кажется почти живым, поскольку из вентиляционных труб вырываются пары, и кажется, что он стонет, как пробуждающийся дракон. Когда стоишь у его основания - ощущаешь себя подавленым. Человек чувствует себя почти обязанным преклонить колени и поклониться этой вещи.

В день запуска, когда я поднимусь на ферму на площадке на высоте 195 футов*********, чтобы войти в орбитальный аппарат, я окажусь так высоко, что мне откроется великолепный вид на весь Мыс и часть побережья Флориды. "Будет приятно, - подумал я про себя, - увидеть непрерывный поток машин, направляющихся к дамбе, чтобы присутствовать на запуске, проводить нашу команду, стать свидетелями становления истории и, возможно, помолиться за нас".

Все еще передвигаясь на старом расшатанном велосипеде, я с грохотом вернулся в пляжный домик. К этому времени солнце уже полностью взошло. "Красное небо утром - предупреждение моряку; красное небо ночью - радость моряка"**********, - пронеслось у меня в голове. Пристально вглядываясь в горизонт, я не смог различить даже намека на красное на голубом, ясном утреннем небе. "Похоже, пора отправляться", - подумал я. Я наклонился, смахнул прилипшую паутину и глотнул воды прямо из крана на улице, после чего отправился на пробежку по пляжу.

Волны были невысокими и ровными, и от них не так уж сложно было увернуться, когда они набегали на берег. Я то и дело маневрировал, стараясь держаться поближе к прибою, но так, чтобы он меня не подхватил. "Мэри, Молли, кто-то еще и Мэй играли на пляже(в лучший из дней). Ла-ла-ла-ла-ла-ла-лала-ла-ли, извечно мы в море находим себя"***********, - пропел я и подумал, что это точное стихотворение. Наслаждайся земными благами, пока еще можешь, Джерри. Пять месяцев - это долгий срок. Боже, я буду скучать по бегу, по свежему воздуху, по езде на велосипеде. Я буду в ловушке и взаперти — как заключенный в камере.

После пробежки по пляжу, обманутый своим ускоренным обменом веществ и потоотделением, я решил, что неплохо бы поплавать. Я разделся догола и на полной скорости вошел в полосу прибоя, размахивая коленями и дрыгая ногами в набегающих волнах, все время надеясь не наступить на спину какому-нибудь скату. Когда вода поднялась мне выше колен, я перевернулся на спину над следующей набегающей волной. "Ты жив!" - кричала мне ледяная вода. "Жив!"

Я вымылся, сменив соленый пот на еще более соленую воду Атлантического океана. Без гидрокостюма для триатлона и не имея возможности полностью выдохнуть из-за холода, я решил отказаться от плавания в открытом море. Я направился обратно к берегу и вытерся, надев пропотевшую футболку, на этот раз заменив капли соленой воды на свой собственный соленый пот. Вместе с футболкой НАСА надел остальную одежду.

На пляже прямо перед пляжным домиком я нашел лопату, песочницу и несколько поленьев. Вчера или неделю назад кто-то собирался развести костер на пляже, а потом отказался от этой идеи? Я схватил лопату, насыпал горку песка и начал лепить из него фигурки. Песок был влажным и его было удобно формировать. Я украсил фигурку астронавта в скафандре пучком водорослей вместо волос. Было приятно пачкать руки, разминать песок пальцами.

Я вернулся в кабриолет и направился в каюту экипажа. Хотя было всего восемь утра, следовало ложиться спать. Чтобы быть начеку во время старта и убедиться, что наши биологические часы синхронизируются с циклами сна и бодрствования тех, кто ждет нас на борту находящегося на орбите "Мира", наш экипаж спал посменно, что означало, что ночью мы бодрствовали при ярком освещении, а днем спали в помещениях без окон.

На этот раз я вел машину как законопослушный гражданин. Я подъехал к безупречно чистому, но суровому зданию, где размещалась команда астронавтов, предпочел подняться по черной лестнице, а не пользоваться лифтом, вошел в свою спартански отделанную комнату и принял душ.

Умывшись и лежа в постели, я размышлял о том, что завтра стартует мое путешествие к "Миру". Оно начнется с толчка в шесть миллионов фунтов — подо мной взорвется настоящий вулкан. Я разгонюсь с нуля до 17 500 миль в час************, что в двадцать пять раз превышает скорость звука, всего за восемь минут.

Довольный этими мыслями, я крепко заснул.

Продолжение

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Обучение по-русски

Чтобы добраться до работы, мне нужно было пройти пять минут от своего жилища до тренировочного центра, отделённого внешними стенами от остального Звёздного городка. Чтобы пройти в святая святых, где располагались тренажеры и учебные классы, мне приходилось предъявлять удостоверение проходящего подготовку космонавта-испытателя военнослужащему—охраннику, стоявшему у КПП. Это всегда раздражало меня.

Никакого значения не имело ни наличие зияющих дыр в разрушающейся стене из бетонных блоков, окружавшей этот комплекс внутри комплекса, через которые мог пройти любой желающий, ни отсутствие на территории учебного центра объектов, требующих какой-либо дополнительной охраны. Когда-то Советский союз душили традиционно нелогичная бюрократия и паранойя, и очевидно, они всё еще живы и процветают на российских военных базах. Я намеренно пытался пройти, не предъявляя своего удостоверения, в знак протеста против абсурдности всего этого. Иногда скучающий и апатичный охранник, который знал всех в городе, спокойно пропускал меня.

Учебный центр состоял из четырех или пяти больших, ничем не примечательных с архитектурной точки зрения трехэтажных зданий. Летом повсюду посреди некошенной травы цвели одуванчики. Думаю, что эти сорняки считались цветами. Я никогда не подходил слишком близко к зданиям, потому что боялся, что от любого вызванного пыльцой чиха с одного из разрушающихся зданий может упасть еще один кирпич.

Входя в учебный корпус, я махал рукой очередному охраннику, сидевшему в стеклянной будке в фойе. Летом в здании всегда было слишком жарко, а зимой - либо совсем холодно, либо изнуряюще душно. В коридорах всегда было темно. Я смотрел в дальний конец коридора, туда, где виднелось окно, пропускавшее немного света, а затем направлялся к нему. Редок был тот день, когда я не отколупывал ногой линолеум тошнотворно-зеленого цвета с ветхого пола.

Учебные кабинеты напоминали те, что были в американских школах, построенных в 1960-х годах, — деревянные парты, аккуратно расставленные рядами, и черная доска в передней части класса. Мои преподаватели требовали, чтобы я мыл её перед каждым занятием. Не было ни аудиовизуальных материалов, ни компьютеров.

Туалеты в здании были примитивными. Туалетной бумаги никогда не было. В удачный день я мог обнаружить какую-нибудь разорванную газету в проволочной корзине, висевшей на стене кабинки. Нормально спустить воду удавалось редко. В конце концов, я нашел "туалет для иностранцев". Французские космонавты-стажеры прошлых лет, должно быть, требовали цивилизованного туалета. Впоследствии я из кожи вон лез, чтобы воспользоваться этим туалетом — даже в снежную бурю, если бы пришлось.

Я даже припрятал там в шкафчике немного настоящей туалетной бумаги. Должен добавить, что большинство общественных туалетов в России отвратительны — хуже я нигде в мире не видел. Путешествуя по Москве, мы обнаружили, что найти Красную площадь не так важно, как знать расположение нескольких относительно приемлемых туалетов.

Изучение авиационной техники, технических систем и общего ракетостроения является достаточно сложной задачей, даже когда материал преподается на английском языке, но изучение тех же предметов на русском становится настоящим кошмаром. Полтора года - это очень короткий срок для подготовки к космическому полету. Собственно говоря, при полетах на шаттлах назначенный экипаж проходит как минимум годовую подготовку по задачам своего полёта, и эта подготовка проводится только после того, как все астронавты изучат системы шаттла в течение как минимум двух лет. Хотя я мог бы опираться на свой прошлый опыт и знания об американских космических системах и методах работы — законы физики и орбитальной механики в России ничем не отличаются от этих законов в других стран мира — технический характер материала, преподаваемого на иностранном языке, усложняет изучение.

Вместо того чтобы часами слушать разглагольствования американских инженеров о системах шаттла во время обучения кандидатов в астронавты, я был вынужден терпеть столь же суховатых российских экспертов. Сложность добавляла необходимость сначала расшифровать значение русских слов, прежде чем пытаться понять, как на самом деле работает та или иная система. Я поймал себя на том, что веду себя как своего рода языковой детектив — собираю слова по кусочкам, чтобы разгадать головоломку. Я пытался разобраться в том, о чем шла речь, объединив одну-две понятные фразы с моими предварительными знаниями о предмете.

Моим единственным спасением часто была устаревшая, нарисованная от руки инженерная схема, висевшая в классе рядом с доской преподавателя. Электрические схемы, схемы трубопроводов и логические схемы бортовых ЭВМ понятны всем инженерам и астронавтам. Во время многих индивидуальных лекций я полностью пропускал мимо ушей то, что говорил преподаватель, и запоминал чертёж, висевший на стене. Сами плакаты были устаревшими — они показывали только первоначальную конфигурацию "Мира", а не бесчисленные модификации, внесенные за на тот момент почти одиннадцать лет существования станции, - но и лекции потеряли актуальность. Большинство преподавателей выглядели так, как будто они преподавали эти темы со времен Юрия Гагарина. Они не были в курсе изменений на "Мире". Более того, у меня сложилось впечатление, что уровень моего понимания представленного материала не имел никакого значения для лектора. Важно было лишь то, что они прочитали подготовленную лекцию слово в слово, как это было на протяжении последних десяти лет.

Что меня поразило в этих учебных занятиях по сравнению со всеми пройденными мной ранее образовательными программами, так это отсутствие письменных или раздаточных пособий. Весь материал был представлен устно. Все экзамены были устными. Нехватка бумаги в прошлом и копировальных аппаратов в настоящее время привели к нехватке печатных учебных материалов. Более того, инструкторы осознавали, что их гарантия занятости в значительной степени зависит от их знаний о той или иной системе или компоненте космической станции. Если перевести эту информацию в письменный вид, то они потеряют свое место на рынке.

Для меня с моим начальным уровнем языка, нет более сложного способа изучения космических систем, чем лекции, читаемые исключительно на русском. Всё утро было занято языковыми уроками, за которыми следовала серия дневных технических лекций, и такое расписание изматывало. Признаться, я очень немногому научился на занятиях с 16:00 до 18:00, кроме того, как казаться внимательным и при этом дремать. Большую часть времени я спрашивал себя: "Что я здесь делаю?"

Моей единственной отдушиной в течение дня были двухчасовые регулярные физические тренировки в спортивном зале космонавтов. Тренажерный зал был старым, но вполне адекватным. Комплекс включал бассейн, сауну, массажный кабинет и небольшой чердак, заполненный силовыми тренажерами, привезенными из Восточной Европы. В отдельном ветхом здании располагался небольшой гимнастический зал, который использовался в основном для игры в мини-футбол или бадминтон. Моим тренером был курящий сорокапятилетний бывший спортсмен с менталитетом морского пехотинца. Соответствующее отношение он применял не к себе, а ко мне.

Силовые тренировки мне нравились. Плавание в бассейне освежало. Я занялся бадминтоном — довольно популярным видом спорта в России — и обнаружил, что он совсем неплох. От мини-футбола отказался. Иногда мы играли в теннис на открытом воздухе, на корте, обсаженном березами. А после хорошей тренировки не было ничего лучше, чем массаж от обладательницы сильных рук по имени Ольга.

Но это была физическая подготовка космонавтов, выходящая за рамки простого спорта. Хотя я никогда не видел, чтобы российских космонавтов заставляли сдавать нормативы, все иностранцы, готовящиеся к полету в космос, должны были проходить тестирование на физическую подготовку примерно раз в месяц. Пока космонавты сидели в сауне, иногда в сопровождении полковников и генералов Звездного городка, которые обычно приносили с собой бутылку водки для своей "тренировки", я проводил свой фитнес-тест. Бег и плавание на время, подтягивания, отжимания, балансирование на одной ноге с закрытыми глазами, приседания и синхронные разгибания ног на параллельных брусьях. Поездка на велотренажёре под наблюдением врача, снимающего показания ЭКГ.

Будучи спортсменом, я не возражал против сдачи нормативов. На самом деле, я предпочитал их сидению в сауне и распитию водки. Против чего я возражал, так это против некоторых видов тренировок внутреннего уха.

Мы начали с прыжков на батуте. Вверх-вниз, вверх-вниз. О, ты хочешь, чтобы я покрутился? Хорошо, без проблем. Дальше сальто? Ты уверен, что я не сломаю себе шею? Сальто, вращения, приседания - потребовалась целая хореографическая последовательность, чтобы я смог освоиться в пространстве. Хотя я никогда по-настоящему не понимал, как сальто на батуте поможет мне приспособиться к пребыванию в космосе, я снова почувствовал себя разыгрывавшимся ребенком. Выполнив сальто, я бы подумал: "Интересно, чем сейчас занимаются мои старые друзья из Аннаполиса? Готов поспорить, что никто из них уже много лет не прыгал на батуте!"

Затем последовала тренировка "пристегни себя к кольцу и вращайся". Все быстрее и быстрее, пока комната не превратилась в размытое пятно. Прыжки в высоту и сальто назад в слишком мелком бассейне. Всплеск! Подготовлен к космическому полету!

Я сказал "стоп", когда речь пошла о серии тестов на вращающемся кресле, после того как услышал от других пострадавших, что от этого у всех была не только тошнота в процессе, но и тупая головная боль до конца дня. Я был слишком занят и слишком требователен к себе, чтобы мучиться из-за головной боли. Пытка креслом была запланирована в виде серии процедур, каждая из которых, теоретически, снижала чувствительность испытуемого к укачиванию. Конечной точкой был сеанс без рвоты.

Лётные врачи НАСА уже определили, что аналогичные тренировки, проведенные много лет назад для первых групп астронавтов, никоим образом не повлияли на то, кто будет страдать от космической морской болезни. Я сообщил об этом своему тренеру и объяснил, что уже был в космосе и все это время чувствовал себя прекрасно. Разве не лучше было бы поиграть в теннис? Он остался при своем мнении. В конце концов я прибегал к твердому "нет, спасибо" всякий раз, когда он приглашал меня на очередной сеанс вращения, пока тренер не махнул на меня рукой.

Я согласился на испытание на центрифуге. Поскольку НАСА уже оплатило его, я решил, что вполне могу себе это позволить. Я был крепко привязан к сиденью на конце длинного рычага, в то время как капсула начала описывать длинную дугу внутри круглого здания. Я вращался все быстрее и быстрее по мере того, как увеличивалась перегрузка.Она ощущалась в основном в направлении от груди к спине, поэтому моему сердцу было не особенно трудно поддерживать приток крови к мозгу. Так что у меня не было ощущения затенения или потери сознания, которое я иногда испытывал, управляя реактивными самолетами военно-морского флота, где перегрузки ощущаются в основном в направлении от головы к ногам. Я при этом ощутил, как мое лицо разглаживается, кожа натягивается к ушам, по мере того как давление продолжало нарастать.

У меня в руке была тангента. Пока я продолжал нажимать на рычаг на ней, тест продолжался. Если я потеряю сознание и мое тело обмякнет, я ослаблю хватку и перестану её удерживать, что приведет к замыканию цепи и остановке центрифуги.

Хорошая конструкция, подумал я.

Затем сама капсула на конце рычага начала вращаться, что привело к потере ориентации. Вскоре после этого капсула перестала вращаться, и центрифуга начала замедляться. Я чувствовал, как мое лицо принимает прежний вид, груда кирпичей спадает с моей ноющей груди, а дыхание становится менее затрудненным.

Когда капсула остановилась, техник открыл её дверь капсулы и отстегнул меня от сиденья. Я вышел, пошатываясь и чувствуя, что покраснел. Когда врач снял ЭКГ-датчики с моей груди, я слегка приврал, сказав, что чувствую себя прекрасно. Он сказал мне, что на моей кардиограмме не было ничего необычного, тест пройден. Я почувствовал облегчение от того, что дискомфорт в груди, который я ощущал, не был связан с сердцем. Вероятно, боль была вызвана небольшим рёберным хондритом — так как соединение ребер с грудиной искривилось от напряжения.

Я никогда не болел в космосе. За пять месяцев на "Мире" я не принимал никаких лекарств, даже аспирина. Несмотря на то, что в России я не вертелся на стуле и меня не рвало, я держался молодцом. Возможно, батут помог.

Выслушав просьбы о помощи от всех астронавтов, проходивших подготовку в Звёздном городке, руководители программы "Шаттл-Мир" со стороны НАСА в конце концов прислали американских специалистов для помощи в подготовке некоторых переведенных письменных материалов. Они выслушали нас, чтобы определить наши потребности, а затем обратились к русским.

Русские, как правило, не проявляли готовности к сотрудничеству. Американцы предложили свою помощь в подготовке учебных пособий в сотрудничестве с российскими инструкторами. Они должны были написать предоставленные пособия в двухъязычном формате и распространить их среди всех космонавтов и астронавтов, проходящих подготовку. Работа была выполнена бесплатно для русских.

Российская администрация Звёздного городка не демонстрировала заинтересованности в своей работе. Перемены не приветствовались. Цель помочь космонавтам и астронавтам лучше подготовиться к полету ей не разделялась. А главной задачей, как казалось, было получение американских денег.

Русским платили за подготовку американских астронавтов. Каждая минута тренировок была оплачена. При наличии письменных материалов — чётких, понятных и читабельных — в будущем можно было бы сократить время работы инструкторов. Меньше времени - меньше денег. В конце концов русские согласились хотя бы изучить возможность создания учебных пособий, но настояли на том, чтобы им щедро платили за их "обширные знания и опыт".

В материалах, которые могли бы нам пригодиться, не было ничего необычного. Например, я сказал приглашенному американскому инструктору, что нам было бы полезно иметь копии инженерных схем, которые висят в классах, для изучения дома. Он попросил у своего российского коллеги разрешения сфотографировать диаграммы, чтобы он мог работать по этим фотографиям.

Российский специалист приветствовал эту идею, но сказал американцу, что сначала он, конечно, должен получить разрешение руководства учебного центра. Руководство отказало американцу в просьбе. Никому не будет разрешено фотографировать устаревшие схемы. Неделю спустя русские представили НАСА предложение: они предоставят схемы, но только после того, как НАСА заплатит заоблачную пятизначную сумму. Сценарий повторялся снова и снова.

Мы, астронавты, проходившие подготовку в Звездном городке, не были наивными. Мы априори знали, что в России будет сложно и отнюдь не комфортно. Программа была составлена в спешке под предлогом политической целесообразности. Были и острые углы. Никто из нас, проходивших подготовку, не ожидал перемен в одночасье.

Чего мы ожидали, так это готовности, по крайней мере, начать процесс перемен. Мы добивались перемен не ради самих себя, а ради множества астронавтов, которые через два года приедут в Россию для подготовки к запланированным полетам по строительству Международной космической станции. Мы надеялись увидеть постепенные улучшения во всём, начиная с оформления виз в Шереметьево, и до более комфортного жилья без комаров и достойных пособий для учебы.

Мы также понимали, что далеко не все астронавты из числа оставшихся дома, в Хьюстоне, разделяют наш энтузиазм первопроходцев. Некоторые из них отказались от поездки в Россию. У многих не вызывала восторга перспектива обучения в России. Они были бы менее приспособлены, чем нынешняя группа добровольцев, к тому, чтобы мириться с неэффективностью и ненужной бюрократией. Мы все знали, что, хотя в настоящее время мы можем мириться с ситуацией, так дальше продолжаться не может, и такая линия поведения не может быть применена к менее гибким астронавтам через два года.

Однако мы не смогли убедить тех, кто никогда не был в России или приезжал ненадолго — обычно останавливаясь в отеле западного образца в центре Москвы, — что необходимы серьезные перемены и что нам лучше начать их осуществлять прямо сейчас.

Каким бы упрямым и твердолобым я ни был — а я никогда не стеснялся говорить руководству программой "Шаттл-Мир" от НАСА во время их периодических визитов в Россию, что не все в порядке, — моя затея с треском провалилась. После того, как я ушел из НАСА, Фрэнк Калбертсон, руководитель программы "Шаттл-Мир" от США, сказал одному писателю, что "боялся встречи с Линенджером. Он всегда жаловался на то, что все идет не так". Мне кажется, что руководитель программы должен интересоваться тем, что "не так" с программой, которой он управляет. Астронавт Джон Блаха по-настоящему поссорился с Калбертсоном, заявив, что Фрэнк и руководство программы "Шаттл-Мир" от НАСА в целом, а не русские, были самой большой проблемой, с которой он столкнулся во время своего пребывания в России.

Справедливости ради, следует отметить, что в офисе Калбертсона не хватало персонала, и ему не были предоставлены достаточные полномочия для выполнения этой работы. Он также стал жертвой советов, данных ему людьми, которые не имели опыта работы в России и не понимали, что Звёздный городок и космическая станция "Мир" - это не Космический центр Джонсона и не Space Shuttle. Об этом свидетельствуют комментарии, сделанные его заместителем в интервью по завершении программы "Шаттл-Мир". Получается, что даже помощник Калбертсона, несмотря на все события, которые в реальности произошли на "Мире", так и не понял этого.

Когда первые экипажи Международной космической станции прибыли в Россию в начале 1998 года, мало что изменилось. Они сообщили в НАСА о том же разочаровании, о котором мы, первые астронавты "Мира", рассказывали двумя годами ранее. Более того, они всей группой угрожали уехать из России — настолько они были разочарованы в первые несколько месяцев ужасно неэффективного обучения в Звёздном городке. Услышав новость о готовящемся мятеже, я пожалел, что не проявил ещё большей твердолобости. Я чувствовал, что подвел своих коллег-астронавтов. То, что уроки, которые мы с боем извлекли во ходе программы "Шаттл-Мир", привели к незначительным позитивным изменениям в программе Международной космической станции, на мой взгляд, было нашей самой большой неудачей. Несмотря на то, что меня называют жалобщиком и нытиком, я могу только сказать, что астронавты в Звёздном городке пытались добиться позитивных перемен и продвинуть космическую программу вперед. Мы потерпели неудачу не из-за недостатка усилий, а из-за того, что в конце концов были измотаны тем, что слишком часто бились лбами о кирпичную стену.

Примерно каждые шесть недель наступал судный день. Комиссия из десяти-пятнадцати экзаменаторов в течение двух часов расспрашивала меня о системах космической станции, которые я изучал. В число экспертов входили специалисты из центра управления полетами в Москве, исследователи из Российского Института медико-биологических проблем, специалисты центра подготовки космонавтов и инженеры корпорации "Энергия", которая построила модули космической станции*.

Когда я стоял перед экспертами, меня, по сути, проверяли не только на знание космических систем, но и на знание русского языка. Вопросы были не поверхностными, а техническими и часто касались тонких моментов. Я никогда не был уверен, что ответил правильно.

Когда я заканчивал, меня просили выйти из зала. Я знал, что моим ответам не хватало той изощренности, которая была бы в них, будь они произнесены на английском, поэтому я всегда выходил в зал, чувствуя разочарование от своего выступления. Ожидая вердикта на выбор "зачет-незачёт", я не мог отделаться от мысли, что экзаменаторы, должно быть, сочли меня слабоумным. На самом деле у экзаменаторов, вероятно, сложилось впечатление, что все американские астронавты не так хорошо разбираются в космической технике и операциях, как их коллеги-космонавты. Я знал, что это не так, но мысль о том, что меня сочтут неполноценным, все равно не давала мне покоя. После нервного ожидания в коридоре, пока экзаменаторы обсуждали мои слабости и достоинства, меня в конце концов, иногда через полчаса, вызывали обратно в аудиторию для вынесения приговора.

Я сдал все экзамены с первого раза. Но независимо от предмета, обсуждались ли процедуры оказания неотложной медицинской помощи — а в этом я был осведомлен лучше, чем экзаменаторы, — или состав топлива для двигателя малой тяги, после опроса я всегда чувствовал себя опустошенным и благодарным за то, что это закончилось.

По мере того, как проходили недели, и обучение шло своим чередом, мои языковые навыки улучшались. Я начал понимать лекции с первого раза. Вооружившись улучшившимися знаниями языка, я обнаружил, что просматриваю все технические материалы, которые были рассмотрены в начале обучения, но которые я не до конца понял. По мере приближения дня запуска интенсивность тренировок возрастала. Больше экзаменов, больше занятий на тренажерах "Союза", больше тренировочных выходов в открытый космос на дне бассейна гидролаборатории. Было бы преуменьшением сказать, что последние несколько месяцев тренировок в Звёздном городке я был очень занят.

Никогда в жизни мне не приходилось совмещать столько противоречивых требований к своему времени. На самом деле я сам удивился тому, как много разных обязанностей я мог выполнять одновременно. Но меня беспокоил вопрос: как долго я смогу выдерживать такой темп? Я начал беспокоиться, что буду настолько измотан всеми тренировками, что у меня не останется сил выдержать тяготы пяти месяцев пребывания в космосе.

В пятницу утром я прошел последнее обследование. Российские власти благословили меня и объявили готовым к полету к четырем часам дня. После почти двухлетнего пребывания в России я должен был уехать на следующее утро, вернуться в Хьюстон, присоединиться к экипажу космического челнока, долететь до Флориды и стартовать в космос.

В "дуплексе" Джон, которому было чуть больше года, поприветствовал меня, не протягивая руки. Я обнял его и почувствовал, как спадает напряжение этого дня. Кэтрин и Джон полетят со мной на запуск, а затем вернутся в Россию одни. Кэтрин работала на субподрядчика НАСА, помогая координировать все биологические эксперименты, которые должны были проводиться на "Мире". Ей также сказали, что, если она останется в России на время моего полета, она сможет чаще общаться со мной по радио, пока я буду находиться на орбите.

Как будто ей было мало забот, но разбериха усугубилась, ведь Кэтрин снова была беременна — виной тому были долгие зимние ночи в России. Срок родов ожидался через две недели после моего запланированного приземления. Она никогда не жаловалась мне на свое положение, а была такой же храброй, как любой астронавт или космонавт. Однако она дала мне понять, что мне лучше приземлиться вовремя, иначе у меня будут большие неприятности!

Я провел ночь, собирая свои учебные материалы и пожитки. Я все еще не спал, когда Джона кормили в 2 часа ночи, и когда в пять утра следующего дня услышал, как мой водитель просигналил, чтобы отвезти нас всех в аэропорт. Мы завернули Джона в четыре или пять одеял — в России царил декабрь 1996 года — и я отнёс его в микроавтобус. По дороге в Шереметьево я не мог перестать думать о том, как сильно я люблю нашего маленького мальчика и как сильно мне будет его не хватать.

Продолжение

Часть 1, глава 3

Зависая в Звёздном городке

Звездный городок - это место, где космонавты тренируются с шестидесятых годов. Бывшая сверхсекретная военная база, расположенная в лесу, в тридцати милях к северо-востоку от Москвы, патрулировалась охранниками КГБ и только недавно появилась на российских картах. Все телефоны прослушивались; большинство из них прослушивается и по сей день. Жители Звездного городка живут и работают на базе. Девятиэтажные жилые дома переполнены людьми, по четыре, пять или шесть человек в комнате. Тепло для всего комплекса подается от центральной котельной в виде кипятка, доходя даже до отдаленных зданий. В целях экономии денег котельную не запускают до тех пор, пока температура не опустится значительно ниже нуля, поскольку, как считается, люди могут переносить холод в течение нескольких недель. Летом горячая вода для всех жителей будет отключена на несколько недель, чтобы сэкономить на расходах на топливо. Было некомфортно, однако именно эти условия оказались хорошей тренировкой пребывания на космической станции "Мир", где я проведу почти пять месяцев, не принимая душ.

Жителям доступны услуги 5-6 магазинов на территории комплекса. Местный продуктовый магазин размером примерно с универсам IGA в небольшом американском городке, но русский ассортимент составляет примерно десятую часть от него. Продукты не укладываются рядами, а раскладываются горизонтально по полкам, скрадывая их пустоту. Хлеб - самый популярный продукт, буханка стоит двадцать пять центов, пакет приносите с собой. Также хорошо продается водка. Комплекс полностью обеспечен всем необходимым. Все находится в нескольких минутах ходьбы.

До недавнего времени считалось, что русским, живущим здесь, повезло. Космонавты были национальными героями, а сам Звездный городок - советской достопримечательностью. Местные жили лучше, чем большинство других граждан Советского Союза. Военный комплекс был на вершине коммунистической пищевой цепочки, обеспечивая им в первую очередь продовольствие, спиртные напитки и одежду. А когда экономические условия в Советском Союзе стали особенно тяжелыми, оставшийся хлеб военным конвоем отправляли в такие места, как Звездный городок

Но ситуация кардинально изменилась. С падением коммунизма и появлением частного предпринимательства в Москве многие жители Звездного городка, в основном супруги и дети российских офицеров, вынуждены подрабатывать на вторых работах. Они садятся в переполненный поезд, который останавливается недалеко от главных ворот комплекса, и отправляются в Москву. Поскольку положение военных ухудшилось, ситуация с продуктами и товарами первой необходимости в Москве стала гораздо лучше. Привилегированный статус жителя Звездного городка для многих сменился ощущением ловушки. Не имея возможности купить или снять жилье в другом месте, жители вынуждены ютиться в своих предоставленных государством квартирах. А поскольку квартира предоставляется вместе с работой, то перейти куда-то ещё практически невозможно. Недовольные и немотивированные сотрудники тащатся на рабочие места, часто получая свою скудную зарплату только после многомесячных задержек.

Даже на работу космонавта русские люди больше не смотрят с благоговением и почтением, а зарплата и полагающиеся льготы уже не те, что были когда-то. Вопреки тому, что могут сказать некоторые, среднестатистический россиянин на улице больше озабочен тем, чтобы заработать на хлеб, чем вопросом "чем же там занимаются космонавты". Пропагандистская правительственная газета "Правда" больше не контролирует новости, а новые газеты больше не трубят о триумфах советской космической программы и не пытаются скрыть неудачи. На самом деле авторы быстро понимают, что плохие новости лучше продаются.

Многие, особенно среди молодежи, не испытывают гордости за космическую программу своей страны и почти ничего о ней не знают. Даже более информированные нувориши - бизнесмены, банкиры, предприниматели и, осмелюсь сказать, члены русской мафии, которые являются богатейшими из богатых, — часто рассматривают российскую космическую программу как экономическое бремя, которое больше не оправдано. Хотя я искренне верю, что наша (то есть американская) космическая программа с лихвой окупает себя за счет дополнительного технологического развития, а также вдохновляет всех нас на то, чтобы выйти за рамки привычной жизни и принять перемены, трудно спорить с голодными людьми, чьи технологии должны перейти в 1980-е или 1970-е годы, прежде чем всерьез задумываться о том, чтобы в новом тысячелетии преодолевать имеющиеся ограничения.

Мы с Кэтрин прилетели в московский аэропорт Шереметьево в январе 1995 года, страдая от джетлага после 18-часового перелета из Хьюстона. Темный, похожий на пещеру, больше напоминающий ГУЛАГ, чем въезд в страну, терминал Шереметьево — мрачное приветствие со стороны России для уставшего путешественника. Стоя в самой короткой из трех очередей, тянувшихся к таможенникам, я насчитал перед собой еще сорок таких же несчастных, прежде чем отчаялся продолжать считать.

Пройдя дальше по очереди, я увидел у таможенной будки русских солдат с автоматами. Солдаты были одеты в серо-зеленую форму и большие черные зимние сапоги, натянутые до колен. Потертую форму украшали символы коммунизма: красная звезда, серп и молот. Похоже, военные были не в восторге от нового мирового порядка и решили демонстративно не принимать новый трехцветный флаг Российской федерации — красно-бело-синий — и щит свободы с двуглавым орлом.

С удостоверением военнослужащего ВМС США в кармане я чувствовал себя так, словно стою в очереди на казнь. Подняв глаза на черный потолок, я заметил, что горели только каждые пятая или шестая лампочка, причем без крышки. Я сжал руку Кэтрин, пытаясь ее успокоить. Через два часа неулыбчивый таможенник поставил штампы в наших паспортах, а потом мы еще час стояли в другой очереди, чтобы получить пропавший багаж.

Добро пожаловать в Россию.

Позже мы узнали, что багаж американца, путешествующего по официальному паспорту США, всегда пропадал. Кто-то тщательно его досматривал, а на следующий день брал непомерную плату за услугу «хранение багажа в течение ночи». Платите, иначе никогда больше не увидите свое нижнее белье. С нами всегда обращались так же или еще хуже во время последующих поездок через Шереметьево.

Однажды мне пришлось заплатить «штраф» в размере двухсот долларов, чтобы мне разрешили уехать. Джентльмен в плохо сидящем костюме — а не в форме таможенника — сообщил мне, что штамп на моей визе, хоть и стоит на месте, но не там, где должен быть. Исправление обойдется мне в двести долларов. Тот факт, что штамп на визе поставили российские таможенники, не имел значения.

Даже после того как я объяснил, что я — приглашенный астронавт в их стране, готовящийся к совместному космическому полету, плата осталась неизменной - "двести баксов", как он выразился. Обращение по телефону российского генерала из Звездного городка не было услышано. Очевидно, эта деятельность в аэропорту была вне юрисдикции или влияния военных. Представитель посольства США в личном разговоре также не смог повлиять на него. Очевидно, что его схема не была подконтрольна правительству. Он не обращал на них внимания, ему нужны были двести баксов; и, конечно же, он сообщил мне, что можно расплатиться кредитной картой.

За две минуты до вылета я, в ярости, но не имея альтернатив, уступил его требованию. Меня поспешно проводили в подсобку, где четверо или пятеро мафиози, бывших сотрудников КГБ или кто они там были — все крупные, подозрительные на вид мужчины, которые, казалось, вполне могли меня прикончить, — позволили мне оплатить этот шантаж кредиткой. Один из мужчин, воспользовавшись рацией, напрямую обратился к кому-то в самолете и приказал ему или ей задержать рейс.

В ответ на этот инцидент посольство США в Москве направило письмо, в котором говорилось, что если русские хотят присоединиться к цивилизованному миру, то им лучше бы начать вести себя соответствующим образом в отношениях с западными гостями в своей стране. Сомневаюсь, что это письмо возымело какой-то эффект.

Наконец-то мы прошли таможню и вышли наружу с пустыми руками. Нас встретил наш русский водитель, который должен был отвезти нас в Звездный городок. НАСА наняло его на постоянной основе для перевозки астронавтов и их снаряжения туда и обратно. Он не говорил по-английски. Однако мои пять недель изучения русского принесли свои плоды, поскольку я смог определить, что его зовут Ефим и что он как-то связан с cosmos. Так что, не имея выбора, я доверил наши жизни этому незнакомцу. Я сказал ему «nyet, у нас нет багажа», и мы побрели по глубокому снегу к его фургону «Chevrolet Astro». Холод русской зимы взбодрил меня и придал сил, но через пять минут езды меня одолели тепло от печки в фургоне, невозможность разговаривать с водителем и двадцать один час бессонных путешествий, так что я вырубился. Через час меня разбудил Ефим. Он проводил нас с Кэтрин в наше жильё: квартиру в трехэтажном прямоугольном здании с непривлекательным названием «Профилакторий».

Мы проснулись через двенадцать часов, обливаясь потом. Несмотря на то, что на улице царила зима, внутри было жарко, как в сауне. На батарее не было ни термостата, ни регулятора, чтобы менять температуру в комнате. Судя по всему, в каждую комнату поступает одинаковое количество пара, проходящего через радиатор, и если комната расположена близко к началу трубопровода, то она очень сильно прогревается. Я встал и открыл окно, чтобы отрегулировать температуру.

Проснувшись, мы осмотрелись. Жилые помещения включали в себя спальню, гостиную и ванную комнату. Мебель была безвкусной, но вполне пригодной для использования в быту. Ванная комната выглядела как обычная ванная комната в госучреждении — стены и пол выложены квадратами голубой плитки, выцветшими по краям затирки. Здание было построено в семидесятых годах на американские деньги как место для размещения американских астронавтов во время первого российско-американского совместного космического проекта "Аполлон-Союз". Оказалось, что с тех пор здание и его обстановку мало обновляли.

Летом и даже в начале зимы это место кишело комарами. Противомоскитных сеток не было, так что ночью мы спали с закрытыми окнами несмотря на летнюю жару. Однако комары всё равно пикировали и атаковали нас. Я просыпался по три раза, чтобы осуществить контрнаступление. Вооружившись мухобойкой и временно ослепнув от света лампы, я пытался найти и прихлопнуть особенно надоедливого комара, который жужжал у самого уха. В конце концов мы пришли к выводу, что комары в большей концентрации обитают в вентиляционных каналах здания, чем снаружи, поэтому решили не закрывать окна в надежде, что комары улетят. В итоге мы стали спать под москитной сеткой, натянутой над кроватью.

В Звездном городке и Московской области люди говорили только по-русски. Даже моя преподавательница языка не говорила по-английски, хотя время от времени могла вставить слово, если я запинался на каком-нибудь русском слове. Ценники в магазинах были написаны от руки по-русски. Однако цены на товары были указаны не в рублях, а в долларах. Поскольку рубль почти ежедневно обесценивался — когда я только приехал, один доллар стоил пять тысяч рублей, — владельцы магазинов предпочитали указывать стоимость товаров в стабильной валюте. Затем на кассе цена в долларах переводилась в рубли, и производилась оплата. Эта система для владельцев магазинов оказалась проще, чем ежедневная смена ценников на товарах. Стремительный рост инфляции особенно бил по пенсионерам, чьи накопления за всю жизнь обесценивались буквально за год. Пожалуй, только цены в долларах были чем-то знакомым для нас с Кэтрин.

Большинство жителей Звездного городка ютились в однокомнатных квартирах. Муж, жена и дети жили друг у друга на головах. По российским меркам наша квартира считалась просторной и даже роскошной. Но я ничего не мог с собой поделать. Я жаловался. Нам обещали дуплексы западного образца. Предполагалось, что коттеджи-дуплексы, уже оплаченные НАСА, будут готовы к нашему приезду. Но, как часто это бывало в России, обещанное часто не выполнялось. Шли недели, затем месяцы, но строительство всё никак не завершалось.

Мы стали жаловаться ещё громче, когда Кэтрин приблизилась к сроку родов, а её состояние стало вызывать всё большее беспокойство*, что, как я считал, было прямым результатом долгих и холодных русских зим. Лётные врачи НАСА сообщили нам, что оснащение российских больниц не соответствует западным стандартам, и что Кэтрин следует вернуться в Соединенные Штаты. Кэтрин была гибкой и смелой, просто ангел. Но она нервничала и волновалась, как будущая мать первенца. Нам всё ещё не предоставили обещанные апартаменты, когда ей пришлось вылететь в Хьюстон, причём на грани допуска, устанавливаемого авиакомпанией для путешествия беременной женщины. Я был слишком загружен тренировками и не смог поехать с ней. Последние месяцы беременности она провела в Хьюстоне с астронавтом Эллен Бейкер и её семьей. В конце концов я присоединился к ней в Хьюстоне за несколько дней до предполагаемого дня.

После долгих проволочек и отговорок со стороны российских строителей и чиновников Звездного городка, а также после того, как я, наконец, пригрозил, что не вернусь из Штатов после рождения ребенка, если у меня не будет приличного жилья для жены и новорожденного, строительство дуплексов было наконец завершено. Через семь месяцев, когда Кэтрин благополучно вернулась в Штаты, я переехал в новые апартаменты.

Опыт познакомил нас ещё с двумя явлениями, выходящими за рамки разочарования в российских строителях. Во-первых, сам факт оплаты услуги или покупки продукта у русских никоим образом не гарантировал, что услуга или продукт будут предоставлены. Менеджеры НАСА осознали это только после многочисленных неудачных попыток. Самым ярким примером стала покупка служебного модуля российского производства для будущей Международной космической станции. Когда представители США приехали на завод, чтобы осмотреть "почти готовый" модуль, приобретенный по контракту годом ранее, они обнаружили пустую оболочку. Они также обнаружили, что деньги пропали. (Некоторые говорят, что они оказались в карманах российских космических чиновников и генералов, которые строили дачи стоимостью в полмиллиона долларов за воротами Звездного городка).

Руководство программы "Шаттл-Мир" со стороны НАСА, как казалось, не особо хотело конфликтовать с русскими (и это в лучшем случае). Коттеджи-дуплексы построены не так, как было оплачено? Без проблем. Учебные материалы не предоставлены? Не волнуйтесь, наши астронавты придумают, как с этим справиться. Из-за такого подхода руководства НАСА у астронавтов, проходивших подготовку в Звездном городке, возникло ощущение, что их бросили. Никто, даже наши ребята, казалось, не хотел улучшать условия нашего обучения или проживания.

Астронавты в Звёздном городке приняли тот факт, что мы были первопроходцами, и что нам будет трудно. С другой стороны, ни один из проходивших подготовку астронавтов не мог поверить, что никто в НАСА, похоже, не был заинтересован в постепенных улучшениях, чтобы обеспечить рост качества жизни тех, кто последует за нами. Программа "Шаттл-Мир" рекламировалась как переходная, подготавливающая почву для дальнейшей совместной работы с русскими по строительству Международной космической станции. В будущем многим астронавтам придется тренироваться в Звездном городке. Почему бы не поработать над устранением недостатков сейчас? Возможно, менеджеры в Хьюстоне приложили все усилия, но потерпели неудачу.

Возможно, кто-то заранее предупредил их, что "Шаттл-Мир" больше связан с политикой, чем с исследованиями космоса, что русским никогда не нужно было что-то предпринимать, и что нам нужно было только продолжать работать. Астронавты в Звёздном городке видели очевидные решения проблем, которые могли бы улучшить наши деловые отношения с русскими, но мы постоянно испытывали разочарование из-за того, что НАСА не поддерживало наши усилия.

Когда я наконец переехал в наше новое жилье, меня ждал приятный сюрприз: детская комната с кроваткой и креслом-качалкой. Я отправил Кэтрин электронное письмо, чтобы сообщить, что ее "гнездышко" готово. Всякий раз, когда представители НАСА прибывали в Звёздный городок, они привозили чемодан, полный одноразовых подгузников и детского питания. Кэтрин и Эллен Бейкер, вернувшись в Хьюстон, следили за тем, чтобы мы были готовы к появлению ребенка. В России нелегко было найти одноразовые подгузники и детское питание. Комната ребенка начала заполняться книгами с русскими сказками и плюшевыми мишками, так как русские подруги Кэтрин приходили с подарками.

Я прилетел обратно в Хьюстон за несколько дней до того, как ожидалось появление ребенка. Я сам принимал роды пятьдесят или шестьдесят раз, но ничто не сравнится с твоей собственной плотью и кровью. Я нервничал так же, как и любой новоиспеченный отец.

В нашу жизнь ворвался прекрасный мальчик, который брыкался и кричал. Кэтрин сияла и выглядела совершенно счастливой. Мы ощущали себя благословленными.

Днём позже я пригласил космонавта Валерия Корзуна, с которым мне предстояло работать на "Мире", в больницу, чтобы навестить Кэтрин и показать нашего новорожденного сына. Валерий находился в Хьюстоне на научной подготовке по американской программе. Это приглашение показалось ему необычным — в России мужчины, кроме отца, редко навещают мать и ее новорожденного в течение недели или двух, пока она выздоравливает после родов. Я заверил его, что Кэтрин не возражает. Валерий был искренне рад увидеть нашего мальчика и предложил множество имен - от Вадима до Владамира и, конечно же, Валерия. Но Кэтрин отвергла его выбор и решила, что подойдет тезка из самой больницы, Святой Иоанн. Затем мы покинули больницу, неся на руках нашего новорожденного сына Джона**.

Я пробыл в Хьюстоне две недели, а затем был вынужден вылететь обратно в Россию. Кэтрин вернулась после шестинедельного медицинского обследования Джона. В качестве небольшого утешения после восемнадцатичасового путешествия с ребенком, по прибытии в московский аэропорт Шереметьево любящие детей русские, увешанные автоматами, проводили ее в начало очереди на таможне.

В то время как наши новые апартаменты позволяли нам хорошо выспаться, дуплекс также отличал нас от жителей Звёздного городка, которые, вероятно, были недовольны новыми жильцами, живущими в лучшем жилье в городе. Мы старались жить тихо и непритязательно, время от времени приглашая в гости только близких русских друзей. Мой график тренировок и наш новорожденный сын также диктовали необходимость вести замкнутый образ жизни.

С другой стороны, наши соседи по дуплексу, семья британо-американского астронавта Майка Фоула, который был моим дублером, а также астронавтом, который в конечном итоге сменит меня на "Мире", придерживались другого подхода. Гораздо более общительные и с меньшими, чем у меня, сомнениями относительно того, насколько далеко может простираться дух сотрудничества между американцами и русскими, Фоулы устраивали большие вечеринки, обычно приглашая тридцать или сорок менее известных русских знакомых со всего Звёздного городка.

Майкл был идеальным дипломатом. Должно быть, он лучше меня был проинформирован о том, что программа не была направлена в первую очередь на развитие науки или повышение нашего опыта в космических операциях, а была задумана и навязана НАСА администрацией Клинтона как форма иностранной помощи России. ("Если вы можете получить что-то за эти деньги, прекрасно, но деньги в любом случае будут переданы [спущены в трубу] русским", - должно быть, таково было содержание частной директивы, направленной президентом и вице-президентом администратору НАСА.)

К сожалению, многим русским не понравилась идея сотрудничества с американцами, которые прекрасно жили в Звездном городке, в то время как они сами ютились в однокомнатных квартирах. Когда Фоулы уехали из Звездного городка на рождественские каникулы, их коттедж дом был разграблен. Были украдены не только вещи, но и изрезана обивка, продукты были вынуты из морозильника и оставлены там гнить, на ковры капал свечной воск, а туалеты были заткнуты комками клейкой ленты. Злоумышленники хорошо знали этот дом. Им нужны были не только товары, они хотели, чтобы американцы убрались вон. После того, как мы завершили наши командировки в Россию, Майк сказал мне, что одним из его самых больших разочарований было то, что, несмотря на все его усилия, он так и не почувствовал, что русские в Звёздном городке по-настоящему подружились с ним. Я могу засвидетельствовать, что общительный, дружелюбный Майкл Фоул к этому приложил все усилия.

Взлом не был единичным случаем. Однажды ночью два из приобретенных НАСА микроавтобуса Astro были украдены с территории профилактория — в пределах обнесенного стеной и охраняемого комплекса Звёздного городка. Как ни странно, руководители программы в Хьюстоне спокойно восприняли этот инцидент. Ни русские, ни американцы не предприняли серьезного расследования кражи. Нам посоветовали просто молчать об этом; будут куплены новые фургоны. Для тех из нас, кто жил в Звёздном городка, наша собственная охрана стала предметом подозрений.

Поскольку руководство НАСА, казалось, было больше озабочено замалчиванием любых негативных новостей о нашем партнерстве с русскими, чем решением проблемы, я пустил слух — слухи из России каким—то образом могли дойти до Америки быстрее, чем я смог бы найти работающий телефон, - что мне нужно разрешение на хранение оружия в моей квартире. Несмотря на то, что у меня не было оружия, я надеялся, что эта уловка привлечет чье-нибудь внимание.

На следующей неделе в наш дом была подключена охранная сигнализация. Разрешения на ношение оружия выдано не было. Ходили слухи, что к краже фургонов причастна русская мафия. В течение недели НАСА закупило два новеньких фургона Chevrolet Astro.

Несмотря на все трудности, несмотря на комаров, бомбивших нас по ночам с пикирования, пустые полки в продуктовых магазинах и двойственные чувства, которые некоторые русские испытывали к нам, мы с Кэтрин провели незабываемое время в Звёздном городке. Есть что-то приятное в том, что не нужно садиться в машину ради того, чтобы купить пакет молока, и не нужно выбирать из пятидесяти телеканалов.

Жизнь здесь была намного проще. Автомобили, телевизоры и торговые центры не вытеснили простые радости. Комплекс оказался отличным местом для прогулок с нашим малышом, а русские, которые без ума от детей, разделяли наши родительские чувства, - что наш мальчик был драгоценным и красивым. Мы много гуляли по лесу. Мы больше времени проводили в личных беседах с нашими русскими друзьями и меньше - в телефонных разговорах.

Кэтрин, гораздо более общительная и дружелюбная, чем я когда-либо буду, завела несколько русских друзей на всю жизнь. Возможно, она компенсировала мою неспособность находить свободное время, помимо учебы и семейных обязанностей, для налаживания конструктивных отношений с русскими. Она была идеальным дипломатом. Со временем мы увидели, что многие барьеры между нами рухнули. Лично я обнаружил, что многие мои заблуждения о русских развеялись, и я думаю, что многие заблуждения русских об американцах также пропали.

Мы побывали на многочисленных экскурсиях в Москве. Мы так тщательно изучили Московскую область, что, честно говоря, мне все равно, увижу ли я когда-нибудь еще музей, художественную галерею или шпиль русской православной церкви до конца своей жизни. Я устал, но доволен тем, что знаю Россию — не поверхностно, как турист, а по-настоящему, глубоко, со всеми её проблемами и борьбой, а также с её красотой. Я обнаружил, что русские не сильно отличаются от нас. Они заботились о семье, друзьях и спокойном существовании так же, как и мы. Для нас было честью быть их гостями.

Продолжение

Привет, Россия

Когда председатель комитета по отбору астронавтов сообщил, что я был отобран, он также попросил не рассказывать об этом никому до завтра, поскольку именно на завтра была запланирована публикация официального пресс-релиза НАСА. Я хорошо усвоил принцип «болтун - находка для шпиона»*, поэтому решил считать эту информацию строго секретной и никому не рассказывать.

Когда я повесил трубку, люди в соседних кабинетах исследовательского центра стали спрашивать, чего это я так кричал. Я сказал им, что некоторые результаты моих исследований выглядят очень хорошо и я очень рад этому; по их взглядам я понял, что они считают, что я слишком усердно работаю. На следующий день мы с Кэтрин собирались лететь в Колорадо, чтобы встретиться с семьей моей сестры и провести там зимний отпуск. Я решил сохранить новость в тайне даже от неё, пока мы не отправимся в дорогу

Утром, когда мы садились в самолёт, я тихо попросил стюардессу передать записку пилоту, заверив её, что это связано с моей службой в военно-морской авиации, а не с угоном самолёта. Как только мы набрали высоту и выровнялись, пилот сделал объявление.

«Кэтрин Линенджер, пожалуйста, обратитесь к бортпроводнику».

Кэтрин посмотрела на меня с недоумением и беспокойством, затем помахала рукой. Бортпроводник попросила нас обоих встать.

Пилот продолжил: «Кэтрин, мы получили официальное сообщение из Космического центра Джонсона в Хьюстоне. Надеюсь, вам нравится острая еда и ковбойские шляпы, потому что в нём сказано, что коммандер Джерри Линенджер был отобран в астронавты, и, похоже, вы двое переедете в Хьюстон. Поздравляю!»

Кэтрин обняла меня и заплакала. Стюардесса подала нам бутылку шампанского из первого класса. Остальные пассажиры аплодировали и поздравляли нас. Когда мы выходили из самолета, я поблагодарил пилота за услугу. Я угадал: оба пилота были бывшими военно-морскими лётчиками и с удовольствием помогли военно-морскому полётному врачу. Мы отлично провели отпуск, празднуя и катаясь на лыжах.

Шесть месяцев спустя, в августе 1992 года, в возрасте тридцати семи лет, я прибыл в Космический центр Джонсона в Хьюстоне, штат Техас, вместе с двадцатью четырьмя другими кандидатами в астронавты. На протяжении многих лет группы вновь отобранных астронавтов прибывали на обучение в полном составе. Мы была четырнадцатой группой астронавтов-стажеров с тех пор, как более тридцати лет назад прибыла так называемая «первая семёрка» астронавтов.

В офисе астронавтов существует внутренняя традиция, согласно которой предыдущий набор, уже прошедший полную подготовку и начавший выполнять полеты, дает новым рекрутам ласковые, хотя и уничижительные прозвища. Поскольку наш набор был одним из самых многочисленных за всю историю, более опытные астронавты решили, что это означает, что мы будем сжирать, словно голодные свиньи, большую часть времени полетов на T-38, тренировок на симуляторах и, в конечном итоге, мест в космическом челноке. Старшие астронавты прозвали нас «Хрюшками»**.

Сначала я был довольно недоволен тем, что меня называли «хрюшкой». Но потом я понял, что мы еще легко отделались, узнав, что кандидатов в астронавты до нас называли «комками шерсти» и «личинками».

В отличие от «первой семерки», мы прибыли в космический центр без лишней шумихи. Хотя и была пресс-конференция, нас отнюдь не окружила толпа фотографов из журнала Life. На самом деле, большинство из нас считали, что статус астронавта может и неплох, но по сути он лишил нас всех привилегий и льгот, имевшихся на прежних местах работы. В число этих профессий входили классические «заготовки для астронавтов» — военные летчики-испытатели — но ряды «Хрюшек» включали в себя также физиков, астрономов, врачей, топ-менеджера, ветеринара и глубоководного дайвера.

Каждое утро мы шли пешком от парковки, которая находилась ближе к пастбищам для коров, чем к зданиям симуляторов и учебных классов — нам еще не выделили постоянные парковочные места — и попадали в заточение в классе на восемь или девять часов непрерывных лекций. Каждые два часа в нашу клетку входил новый инженер. С неизменной монотонностью в голосе эксперты объясняли, вплоть до каждой мучительно болезненной детали, как работают ракеты и для чего нужен каждый из двух тысяч переключателей в шаттле. После занятий нас часто отправляли на тренировки на симуляторе, которые длились до полуночи. Вот и весь гламур профессии астронавта.

Процесс подготовки астронавтов мне очень понравился, несмотря на то, что приходилось часами слушать сухие лекции инженеров. Мне очень повезло стать первым из своей группы кандидатов в астронавты, кто действительно полетел в космос. Моя первая миссия на шаттле состоялась в сентябре 1994 года — всего через два года после того, как мы впервые явились в НАСА для прохождения подготовки. Освоение всех навыков, необходимых для эффективной работы в космосе, требует времени. Хотя два года могут показаться долгим сроком для подготовки, на самом деле это был рекордный темп — на тот момент это был самый короткий период от начала подготовки до старта для любого астронавта. В прошлом некоторые астронавты, полностью подготовленные и готовые к полету, должны были ждать десять лет, прежде чем получали возможность отправиться в космос.

Я получил назначение на сложную и многогранную миссию. Выделю основные задачи: первое применение развёрнутых в космосе лазеров для исследований окружающей среды; развертывание и возврат на Землю спутника, предназначенного для исследования Солнца; производство кристаллов полупроводников в роботизированной установке; использование манипулятора шаттла для исследования влияния реактивной струи на окружающие корабль объекты; выход в открытый космос без привязного фала для испытания реактивного ранца системы самоспасения - первого за последние десять лет.

К счастью для меня, и, вероятно, по задумке НАСА, я был включен в экипаж, состоявший из очень опытных и, по большей части, уважаемых астронавтов. Да, в отделе [астронавтов] иногда случаются конфликты, которые лучше не обсуждать публично. Как и в любой профессии, некоторые пользуются большим уважением среди коллег, чем другие. Сделайте что-нибудь, что может дискредитировать астронавта, как в профессиональном, так и в личном плане, и вы упадете на одну-две ступеньки карьерной лестницы.

Будучи единственным новичком в экипаже, я многому научился под руководством коллег. Хотя каждый кандидат в астронавты проходит интенсивное обучение в соответствии с утверждённой программой у опытных инструкторов, наиболее важным аспектом подготовки к космическому полету является своего рода стажировка, во время которой ветераны космических путешествий делятся своими знаниями и опытом с новичками. Профессионалам было чему меня научить.

Командовал полетом капитан Ричард "Дик" Ричардс, выдающийся военно-морской летчик. Это был спокойный, невозмутимый рыжеволосый мужчина лет сорока, излучавший уверенность в себе и легко заливавшийся безудержным искренним смехом. Хохот обычно сопровождал рассказанную им самим шутку или, несомненно, веселую историю из его прошлого. Во время тренировок он мог так рассмешить экипаж (сидевший вместе на тренажере шаттла) и команду из восьми человек (слушавших радио и сидевших за пультами в отдельной рубке управления), что нас спасала надёжная фиксация в креслах ремнями безопасности.

Дик был не из тех, кому нравятся медицинские эксперименты, которые проводили над астронавтами, словно мы были "лабораторными крысами". Например, выходя из туалета, Дик подбрасывал высоко в воздух прозрачный пластиковый пакет для отходов с плескавшейся в нём еще теплой мочой, и кричал во все горло: "Наука!" За этим заявлением неизбежно следовал его смех. Клянусь, однажды, уже находясь на орбите, посреди ночи он своим криком "Наука!", который разнёсся по тихому шаттлу, нарушил мой неустойчивый сон (я спал, будучи привязанным к стене горизонтально, на высоте нескольких метров).

Дик Ричардс также знал, когда нужно быть серьезным, и был настолько компетентен, насколько это возможно. Он знал, что у него опытная и надежная команда, и сделал то, что, похоже, не под силу многим на его месте: распределил ответственность и соответствующие полномочия, а затем позволил команде выполнять свою работу. Поскольку это был мой первый полет, он поддерживал меня, заботился о том, чтобы я чувствовал себя комфортно и мог продемонстрировать свои знания. Так он помог мне стать полноценным астронавтом. К тому времени, когда мы оказались на стартовой площадке, мы были уверенной в себе и готовой к полету командой.

Лазер был нашей основной полезной нагрузкой. Нашей целью было доказать, что лазеры можно использовать для картографирования облаков на темной стороне Земли. Так как шаттл "Дискавери" был соориентирован открытым грузовым отсеком с установленным экспериментальным оборудованием на Землю, мы смогли составить топографию облаков в темноте внизу. Благодаря нашим успешным испытаниям, когда-нибудь может быть запущена серия спутников, оснащенных подобными приборами. Зная погоду на дневной стороне планеты, метеорологи будущего потенциально смогут более точно предсказывать её изменения.

Мы запустили спутник Spartan для наблюдения за Солнцем из отсека полезной нагрузки. Он летал независимо от шаттла в течение двух дней, прежде чем мы его забрали. Находясь в свободном полете, спутник смог выстроить очень точную ориентацию на Солнце и сделать снимки его короны и активности.

Чтобы определить влияние срабатывания двигателей ориентации шаттла на область, окружающую космический аппарат, мы установили чувствительные к давлению датчики на конце роботизированного манипулятора. Затем мы включили рулевые двигатели "Дискавери" и зафиксировали возмущение, ощущаемое датчиками. Собранная информация впоследствии будет использована для планирования стыковки шаттла с космическими станциями, корпуса которых окружены выступающими наружу широкими и тонкими солнечными панелями.

Мы также провели летные испытания нового реактивного ранца в стиле Бака Роджерса***. Реактивный ранец был прикреплен к задней части скафандров для внекорабельной деятельности (ВКД). Если астронавт случайно отсоединится от шаттла во время выхода в открытый космос, двигатели реактивного ранца включатся, и он сможет вернуться на космический корабль. Реактивные ранцы хорошо зарекомендовали себя и теперь регулярно используются в качестве дополнительного средства безопасности во время большинства американских случаев ВКД.

Полет на борту шаттла "Дискавери" был, конечно, потрясающим событием. Мощь старта, свобода парения и полета в невесомости, раскинувшаяся внизу как единое покрывало Земля, и, наконец, грохот бушующего огненного шара при входе в атмосферу. Мои ожидания в полной мере оправдались. И мне хотелось большего.

После возвращения в Хьюстон с посадочной площадки на базе ВВС Эдвардс в Калифорнии капитан военно-морских сил Роберт "Хут" Гибсон, руководитель отдела астронавтов, вызвал меня к себе в кабинет. Хут был ветераном полетов в рамках программы "Space Shuttle" и позже командовал первым стыковочным полетом "Шаттл-Мир". Беззаботный и непринужденный, Хут пользовался большим уважением среди астронавтов как человек с хорошими манерами, но без соответствующего самолюбия. Он играл на соло-гитаре в рок-группе Max Q****, состоящей исключительно из астронавтов (Max Q - это сокращенный инженерный термин, обозначающий максимальное динамическое давление, которое выражает максимальную механическую нагрузку на конструкцию. Max Q возникает не при достижении шаттлом максимальной скорости, а где-то между тридцатью секундами и минутой с момента его запуска. При Max Q на конструкцию воздействуют экстремальные "разрывные" силы, поскольку скорость полета во все еще плотной атмосфере быстро возрастает.). Он всегда пользовался усилителем, подаренным ему участником рок-группы The Eagles. И поэтому, несмотря на свое высокое положение, когда “бархатный” Хут вызвал меня к себе в кабинет, я не беспокоился.

Когда я вошел в его кабинет, Хут вскочил на ноги, сверкнул мальчишеской улыбкой и протянул руку для рукопожатия.

"Джерри, отличный полет! Добро пожаловать обратно на Землю. Поздравляю, астронавт Линенджер. Молодец".

В устах человека, которого мы все уважали, приставка "астронавт" звучала здорово.

"Спасибо, Хут. Как ты знаешь, полет в космос - это фантастика".

После небольшой беседы Хут перешел к делу. "Ты подумал о том, что мы обсуждали перед твоим полетом?"

"Ты имеешь в виду полет на космическую станцию "Мир"?"

Я сказал ему, что мы с Кэтрин по-прежнему увлечены игрой. У моей жены была сильная тяга к приключениям, она хотела путешествовать и жить в разных уголках мира. Я понимал ее неугомонность. Я чувствовал то же самое, пока мой образ жизни на флоте не умерил это желание. Я сказал Хуту, что для меня, офицера ВМС США, работа с русскими - весьма непростая задача, но добавил, что, по моему мнению, это был бы полезный опыт.

- Отлично! - Сказал Хут, - Потому что мы по-прежнему считаем тебя лучшим кандидатом на эту работу. Тебе бы лучше побыстрее уйти в послеполётный отпуск, потому что скоро нужно будет начинать учить русский язык. Мой план состоит в том, чтобы ты стал основным членом экипажа миссии NASA-3/Mir-22. Так как до полета времени немного, ты не войдёшь ни в какой дублирующий экипаж - просто отправляйся туда и сделай это с первого раза.

- Звучит заманчиво. Спасибо, сэр.

- Ещё раз, Джерри, ты отлично поработал во время полета, а также хорошо послужил нашему военно-морскому флоту и нашей стране. Удачи.

И вот, только что вернувшись из головокружительного турне по планете, я направлялся в Россию.

В то время, в сентябре 1994 года, большая часть населения Америки (включая и, как ни странно, астронавтов) почти ничего не знала о российской космической программе. Мы знали только, что между американцами и русскими намечается новое политическое сотрудничество. Программа называлась "Шаттл-Мир" или "Мир-Шаттл", в зависимости от того, на каком полушарии Земли вы живёте.

Мне удалось собрать воедино несколько разрозненных фактов, касающихся программы и российской космической станции "Мир". В марте 1995 года американский астронавт Норм Тагард должен был отправиться на "Мир" с двумя космонавтами в российском корабле "Союз". Он должен был вернуться через 115 дней в составе того же экипажа, но на этот раз на борту шаттла. Затем, начиная с марта 1996 года, должна была состояться серия из четырёх полётов, в ходе которых четыре американских астронавта, сменяя друг друга, работали бы на "Мире". В то время планировалось, что первой полетит Шеннон Люсид. Дальше её должен был сменить я, а меня, в свою очередь, сменил бы Джон Блаха. Кандидатура сменщика Джона еще не была выбрана.

Каждый из нас стартовал и возвращался бы на нашем шаттле, в то время как российские коллеги будут добираться на космическую станцию и обратно на российском корабле "Союз". Соответственно экипаж "Мира" будет состоять из двух космонавтов и астронавта. Продолжительность наших полетов должна была составлять от трех до пяти месяцев. Позже мы с Джоном поменялись местами, чтобы я мог совершить выход в открытый космос. Гораздо позже были добавлены еще две длительные миссии.

"Мир" был старой космической станцией. Первый модуль, называемый базовым блоком, был выведен на орбиту в феврале 1986 года. С течением времени были добавлены еще три модуля. Еще предстояло запустить два последних модуля - "Спектр" и "Природа", строительство которых финансировали США. В процессе эксплуатации "Мир" некоторое время находился на орбите без экипажа, но в середине 1990-х полёт в таком режим не представлялся возможным из-за возросшей сложности обслуживания станции. Трехместный корабль "Союз" с самого начала использовался для доставки космонавтов на орбиту и на Землю.

В то время как обычная длительность пребывания космонавтов на "Мире" составляла от трех до шести месяцев, двое космонавтов находились на "Мире" непрерывно более года, установив рекорд выносливости. Более шести месяцев ни один из них не занимался целевой работой — они были слишком измотаны. Российский ЦУП передавал все важные задачи новым членам экипажа, которые продолжали сменяться. Несмотря на то, что во второй половине полёта эти космонавты меньше работали, они, тем не менее, проявили упорство и доказали, что можно оставаться в космосе в течение года.

Экономический кризис в Советском Союзе в начале 1990-х годов едва не вынудил СССР отказаться от "Мира". Только благодаря сотрудничеству с космической программой США русские смогли финансировать дальнейшую работу космической станции на орбите. Это партнерство было продиктовано необходимостью, а не стремлением к сотрудничеству.

Не каждый астронавт и даже не большинство астронавтов хотели бы отправиться в Россию. Программа "Шаттл-Мир" была новой, и еще предстояло выяснить, можно ли осуществить полеты без задержек. Российские технологии рассматривались как уступающие американским и грубые. И хотя реальную степень опасности до начала регулярных совместных полётом оценить было невозможно, большинство астронавтов подозревали, что космическая станция "Мир" устарела, возможно, ненадежна и небезопасна и представляет собой явный технологический шаг назад по сравнению со Спейс шаттлом. Астронавты, которые уже были назначены на полеты на шаттлах или которые думали, что их назначат на полет в ближайшем будущем, рассматривали участие в программе как угрозу их перспективам быстрого возвращения в космос.

Многие астронавты, хотя и были в восторге от десятидневных полетов, не испытывали желания находиться в космосе месяцами напролет. Пилоты шаттлов, по большей части, не проявляли интереса, поскольку не могли управлять ничем во время полета на космическую станцию или с нее. Эта задача была бы возложена на экипаж шаттла, а не на американского астронавта, участвующего в длительном полёте на "Мире". Кроме того, поскольку в России не было самолетов, на которых летчики могли бы летать во время обучения, их лётные навыки постепенно бы терялись.

Астронавты с маленькими детьми также отказывались от участия. Можно ли было ожидать, что молодым людям понравится жить на изолированной базе в течение почти двух лет и говорить только по-русски? И, наконец, если говорить начистоту, некоторые военные офицеры-астронавты просто не могли смириться с мыслью о сотрудничестве с нашими бывшими противниками в холодной войне.

Но для меня возможность войти в число первых американцев, которые будут жить на российской космической станции, казалась именно тем авантюрным предприятием, которое в первую очередь побудило меня стать астронавтом. Я мог участвовать в ранней стадии колонизации космоса. Я мог бы отбросить свою враждебность к нашему бывшему военному противнику и вместо этого работать с ним над достижением общей цели. Как врач, всегда восхищавшийся приспособляемостью человеческого организма, я был в восторге от перспективы понаблюдать за тем, как мое собственное тело и психика могут адаптироваться к длительным космическим путешествиям. Как бы я перенёс условия полной изоляции? Кроме того, меня очень привлекала перспектива руководить собственной лабораторией в космосе. Я бы отвечал за реализацию работы ведущих исследователей со всего мира.

Для профессионального астронавта возможность месяцами наблюдать и изучать Землю, осваивать новые системы космического корабля, совершить облет станции в спускаемом аппарате "Союза" и выходить в открытый космос была чрезвычайно привлекательной. Ну и что с того, что русские все еще используют капсулу, которая была не намного более совершенной, чем американский космический корабль "Джемини"? Ну и что с того, что космическая станция "Мир" была не более совершенной, чем наша винтажная "Skylab" из 1970-х? Это было бы славное приключение.

Мне всегда нравилось беседовать с Джоном Янгом, американской легендой, который участвовал в двух полетах "Джемини" (1965, 1966), двух полетах "Аполлона" (включая ту миссию с поездкой на лунном багги в 1972 году) и двух полетах космического челнока (командовал первым полетом шаттла в 1981 году). Джон, все еще служащий нашей стране в качестве главного астронавта НАСА, являлся человеком, на которого равняются астронавты. Всякий раз, когда капитан Янг, почти застенчиво, опустив глаза, рассказывал мне о днях жизни в тесных капсулах и о том, что в те годы как будто не было ничего невозможного, я испытывал острое чувство сожаления, что меня тогда там не было. Поездка в Россию казалась мне единственным шансом ощутить хотя бы частичку той революционной эпохи.

Назначение пришло в удачное время для меня лично. Поскольку в то время у нас не было детей, переезд в Россию для нас с Кэтрин был сравнительно легким делом. Она была идеальной парой для такого предприятия — пожалуй, она была в большем восторге от авантюрных аспектов нашего путешествия в Россию, чем я. Сказывались и практические карьерные соображения. За моим плечами был один полёт на шаттле, на который меня быстро назначили отчасти для того, чтобы я получил право лететь на "Мир".

Заместитель директора Космического центра имени Джонсона Джордж Эбби мудро поступил, решив, что любой человек, направляемый в Россию, должен слетать в космос и полностью обучиться работе с системами шаттла, прежде чем его назначат на куда более сложную миссию на "Мир". Во всяком случае, во время моего первого полета в космос я понял, что вхожу примерно в 10% счастливчиков, которые с самого начала чувствуют себя в космосе физически идеально. Джордж Эбби смог убедиться, что на меня можно положиться, что я справлюсь со своей работой.

Теперь я, скорее всего, находился в конце очереди из других членов группы "Хрюшек" на следующий полёт. Ожидание, несомненно, будет долгим — по крайней мере, два года, а возможно, и дольше. Полет на "Мир" был реальной возможностью вновь отправиться в космос. Я был в восторге от того, что меня так быстро назначили на другую миссию, хотя, честно говоря, я очень слабо представлял, что именно она повлечет за собой.

Через месяц после моего разговора с Хутом я покинул Космический центр имени Джонсона и направился в Институт иностранных языков Министерства обороны в Монтерее, штат Калифорния, чтобы начать пятинедельный ускоренный курс русского языка.

Несмотря на все мое формальное образование, я так и не овладел иностранным языком, кроме нескольких фраз на тагальском, усвоенных за два года жизни на Филиппинах, и некоторые из этих фраз лучше не повторять. Необходимость изучать русский язык — на "Мире" мы будем говорить только по-русски и общаться только с центром управления полетами (ЦУП) в Москве, а не в Хьюстоне, в течение всей миссии - странным образом привлекала. Я всегда чувствовал себя виноватым и ленивым, довольно эгоцентричным американцем, из-за того, что не овладел иностранным языком. Моя сестра Карен, которая была отличницей как в колледже, так и в аспирантуре Мичиганского университета, преподавала в старших классах французский и испанский языки. Когда я рассказал ей, чем собираюсь заняться, она ответила, что для нее изучение языков стало почти естественным. "Должно быть, это заложено в наших генах, Джерри. У тебя все получится", — заверила она меня. При этом она предупредила меня, что русский - один из самых сложных языков.

Полуостров Монтерей был окутан туманом, когда я прибыл в Военный лингвистический институт (DLI), который находится под управлением армии. Расположенный недалеко от основания полуострова, на склоне холма, откуда открывается вид на Консервный ряд Стейнбека, институт представляет собой пестрое собрание зданий. На склоне холма расположено несколько величественных зданий в испанском стиле с красными черепичными крышами. Следующий ярус состоит из недавно построенных зданий из шлакоблоков, которые расположены на военных базах по всему миру по парам и по тройкам. На самом нижнем ярусе расположены учебные помещения: стандартные военные казармы 1950-х годов, выкрашенные в кремовый цвет и стоящие аккуратными рядами друг за другом.

В период расцвета холодной войны отделение русского языка было самым крупным в DLI. Однако после её окончания численность сократилась более чем вдвое. Оставшиеся преподаватели, упорно цеплявшиеся за свою службу, были благодарны НАСА за то, что оно предоставило им работу.

Протокол был превыше всего. После беспокойной ночи, проведенной в незнакомой постели в непривычной обстановке бетонного офицерского общежития, я в 7 часов утра, согласно инструкции, явился в комендатуру DLI. Меня встретил суровый полковник с бочкообразной грудью, чья фамилия была просто непроизносимой, но заканчивалась на "скис". Его внешность больше соответствовала командиру танкового батальона в бывшей Восточной Германии, чем преподавателю иностранного языка в солнечной Калифорнии.

С сильным акцентом полковник рассказал мне, что институт занимается подготовкой студентов с 1940-х годов и на протяжении многих лет экспериментировал с различными учебными программами, пытаясь повысить их эффективность. Основываясь на этом историческом опыте, было установлено, что для того, чтобы обучить человека владению французским или испанским языками, требуется шесть месяцев. Чтобы овладеть японским или китайским, требуется два года целенаправленного обучения в полный день. Он подчеркнул, что сократить это время не получится. Более сложный, чем романские языки, но менее сложный, чем восточные, русский язык требовал напряженных полуторагодичных занятий. Он снова повторил, что не знает никаких способов срезать путь.

Затем он поднялся из-за стола и застыл неподвижно, словно по стойке "смирно". Мне не предлагали сесть, поэтому я всё ещё стоял; но, когда он встал, я расправил плечи и еще больше выпятил грудь, стремясь соответствовать его позе. Он крепко пожал мне руку и без тени улыбки сказал: "Удачи, коммандер Линенджер, выучить язык за пять недель". Я чуть было не попросил разрешения убираться восвояси — эта фраза осталась у меня в голове со времен учебы в военно-морской академии — но вместо этого просто кивнул, повернулся и ушел. Размеренной походкой спустился с холма к учебным корпусам, уже начиная сомневаться в том, что затея с русскими была такой уж хорошей идеей.

Я столкнулся с дилеммой. До моего полета оставалось всего полтора года. Помимо изучения русского языка, я должен был освоить системы космической станции "Мир", космического корабля "Союз" и научную программу США, запланированную для полета. Мне также пришлось готовиться к выходу в открытый космос в российском скафандре, создав прецедент — я в таком случае стану первым американским астронавтом, совершившим выход в открытый космос с российского космического корабля. Кто-то в НАСА решил, что, хотя всем остальным может потребоваться полтора года, чтобы выучить русский язык, Линенджер был одновременно умен и обучаем. Более вероятно, впрочем, что, поскольку этот период времени элементарно не укладывался в расписание, НАСА попросту проигнорировало пятидесятилетний опыт DLI в преподавании иностранных языков и разработало мое расписание в соответствии с заранее установленным графиком. Несмотря на ободряющие слова моей сестры, я не был одарён в изучении языков. Я с трудом освоил кириллицу во время индивидуальных занятий с моим преподавателем-шизофреником. (В какие-то дни он был достаточно вежлив, в другие — чуть ли не буйный сумасшедший, орущий на меня, слава богу, на совершенно нечленораздельном русском. Оно и понятно, он головой отвечал за то, чтобы за пять недель сделать меня компетентным, и время от времени впадал в панику.) Я быстро сообразил, что могу бросить вызов своим генам. Через пять недель я собрал свои чемоданы, попрощался с укутанными туманом лающими тюленями на берегу Монтерея, сказал им "zdrastvutye" и "dosvedanye" — (единственные два слова, которые я мог уверенно произнести по-русски, были "здравствуйте" и "до свидания"), — и направился в заснеженную Москву.

Продолжение

Примечание переводчика: это мой первый опыт перевода подобных материалов, поэтому прошу простить шероховатости и указывать на неточности.

Предисловие

В последней строке моей анкеты кандидата в астронавты я перефразировал цитату, которая когда-то привлекла мое внимание, и которой я старался следовать в жизни. Моя версия звучала так: «Специализация — это для насекомых. Человек должен уметь менять подгузники, бегать марафон, строить дом, писать книги, ценить хорошую музыку и летать в космос».

Я уже летал в космос, обогнув планету более двух тысяч раз. Во время моего последнего полета я прожил на российской космической станции «Мир» почти пять месяцев и преодолел расстояние, равное ста десяти полетам на Луну и обратно. Когда я заполнял свою первую заявку на поступление в программу подготовки астронавтов, я был холост, а сейчас у меня трое сыновей. Я знаю, как менять подгузники. Я пробежал один или два марафона, моя стереосистема всегда играет на полную громкость, и хотя я пока не построил дом с нуля, я расширил старый и сделал его пригодным для проживания. А теперь я и книгу написал.

Я написал эту книгу в основном потому, что пять месяцев в космосе на борту «Мира» стали настоящим приключением. Я хочу, чтобы мои дети когда-нибудь смогли прочитать об этом, узнать, чем занимался их отец, за что он выступал и чем был готов пожертвовать. Я хочу, чтобы они смогли почувствовать, каково это было там, наверху. Моя цель состояла в том, чтобы взять их с собой туда.

Жизнь в ранее охранявшемся КГБ комплексе в России в течение полутора лет, пока я готовился к полету на «Мир», была сложной. Русский язык давался нелегко. Попытки разгадать политические подтексты отношений между США и Россией после холодной войны, которые часто приводили к нерациональным решениям в НАСА, всегда требовали немалых усилий. Работа в космосе на быстро ветшающей космической станции — тушение пожаров, неконтролируемое вращение в полной темноте на обесточенной станции, наблюдение за едва не столкнувшимся с нами космическим кораблем, летящим со скоростью 18 тысяч миль в час — оказалась настоящим испытанием. Сейчас, когда я снова твердо стою на земле, я понимаю, что это был невероятный опыт. Специализация — удел насекомых.

В разделе «навыки ручного труда» моей анкеты кандидата в астронавты я указал «столярное дело, черчение, плотницкое дело, ремонт небольших двигателей, электромонтаж, установка систем полива, тяжелые работы с цементом, сантехника и кладка кирпича». Во время собеседования я объяснил комиссии по отбору астронавтов, что некоторые из этих навыков у меня были на начальном уровне, но я мог ими пользоваться.

За исключением бетонных работ и кладки кирпича, все эти навыки оказались незаменимыми на «Мире». Экипаж включал двух космонавтов и меня, и мы были не просто далеко, а полностью отрезаны от планеты. Всякий раз, когда выходил из строя генератор кислорода — а это случалось часто — нам приходилось ремонтировать его, используя только инструменты и расходные материалы, имевшиеся на борту, а также нашу изобретательность. Компетентность решала все. Пригодились навыки, приобретенные ранее в жизни. Эта работа не заканчивалась никогда.

В разделе «Достижения» моей анкеты кандидата в астронавты я указал, что прочитал «Войну и мир» от корки до корки. Комиссия, проводившая собеседование, сочла эту запись забавной, поскольку она следовала за списком моих ученых степеней и военных наград. Я просто сказал им, что это длинная книга, и я дочитал ее до конца. Думаю, они поняли, что я имел в виду. Моя попытка проявить утонченность и юмор оказалась почти пророческой. В романе русские, основательно побитые Наполеоном и его войсками, были почти сокрушены и вынуждены отступить. Обе стороны страдали от суровой русской зимы. Русские выдержали, перешли в контратаку и в конце концов одержали победу, изгнав Наполеона из Москвы. Москва лежала в руинах; жизнь там уже никогда не стала прежней.

Моя выносливость и выносливость моих коллег-космонавтов были подвергнуты подобному испытанию. «Мир» оказался суровым местом, которое едва не сломило нас. Столкнувшись с поражением, а порой и с риском гибели, мы задействовали все свои резервы, преодолели трудности и работали сообща. В конце концов мы одержали победу. Этот опыт навсегда изменил мое отношение к жизни.

Теперь я читаю своим мальчикам перед сном более простые книги, в основном детские. Мне они нравятся. У всех них счастливый конец.

Джерри М. Линенджер

Саттонс Бэй

Мичиган

Май 1999 года

Часть первая. На Земле

1. Смотря вверх

Да, я всегда хотел быть астронавтом. Разве не каждый ребенок, выросший в эпоху космической гонки, мечтал об этом?

Конечно, как подросток, выросший в Восточном Детройте, я колебался в выборе профессии. В один день я хотел стать ковбоем, а на следующий — пожарным. В июле 1969 года я наслаждался семейным отдыхом в провинциальном парке Иппервош в Канаде, когда решил, что однажды стану астронавтом. Мне было четырнадцать лет.

Расположенный на восточном берегу озера Гурон, Иппервош представляет собой неожиданное сочетание семейного курорта и учебной базы канадской армии. Обычно мы разбивали палатки у озера, которое, как я помню, было холодным даже летом, но прозрачным, голубым и освежающим. Плавание, дрожь от холода и прятки в окопах — так я проводил дни в Иппервоше.

Однажды вечером, после ужина в кемпинге, мы с моим старшим братом Кеном вернулись на пляж. Наши животы были полны хот-догов и запеченных бобов. Мы плюхнулись на песчаную дюну и смотрели, как озеро Гурон поглощает последние лучи солнца. Выглянула луна.

«Разве это не удивительно? Два астронавта сейчас находятся там, наверху», — сказал Кен.

«Да. Совершенно невероятно», — ответил я, пораженный этой новостью.

Затем мы замолчали, погрузившись в свои глубокие мальчишеские размышления, представляя, каково это — быть там, на Луне. Я задавался вопросом, смотрят ли астронавты на нас, находящихся на берегу озера Гурон.

Я прервал молчание, предложив вернуться в кемпинг и найти телевизор. Прибыв в кемпинг, мы заметили, что двадцать или тридцать человек собрались вокруг стола для пикника, на котором один из более предприимчивых туристов поставил небольшой черно-белый экран. Он питался от шумного бензинового генератора.

Мы с Кенни протиснулись к передней части толпы, плюхнулись на песок и смотрели, как Нил Армстронг и Базз Олдрин водружают американский флаг в Море Спокойствия на поверхности Луны.

Хотя шум генератора заглушал голос Уолтера Кронкайта, мы могли видеть по его лицу, что он был в тот момент так же потрясен, как и мы. Больше того, у мистера Кронкайта, который для меня был «взрослым мужчиной», в глазах стояли слезы. Он был настолько переполнен эмоциями, что не мог произнести ни слова.

Даже в четырнадцать лет я понимал, что вижу нечто исключительное. Это было событие, которое заставило отдыхающих покинуть костры и отодвинуть пиво, чтобы стать его свидетелями. И именно в тот момент я решил, что когда-нибудь стану астронавтом. Как те астронавты, что прыгают по поверхности Луны. Я тоже хотел сделать что-то особенное.

2. Становясь астронавтом

Когда я вспоминаю решения, принятые после того вечера в Канаде, я не могу сказать, что они всегда были продиктованы единственной целью — стать астронавтом, но эта мечта всегда оставалась в глубине моего сознания.

Я поступил в Военно-морскую академию США отчасти потому, что знал, что большинство астронавтов были выпускниками Аннаполиса*. И, признаюсь, у этого выбора была еще и практическая причина. Мой брат и две старшие сестры поступили в колледж раньше меня. Папа, телефонный техник, с трудом набирал достаточно денег, чтобы оплатить их обучение, не говоря уже о том, чтобы отправить еще и меня. Еще один студент в семье мог стать финансово непосильным бременем. Поэтому, когда конгрессмен Люсьен Недзи предложил мне место в Аннаполисе, а папа и мама узнали, что им не придется платить за обучение и проживание (а ещё и о том, что я буду получать зарплату, пока буду там учиться), решение было уже практически принято. Я либо пойду в военно-морскую академию, либо пойду работать.

В первые дни я ненавидел «корабельную школу». Думаю, я бы ушел после первой недели, если бы мне не сделали настолько короткую стрижку, что в таком виде мне было слишком стыдно вернуться домой и показаться перед друзьями. Однако в течение нескольких месяцев я начал любить Аннаполис. В частности, я оценил высокий уровень обучения. Сейчас могу без стеснения признаться, что мне нравились занятия, но тогда я бы ни за что этого не сказал.

Мне нравились математика, естественные науки и инженерные курсы, а также нравилось осваивать что-то новое: управлять кораблем, точно стрелять, определять положение по звездам, ориентироваться в море. Я не считаю себя особо умным, но я «запредельно» любознателен, а любознательность — отличный мотиватор. Добавьте к этому немного самодисциплины, которую удалось развить под руководством нескольких первоклассных офицеров, и получается результат: я неплохо справлялся с учебой. Первый курс был завершён со сплошными А в табеле* и с минимумом замечаний. Теперь я был отобран вместе с девятнадцатью другими курсантами для обучения по новой программе — бионауке.

Мы прошли подготовительные медицинские занятия в дополнение к стандартным инженерным курсам, обязательным для обучения в Аннаполисе. Если кто-то из нас, изучавших эту специальность, поступал в медицинский институт, то после окончания академии военно-морской флот направлял нас сразу в этот институт.

Три года спустя, в июне 1977 года, заняв третье место в своем выпуске из более чем тысячи курсантов, я бросил в воздух свою фуражку, надел погоны мичмана и отправился в медицинскую школу Университета Уэйна в Детройте.

Теперь мое полное имя пишется следующим образом: Джерри Майкл Линенджер, доктор медицины, магистр медицинских наук, магистр общественного здравоохранения, доктор философии. После получения медицинского образования я получил две степени магистра и еще одну докторскую степень. После возвращения с «Мира» я получил три почетные докторские степени в области наук от трех разных университетов. Так что теперь я официально доктор, доктор, доктор, доктор, доктор Линенджер, но всё еще предпочитаю Джерри.

Когда кто-то подшучивает надо мной по поводу количества моих ученых степеней, я обычно отвечаю, что я учился довольно медленно — мне приходилось продолжать учебу, пока я не достиг нужного результата! Следующий комментарий обычно звучит примерно так: «Каждый уголок твоего мозга, наверное, полностью заполнен». Я отвечаю, что никогда не следует недооценивать мозг. В худшем случае всегда можно перезаписать то, что уже было в него заложено.

Любопытство всегда брало верх над мной. Это черта, которую я не могу контролировать. Нет, я не ботан. Я никогда не носил с собой логарифмическую линейку или калькулятор, хотя признаюсь, что регулярно ношу с собой портфель. На самом деле я больше похож на спортсмена. Как говорится в моей официальной биографии НАСА, я «люблю бегать марафоны, участвовать в триатлонах и соревнованиях по плаванию в океане, кататься на горных и беговых лыжах, заниматься подводным плаванием и ходить в походы». Я женат на красивой женщине, у нас трое замечательных мальчиков. Полагаю, моя изюминка в том, что я предпочитаю технические журналы телевидению и ненавижу сидеть на месте. Я не могу удержаться от того, чтобы пробовать новые виды деятельности, и получаю огромное удовольствие, втискивая в свою жизнь как можно больше проектов.

***

Несмотря на мое скептическое отношение к Аннаполису в первый год обучения, жизнь в морском флоте мне очень понравилась. Я путешествовал по всему миру. Я работал в различных областях с разными обязанностями. И несмотря на смену мест и должностей, моя карьера продвигалась вперед, и я получал повышения по службе.

Я прошел хирургическую интернатуру в Сан-Диего и получил подготовку по авиакосмической медицине в Пенсаколе, Флорида. Я прослужил два года в качестве летного врача в Куби-Пойнт в Республике Филиппины. Затем я работал медицинским советником трехзвездного адмирала* в Сан-Диего.

Адмирал Джим Сёрвис командовал авиацией ВМС США на территории размером с половину земного шара. В его сферу ответственности входили военно-морские операции в Тихом и Индийском океане. Перед ним стояла задача обеспечивать боеготовность авиабаз и авианосцев ВМС США. Выступая в качестве консультанта по медицинским делам, я давал ему рекомендации по врачебным вопросам, которые могли на эту боеготовность повлиять. Кроме того, я участвовал в непосредственной поддержке медицинской авиационной службы, в состав которых входили летные врачи на авианосцах, врачи-физиологи, обслуживающие декомпрессионные камеры, и лечащие врачи, дислоцированные на авиабазах ВМС в удаленных районах этого региона.

Адмирал Сёрвис был настоящим «своим» человеком. Он глубоко заботился о благополучии всего личного состава, в том числе и об их здоровье в долгосрочной перспективе. Поэтому адмирал поручил мне разработать и внедрить программы по укреплению здоровья для всех кораблей и морских авиабаз, находящихся под его командованием.

Мы с адмиралом внедрили всеобъемлющий комплекс программ здравоохранения. Они варьировались от просветительских курсов для моряков, посвященных угрозе СПИДа в восточноафриканских портах захода, до сокращения содержания жиров в рационе военно-морского флота. Мы исходили из следующего предположения: если значительно ослабить барьеры, мешающие вести здоровый образ жизни, большинство людей выберут именно его. Допустим, моряк решил ездить на службу на велосипеде, но после того, как его чуть не сбил проезжающий автомобиль, он и сам пересядет в машину. В рамках нашей программы на всех ремонтируемых или вновь строящихся дорогах на военно-морских авиабазах были проложены велосипедные дорожки. На кораблях появились тренажерные залы. Из жилых помещений были убраны автоматы по продаже пива, а в кают-компаниях и столовых появились стойки с салатами.

Мы не просто разместили стойку с салатами в центре столовой, но и перенесли зону с мороженым и десертами в менее заметные и, следовательно, менее искушающие места. По совету наблюдательного и смекалистого моряка, мы также перевели молодую девушку, которая ранее работала за прилавком с мороженым, на салат-бар. Этот моряк сообщил мне, что причина популярности мороженого на его базе крылась не в любви к этому продукту или же к различным добавкам как таковыми. Моряки часто посещали стойку с мороженым просто для того, чтобы пообщаться с одной особенно привлекательной продавщицей. После перемещения салатов и этой девушки потребление мороженого резко упало, и мы едва успевали удовлетворять спрос на зелень!

***

В процессе работы по продвижению здорового образа жизни я понял, что профилактические меры могут существенно повлиять на здоровье людей. Я подал заявку на прохождение внеслужебного обучения по профилактической медицине в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилле.

Флот дал мне два года на прохождение ординатуры по профилактической медицине. Для этого требовалось не только пройти общеклиническую подготовку, но и получить степень магистра в области охраны здоровья населения. Не желая терять время, я также смог незаметно пройти отбор в докторскую программу по эпидемиологии. После зачисления, поскольку я удовлетворял всем остальным требованиям, необходимым для получения сертификата по профилактической медицине, флот не стал возражать.

Я закончил все три программы — магистратуру, ординатуру по профилактической медицине и докторантуру по эпидемиологии — за два года. Позже администрация университета сообщила, что это был самый короткий срок в истории университета, за который студент получил одну только докторскую степень по эпидемиологии.

Как видите, я не люблю сидеть без дела. Когда я нахожу что-то, что стоит делать, я отдаю этому все свои силы. И когда я что-то начинаю, я довожу это до конца.

К лету 1989 года, в возрасте тридцати четырех лет, после двух великолепных сезонов баскетбольной команды Tarheel Университета Северной Каролины, я вернулся в Сан-Диего и работал в Центре медицинских исследований ВМС. Я возглавлял исследовательскую программу, которая изучала проблему травм мягких тканей у новобранцев военно-морского флота и морской пехоты, а также у бойцов спецназа «морских котиков» (SEAL).

Я жил на острове Коронадо, на противоположной стороне залива от центра Сан-Диего. В соответствии с тем, что я проповедовал, я решил вести еще более здоровый образ жизни, чем раньше.

На рассвете я тащил свой каяк по улице, надевал гидрокостюм и греб в течение сорока пяти минут через залив Сан-Диего до пристани Центра подготовки новобранцев ВМС у подножия полуострова Пойнт-Лома. Затем я садился на свой десятискоростной велосипед и в течение следующих тридцати минут ехал на работу по преимущественно холмистой местности. После душа я переодевался в свою форму цвета хаки, разогревал в микроволновке овсянку и приступал к рабочему дню. В тех редких случаях, когда я опаздывал на работу, я извинялся, честно признаваясь: «Сегодня утром была большая пробка: два эсминца и авианосец!»

В середине дня я пробегал несколько миль вниз до базы подводных лодок, плавал 45 минут в бассейне базы, а затем бежал обратно в гору. Обед состоял из банки тунца и риса быстрого приготовления — здорового блюда, сильный запах которого, скорее всего, сильно раздражал всех остальных обитателей здания. Вернувшись в офис, я ел, работая за компьютером. После работы мне оставалось только проехать на велосипеде, погрести на каяке и пройтись пешком, прежде чем поужинать. После ужина я ходил на вечерние занятия. Я учился в магистратуре по системному управлению в Университете Южной Калифорнии.

Выходные были более спокойными. Помимо выполнения домашних заданий и полетов на месте второго пилота военно-морского самолета, чтобы набрать необходимое количество летных часов для поддержания квалификации летного врача, я обычно участвовал в соревнованиях — триатлоне или заплывах в океане — вместе с некоторыми из моих друзей из команды SEAL.

SEAL — это элитная группа военно-морских сил, состоящая из физически очень подготовленных людей, обученных выполнять невозможное. Когда Соединенным Штатам нужно спасти сбитых за линией фронта американских пилотов или проникнуть в лагерь террористов, туда отправляют «котиков». Один из моих бывших соседей по комнате в Аннаполисе стал офицером SEAL. Даже не спрашивая меня, хочу ли я участвовать, он записывал меня на все соревнования, в которых планировали участвовать его люди.

Чтобы состязаться с бойцами спецназа мне нужно было отбросить свое эго. Я был уверен, что эти соревнования предоставят много возможностей для развития добродетели смирения. Поэтому я всегда испытывал особый трепет и, признаюсь, извращенное удовольствие, когда мне удавалось обогнать кого-то из спецназовцев в гонке. «Флотский врач обогнал тебя, "котик"», — добродушно поддразнивали члены команды тех, кто финишировал позади меня. Я не был достаточно хорошим спортсменом, чтобы побеждать в этих триатлонах с тысячей участников, но, к моему удивлению и удовлетворению, я показывал вполне приличные результаты. Обычно я мог рассчитывать на медаль или кубок за место в тройке лидеров в возрастной группе от 30 до 40 лет.

Эти соревнования преподали мне урок. Я понял, что люди могут быть мотивированы на то, чтобы идти на крайние меры и терпеть тяжелые лишения ради достижения цели. Для меня мотивацией продолжать изнурительные тренировки каждую неделю была символическая майка с логотипом соревнований. Часто дополнительно мотивировали на упорный труд подслушанные разговоры «морских котиков», удивлявшихся физической подготовке военного врача. Благодаря таким незначительным наградам на следующее утро я греб на каяке еще усерднее, бегал на километр больше или плавал, невзирая на ледяную воду Тихого океана.

***

Спустя месяц после начала моей работы в Центре медицинских исследований ВМС, в пятницу днем командир приказал всему личному составу собраться на пляже для традиционной для ВМС вечеринки «Приветствие и прощание». Новичков центра, в том числе и меня, представляли и приветствовали, а тех, кого мы заменяли, провожали. Также чествовали группу аспирантов по общественному здравоохранению из Университета штата Сан-Диего, которые в течение прошлого семестра прошли практику в исследовательском центре.

Я присоединился к игрокам в пляжный волейбол. Во время матча я заметил, что молодая женщина в мешковатой спортивной одежде и большой соломенной шляпе постоянно фотографирует происходящее. По мере того как игра продолжалась, я начал обращать на нее все больше внимания, потому что казалось, что она фотографирует не просто волейболистов в целом, а именно меня.

Она была брюнеткой с голубыми глазами и «ногами, доходящими до пола», как я бы выразился тогда. Я уже был склонен считать, что на самом деле я просто принял желаемое за действительное, и она вовсе не обращала на меня внимания. Но тут пришлось нырнуть головой вперед, чтобы отбить сильный удар у лицевой линии. Сплюнув грязь и слегка расстроившись — все-таки пропустил мяч — я поднял глаза и увидел перед собой камеру. Ещё два щелчка затвора раздались, стоило мне встать, чтобы стряхнуть песок с потного тела. Я посмотрел на неё, и она улыбнулась мне абсолютно очаровательной улыбкой, приподняла шляпу и вернулась к одеялу, где загорали студентки в бикини. К моему разочарованию, мешковатые спортивные штаны так и не были сняты.

Она ушла с пляжной вечеринки, не дав мне возможности завести разговор. Игра в волейбол закончилась. Пока я смывал с себя песок в океане, один из парней, который работал с ней, рассказал, что она была аспиранткой по имени Кэтрин Бартманн и что под всей этой мешковатой одеждой она выглядит очень хорошо. Ей было двадцать четыре года, она была умной, очень дружелюбной и, насколько он знал, не была ни с кем связана. «Определенно стоит побороться за нее», — такова была его оценка.

Обычно я был немного застенчивым в отношениях с девушками, но в этот раз я был дерзок и уверен в себе. Я позвонил ей, чтобы пригласить на свидание. Она засомневалась и сказала, что перезвонит мне. Я был ошеломлен. Разве она не отсняла по меньшей мере целую пленку фотографий со мной на пляже? Я настаивал, и в конце концов она согласилась на дружескую прогулку днем и катание на буги-борде* в Коронадо.

Позже я узнал, что да, она действительно снимала именно меня, но это была не ее камера. Другая аспирантка была в меня безумно влюблена и попросила Кэтрин сделать несколько незаметных фотографий. Она сказала Кэтрин, что я отличная партия, и описала меня как «неженатого военного лётного врача, который живет в Коронадо с несколькими парнями из команды "морских котиков". Он участвует в триатлонах и выигрывает, и ты должна увидеть его в форме!» Кэтрин ответила ей, что я не показался ей таким уж дружелюбным и выглядел слишком серьезным.

В конце концов она раскрыла мою более чуткую сторону, и мы полюбили друг друга. Через два года я отвез ее в место, где познакомились мои родители — небольшой курортный городок на берегу озера Мичиган под названием Согатук. Мы остановились в коттедже с родителями моего бывшего соседа по комнате в Аннаполисе, Марка Кларка. Его родители тоже познакомились во время отпуска в Согатуке. Я считал это место волшебным.

Обсудив свое тайное предложение с мистером Кларком, дедушкой для уже неисчислимого количества внуков, я рано утром покинул коттедж и отправился в город. Позже я позвонил в коттедж и попросил Кэтрин встретиться со мной в городе, в магазине инструментов Wilkin's. Я объяснил, что мистер Кларк послал меня туда за запчастью для водонагревателя и мне нужна его помощь.

Пять минут спустя Кэтрин и мистер Кларк прибыли в магазин. Меня там не было, но на стойке регистрации Кэтрин оставили записку и цветок, как сообщил ей администратор. В записке было написано: «Встретимся в Billy's Boat House».

У Билли была еще одна записка и цветок, но Джерри не было. В записке было написано: «Кэтрин. Ты знала, что...», а далее следовало: «Встретимся в кафе-мороженом «Round the Corner».

У Билли была еще одна записка и цветок, но Джерри не было. В записке было написано: «Кэтрин. Знала ли ты, что...», а далее следовало: «Встретимся в кафе-мороженом «Round the Corner».

Цветы и записки продолжались до тех пор, пока в ресторане Butler, где к новой записке прилагался бокал шампанского, они не прочитали, соединив все вместе: «Кэтрин, знала ли ты, что я люблю тебя и хочу провести с тобой остаток своей жизни? Выйдешь ли ты... встретиться в Chequers»*.

Кэтрин, как позже рассказал мне мистер Кларк, не тратила время на то, чтобы выпить шампанское, а сразу побежала в Chequers. Там, в фойе ресторана, лежал последний цветок в букете и были написаны последние два слова сообщения: «... за меня?».

Она ворвалась в ресторан, мы обнялись, и она заплакала. Сквозь слезы я услышал, как она сказала «да». Мы сели за ужин при свечах. Через несколько минут я увидел мистера Кларка, который, задыхаясь и пытаясь отдышаться, заглянул в ресторан, не в силах удержаться от того, чтобы узнать ответ. Он увидел, как мы обнимаемся и целуемся, улыбнулся и ушел.

В удивительно солнечный мартовский день в её родном Чикаго мы с Кэтрин поженились. Прислужницы алтаря считали свадьбу «очень классной» — я был одет в парадную белую форму как и некоторые из моих друзей-оруженосцев. Кэтрин была в белом длинном свадебном платье, облегающем талию и расширяющемся внизу до двух футов. Она была великолепна под своей фатой. Мне было трудно наклониться над кринолином и букетом тюльпанов и лилий, чтобы поцеловать невесту. Мы вышли из церкви под аркой из мечей, в окружении летящего риса и розовых воздушных шаров.

***

У «морских котиков» наблюдалась одна проблема. Во время начальной подготовки новобранцы массово выбывали из строя, но не из-за отсутствия мотивации или желания, а из-за переломов большеберцовой кости. Такие переломы у них случались в десять раз чаще, чем у какой-либо другой описанной в медицинской литературе группы пациентов. Ничего удивительно в этом факте не было. Большинство нормальных людей не носят телефонные столбы, не прыгают с пятиметровых стен с рюкзаками весом под 30 кг и не бегают по прибою ночью. Я собрал группу экспертов по спортивной медицине, чтобы изучить эту проблему.

В конце 1991 года, когда я работал над проектом «Морских котиков», я решил подать заявку на участие в программе подготовки астронавтов. На место в каждом новом наборе претендуют буквально тысячи кандидатов, поэтому я понимал, что мои шансы невелики, но если не попробовать, то у меня не будет никаких шансов. Я даже не сказал Кэтрин, что подал заявку.

Отбор проходил в два этапа. Моя заявка сначала поступила в комиссию по отбору астронавтов ВМС США, которая проверила всех потенциальных кандидатов из числа военно-морских сил, а затем отправила список из пятидесяти имен в НАСА. Предварительная комиссия по отбору астронавтов в Космическом центре Джонсона в Хьюстоне составила аналогичный список квалифицированных гражданских лиц. Затем список НАСА был объединен со списками, представленными вооруженными силами. Эти примерно двести заявлений были отправлены на рассмотрение комиссии по отбору астронавтов в полном составе. Затем комиссия пригласила половину этих кандидатов — по двадцать человек в течение пяти недель подряд — в Хьюстон. Я был одним из приглашенных.

После недели собеседований и медицинских обследований я почувствовал, что у меня есть хорошие шансы на отбор. Когда одноклассники из начальной школы, бывшие девушки, соседи по комнате в колледже, бывшие арендодатели и нынешние соседи начали звонить мне и рассказывать, что к ним приходил специальный агент правительства и задавал всевозможные вопросы обо мне, я понял, что НАСА проводит проверку моего прошлого. Это был хороший знак.

Когда мне позвонил по телефону председатель комиссии по отбору, а не кто-то из его административного персонала, я понял, что меня выбрали, еще до того, как он сказал: «Командер Линенджер, мы хотели бы, чтобы вы явились в Космический центр Джонсона для прохождения подготовки в качестве астронавта, если вы все еще заинтересованы в присоединении к новой группе кандидатов».

Прыгая от радости, я уронил трубку, а придя в себя, ответил мистеру Дональду Падди, что да, я по-прежнему заинтересован в том, чтобы стать астронавтом.

Почему выбрали именно меня? Трудно определить, почему выбирают одного человека, а не кого-то другого из тысячи кандидатов, многие из которых полностью соответствуют требованиям. Ведь мест в отделе астронавтов всего несколько. Помимо чистой удачи, которую я нисколько не сбрасываю со счетов в своем случае, я могу предположить, что есть некоторые факторы в моей заявке, благодаря которым она осталась на столе, в то время как другие были отклонены.

В состав отборочной комиссии входили ветераны-астронавты, высокопоставленные руководители НАСА и ученый, специализирующийся в той же области, что и кандидат, проходящий собеседование. Этот ученый мог быть специалистом в области астрофизики, материаловедения или, как в моем случае, в области биологических наук. Поскольку никто из кандидатов не имеет опыта выхода в открытый космос или запуска спутников, отборочная комиссия вынуждена учитывать жизненный опыт, который может быть полезен или, по крайней мере, даёт представление о потенциальных навыках будущего астронавта.

Я был «проверенным специалистом». Благодаря хорошим результатам я дважды был досрочно повышен в звании. Я руководил исследовательской программой стоимостью в миллион долларов и добился результатов. Кроме того, мои исследования стрессовых переломов у «морских котиков» имели отношение к космическим полетам. Деминерализация и размягчение костей у астронавтов, подвергающихся воздействию невесомости, — это задокументированное явление. Оно может стать препятствием для длительных миссий на другие планеты. Я разбирался в динамических процессах, происходящих в костях. Мои экспертные знания в этой области, вероятно, пошли мне на пользу.

Наличие разнообразного опыта и способность хорошо к нему адаптироваться — необходимые качества для астронавта. У меня отличное образование в нескольких очень разных областях. Я работал на множестве должностей в разных уголках мира. Я испытал все: от полетов на большой высоте на мощных тактических самолетах до водолазных погружений.

Я также был психологически устойчив, что доказал в стрессовых ситуациях. Я без проблем жил во многих изолированных местах службы и на борту кораблей в ограниченном пространстве. Я был единственным врачом в радиусе тысячи миль, когда жил на острове Диего-Гарсия посреди Индийского океана. Меня спускали с вертолетов на поврежденные рыболовецкие суда в Японском море для оказания помощи. Я участвовал в спасательных миссиях по поиску сбитых летчиков. Я собирал обломки и возглавлял расследование аварии истребителя F-14, который, совершая полёт на малой высоте в облачную погоду, столкнулся с горой. Профессионализм, самостоятельность и способность эффективно работать даже в самых ужасных условиях - эти качества укрепили мою кандидатуру. Полагаю, что они были сочтены подходящими и необходимыми для работы астронавтом.

И, наконец, я искренне хотел стать астронавтом. Я мечтал об этом с той ночи на берегу озера Гурон, когда по телевизору, работающему от генератора и установленному на столе для пикника, я смотрел, как астронавты устанавливают американский флаг на Луне. Отборочная комиссия могла быть уверена, что, если практически всю свою жизнь я стремился полететь в космос, то, вероятно, я не откажусь от участия в сложной и требовательной программе подготовки астронавтов.

***

Мой отец не смог бы отпраздновать мое назначение в отдел астронавтов вместе со мной.  Его уже не было на этом свете. Но я думал о нем в тот день, когда получил телефонный звонок из Космического центра Джонсона. Я молча поблагодарил его за все, что он для меня сделал.

Я подумал, что папа был бы горд своим сыном, мальчиком, которому он на протяжении многих лет подавал сотни мячей, мальчиком, за которого он болел на бейсбольных матчах и банкеты в честь которого он с гордостью посещал.

«Так ты хочешь стать астронавтом? Конечно, сынок... почему бы и нет?»

Я сделал это, папа.

Продолжение

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Часть 13

Сегодня оценки значимости чернобыльской аварии разнятся. Кто-то считает её одной из причин развала СССР. Действительно, ликвидация аварии обошлась экономике Советского союза в $300 млрд по достаточно скромным подсчётам. После аварии также было вложено много денег. Пострадало более миллиона человек, как задействованных в ликвидации и эвакуированных, так и продолжающих проживать на пострадавших территориях. Вред здоровью населения и сегодня трудно оценить. А работы по ликвидации аварии завершить удастся не скоро, не просто так Укрытие-2 рассчитано на сто лет.

Научный руководитель проекта РБМК Анатолий Александров после снятия с поста президента Академии наук СССР в октябре 1986 года сохранил звание академика и ещё два с лишним года возглавлял ИАЭ. В 1989 году его место занял Евгений Велихов. До конца жизни Александров придерживался версии о виновности персонала в аварии, о чём неоднократно говорил в интервью и в книгах.

Чернобыль — трагедия и моей жизни тоже. Я ощущаю это каждую секунду. Когда катастрофа произошла, и я узнал, что там натворили, чуть на тот свет не отправился. Потом решил немедленно уйти с поста президента Академии наук, даже обратился по этому поводу к М.С. Горбачеву. Коллеги останавливали меня, но я считал, что так надо. Мой долг, считал я, все силы положить на усовершенствование реактора<...>

Двенадцать раз эксперимент нарушал действующую инструкцию по эксплуатации АЭС! Одиннадцать часов АЭС работала с отключенной САОР! Можно сказать, что изъяны существуют в самой конструкции реактора. Однако причина аварии все-таки — непродуманный эксперимент, грубое нарушение инструкции эксплуатации АЭС. Реакторы такого типа стоят и на Ленинградской, и на Курской АЭС — всего пятнадцать штук. Почему же авария произошла в Чернобыле, а не в Ленинграде, например? Повторяю, недостатки у реактора есть. Он создавался академиком Доллежалем давно, с учетом знаний того времени. Сейчас эти недостатки уменьшены, компенсированы. Дело не в конструкции. Вы ведете машину, поворачиваете руль не в ту сторону — авария! Мотор виноват? Или конструктор машины? Каждый ответит: «Виноват неквалифицированный водитель».

Анатолий Александров. Предисловие к сборнику Н.Д.Тараканова “Две трагедии ХХ века”, 1992 год

Тело Анатолия Александрова по некоторым данным было найдено в его “Волге” в гараже 3 февраля 1994 года, за 10 дней до 91 дня рождения академика. По официальной версии он умер от остановки сердца. Учёный похоронен на Митинском кладбище. Там же похоронены сотрудники ЧАЭС и пожарные, умершие от переоблучения, полученного в ту ночь.

Главный конструктор проекта РБМК Николай Доллежаль после аварии ушёл на пенсию. В 1989 году вышли его мемуары “У истоков рукотворного мира (записки конструктора)”. После развала СССР подвергся допросам по делу конструкторов. На пенсии продолжал заботиться о делах НИКИЭТа, хотя уже и не совсем официально. Умер академик 20 ноября 2000 года на своей даче в Московской области. Ему был 101 год. Похоронен в Одинцовском районе Московской области. Доллежаль также обвинял персонал ЧАЭС в аварии.

Однако, какими бы высокочувствительными контрольно-предупредительными средствами автоматизации мы не располагали, вопрос о квалифицированности кадров остаётся одинм из главных в процессе развития атомной энергетики. Причём не только в отношении персонала, непосредственно обслуживающего реакторы, но и его руководящего состава.

Николай Доллежаль. У истоков рукотворного мира (записки конструктора)”. 1989 год.

Академик Валерий Легасов во время своего присутствия в Зоне (а он ездил туда несколько раз) получил лучевую болезнь 4 степени и целый ряд параллельных заболеваний, вызванных переоблучением. После доклада в Вене в августе 1986 года попал в опалу. По разным данным, причиной стал то ли тот факт, что он вызвался озвучить официальную версию аварии, которая подвергалась многочисленной критике, то ли разгласил в ходе доклада лишние данные. Он дважды был в списках на награждение званием Героя социалистического труда, однако так и не получил его. Среди коллег по воспоминаниям членов семьи, подвергался травле, отчего, на фоне проблем со здоровьем, испытывал проблемы и с душевным здоровьем. Так или иначе, 28 апреля 1988 года он должен был разгласить результат своих исследований причин чернобыльской аварии. Однако 27 апреля он был найден мёртвым в своей квартире при подозрительных обстоятельствах. На диктофоне, найденном рядом, часть записей была затёрта, однако многие сохранились. Учитывая, что при жизни Легасов занимался проблемами безопасности, возможно, что это могло стать причиной его смерти. В 1996 году президент РФ Борис Ельцин присвоил академику Валерию Легасову звание Героя России за «отвагу и героизм, проявленные во время ликвидации Чернобыльской аварии». Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

У меня в сейфе хранится запись телефонных разговоров операторов накануне произошедшей аварии. Мороз по коже дерет, когда их читаешь. Один спрашивает у другого: «Тут в программе написано, что нужно делать, а потом зачеркнуто многое, как же мне быть?» Второй немножко подумал: «А ты действуй по зачеркнутому!» Вот уровень подготовки таких серьезных документов: кто-то что-то зачеркивал, ни с кем не согласовывая, оператор мог правильно или неправильно толковать зачеркнутое, совершать произвольные действия — и это с атомным реактором! На станции во время аварии присутствовали представители Госатомэнергонадзора, но они были не в курсе проводимого эксперимента!

Стенограмма пяти магнитофонных кассет, надиктованных академиком Легасовым В.А., "Об аварии на Чернобыльской АЭС".

Виктор Брюханов не отсидел полный срок. С 1991 года он живёт в Киеве. Работал в государственном предприятии “Укринтерэнерго”, которое занимается экспортом электроэнергии.

Я не согласен ни с официальной точкой зрения, ни с тем, что пишут журналисты. На суде высказывались ведущие ученые, конструкторы, представители технической экспертизы прокуратуры. И все защищали честь своих мундиров. Все! Это нагромождение лжи и увело нас от поиска причин аварии. Напомню. На момент создания реактора РБМК-1000 его технологический уровень, возможно, был самым высоким в мире <...>

Что же касается системы защиты, уверен: она должна быть рассчитана на дурака. То есть, что бы ни сделал персонал неверного, техника не должна реагировать. Как японская бытовая техника: если мы на кнопку нажимаем ошибочно, она просто не включается, но не портится и не взрывается. Тем более реактор. У нас же как получилось: когда мы закончили все проверки, нажали кнопку «СТОП», он, вместо того чтобы остановиться, взорвался. Я не физик-ядерщик. Я теплоэнергетик. Попросту — завхоз. Поэтому лишь со своей колокольни могу предполагать: если бы система защиты реактора была нормально сконструирована, аварии бы не произошло.

Не хочу себя обелять. Нарушения со стороны персонала были, но они, будь все предусмотрено проектом, привели бы к выходу из строя блока, но не к катастрофе.

Виктор Брюханов. Интервью журналу “Профиль”.

Николай Фомин был тяжело больным человеком ещё до аварии. Он получил тяжёлую травму позвоночника в ДТП в 1985 году и до конца не восстановился. Незадолго до суда попытался совершить самоубийство. В 1988 году был переведён в Рыбинскую психоневрологическую лечебницу для заключенных. В 1990 году его признали невменяемым, так что он вышел из тюрьмы, попав в гражданскую лечебницу. После выздоровления до пенсии проработал на Калининской АЭС в городе Удомля Тверской области.

Анатолий Дятлов вышел на свободу спустя три года и 10 месяцев после приговора. Авария подорвала его здоровье, из московской больницы он вышел только в 1987 году. Ещё в тюрьме он начал бороться за восстановление честного имени сотрудников ЧАЭС. Написал несколько статей, давал интервью. В 2003 году свет увидела его книга воспоминаний “Чернобыль. Как это было”, в которой он продвигал свою точку зрения о невиновности персонала и доказывал, что ключевая причина аварии лежит в несовершенстве РБМК. Умер Дятлов 13 декабря 1995 года. Место захоронения неизвестно.

Аварийная защита, её материальная часть содержались в исправном состоянии. Электронная часть и органы воздействия на реактивность (стержни СУЗ) сработали согласно алгоритму и в полном объеме.

Получили взрыв реактора!..

Какие могут быть претензии к оперативному персоналу? В нормальном человеческом обществе – никаких. Аварийная защита по своему названию и назначению призвана заглушить реактор в аварийных ситуациях без каких-либо повреждений. О взрыве и не говорю. 26 апреля защита не заглушила реактор в стационарном состоянии.

Даже если бы мы и нарушали какие-то положения Регламента или инструкций ранее, то и это не дает никаких оснований для обвинения персонала во взрыве. Ведь тогда ничего не произошло.

Пусть мы нарушили (на самом деле – нет) Регламент, когда начали поднимать мощность после её «провала» и рисковали получить аварию, подобную той, что была на первом блоке Ленинградской АЭС в 1975 г. Ничего не было.

Пусть мы нарушили Регламент, выведя САОР, но при чем тут взрыв? Система аварийного охлаждения реактора от взрыва реактор ни в коей мере предохранить не могла, а после взрыва – бесполезна ввиду разрушения реактора.

Анатолий Дятлов. “Чернобыль. Как это было”.

Припять после эвакуации какое-то время ещё пытались отмыть, однако быстро стало понятно, что для жизни город останется непригодным. Тем не менее, целый ряд объектов инфраструктуры ещё использовался и до сих пор продолжает использоваться. Например, бассейн “Лазурный”, в котором плавали сотрудники станции. Он использовался до конца 90-х годов. До сих пор работает спецпрачечная, использующаяся персоналом Зоны.

В остальном, город полностью разграблен мародёрами. Также по Припяти разбросаны граффити, нарисованные как просто разными мутными людьми, так и профессиональными художниками. Некоторые из них конструируют и другие арт-объекты и акции, такие как недавнее зажигание вывесок в городе. Кроме них город посещают туристы. Но время и природа берут своё. Повсюду растёт зелень, деревья пробиваются прямо сквозь асфальт и плиты зданий.

Сами дома, не отапливаясь много лет, стремительно приходят в негодность, отчего рушатся. Во многие жилые дома не рекомендуется заходить уже сейчас, а в ближайшие годы разрушений будет только больше.

Реакторы РБМК-1000 в количестве 10 штук продолжают работу после крупной модернизации, пройденной после 1986 года. После аварии достройку новых блоков остановили везде, где велось строительство - 5 и 6 блоки ЧАЭС, 3 и 4 блоки Игналинской АЭС, 1 и 2 блоки Костромской АЭС (последние две станции работали и должны были работать на реакторах РБМК-1500), 5 и 6 блоки Курской АЭС и 4 блок Смоленской АЭС. Также в разные годы были остановлены оставшиеся три блока ЧАЭС (1991, 1996, 2000), оба блока ИАЭС (2004 и 2009). 21 декабря 2018 года был остановлен после 45 лет работы 1 энергоблок Ленинградской АЭС, самый первый реактор РБМК-1000. В марте 2018 года была пущена его замена - 1 энергоблок ЛАЭС-2 на реакторе ВВЭР-1200.

Список литературы и ссылки

Техника и наука

1. Доклад экспертов для МАГАТЭ по Чернобыльской аварии
2. Доклад международной консультативной группы по ядерной безопасности «Культура безопасности» (INSAG-4)
3. Доклад международной консультативной группы по ядерной безопасности «INSAG-7. Чернобыльская авария: дополнение к INSAG-1»
4. А.Боровой, Е.Велихов. К 25-летию аварии на Чернобыльской АЭС: работы Курчатовского института по ликвидации последствию аварии
5. А.Боровой, Е.Велихов. «Опыт Чернобыля» в четырёх частях: часть 1, часть 2, часть 3, часть 4
6. А.Живов. Радионуклидное загрязнение пресных водных объектов вследствие сбросов радиоактивных отходов и радиационных аварий
7. «Атлас современных и прогнозных аспектов последствий аварии на Чернобыльской АЭС на пострадавших территориях России и Беларуси»

Мемуары и интервью

1. А.Дятлов. «Чернобыль. Как это было»
2. Ю.Щербак. «Чернобыль»
3. С.Мирный. «Живая сила. Дневник ликвидатора» (см. здесь)
4. С.Паскевич, Д.Вишневский. «Чернобыль. Реальный мир» (см. здесь)
5. А.Боровой. «Мой Чернобыль»
6. Н.Доллежаль. «У истоков рукотворного мира (записки конструктора)»
7. В.Легасов. «Об аварии на Чернобыльской АЭС» (текст аудиозаписей)
8. Н.Карпан. «Чернобыль. Месть мирного атома»
9. С.Алексиевич. «Чернобыльская молитва (хроника будущего)»
10. С.Дроздов «Воздушная битва за Чернобыль». Статья из журнала «Авиация и время» в четырёх частях: часть 1, часть 2, часть 3 (нужно листать), часть 4
11. YouTube канал Telecon Doumentary (в частности, фильм Чернобыль 3828 и интервью в проекте ЧЕРНОБЫЛЬ. Документальный сериал "1986.04.26 P.S.")
12. YouTube канал 1986.04.26 Post Scriptum
13. А.Крысенок, В.Басов. «Дезактивация воды: как рождалась "Технология КПИ"»
14. А. Хиггинботтам. «Чернобыль. История катастрофы» - на момент завершения работы над этим текстом (конец 2018 года) эта книга вышла только на западе, на русском языке она вышла в 2023 году, поэтому в этом тексте и нет цитат из неё. Содержит немало интервью с участниками аварии и её ликвидации, а также с высшими руководителями страны. В ней, конечно, хватает личных политических взглядов автора, но в целом это наверное лучшее, что есть сейчас на русском языке по теме.

Прочие материалы

1. Сайт В.Дмитриева о причинах Чернобыльской аварии. Содержит большое количество документов, мемуаров и аналитики.
2. Группа Вконтакте «Чернобыль». Основной поставщик фотографий для цикла, а также огромное количество различных материалов, не вошедших в цикл. В разделе документы представлены книги, на которые я не смог дать адекватную ссылку.
3. А.Шигапов. «Чернобыль, Припять, далее нигде…». Автор ряда путеводителей делает своеобразный путеводитель по Зоне. К сожалению, ряд информации уже устарел, однако это касается лишь обеспечительных моментов поездок.
4. ЖЖ tnenergy. Здесь есть отдельные статьи об аварии на ЧАЭС (см. «Как взорвать РБМК»), а также об атомной энергии в целом.
5. Сайты «Союзчернобыль» и «Чернобыль, Припять, Зона отчуждения ЧАЭС». Содержат много любопытной информации.

Огромное спасибо, что дочитали это чудовище, в которое было вложено огромное количество времени и сил. Надеюсь, вам было интересно, впредь буду стараться радовать вас новыми текстами, по возможности буду уделять сравнимый объём проработке материалов (хотя и не могу обещать, к сожалению).

С уважением к читателям,

Старостин Александр

Подписывайтесь на мой канал В тени Солнца

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Взгляд из-за решётки

Как мы помним, в ИАЭ реальную причину аварии узнали очень быстро, примерно в течение двух недель, а о недостатках, которые и привели к аварии, знали тоже давно. Сотрудник Курчатовского института Волков поднимал вопрос до аварии, сразу после аварии, после чего был лишён доступа в институт, а затем даже написал лично Горбачёву. Горбачёв заслушал все известные версии аварии, а также получил доказательства того, что причиной аварии стала несовершенная конструкция реактора, а точнее - его системы управления и защиты. И всё же официально вина была возложена на персонал, сотрудники ЧАЭС были приговорены в 1987 году к разным тюремным срокам. Что было дальше?

В принципе, дальше ничего сверх важного и не было вплоть до 1990 года. Официальная версия стала главной, поэтому она и доминировала как в советских, так и и в заграничных СМИ.

А вот в 1990 году произошёл целый ряд важных событий. Во-первых, из тюрьмы вышел Дятлов. Ещё находясь в тюрьме, он старался выразить свою точку зрения на произошедшее в 1986 году. В частности, он через свою жену передал Щербаку письмо в ответ на интервью Трегуба и Казачкова, опубликованные в документальной повести “Чернобыль”, выпущенной в 1991 году.

Если исходить из тех инструкций, что были перед аварией, все действия персонала правильны. Их вины нет. Все, что делалось, было в пределах полномочий смены. Если бы это оговаривалось особой опасностью, тогда другое дело. Самой высшей властью обладал тогда на блоке Дятлов. Его авторитет и наше доверие… сыграли определенную роль. Леня Топтунов - молодой парень. Его жаль. Я думаю, что если бы сидел на его месте, у меня это просто бы не произошло. Хотя, может быть, я чего-то не знаю <…> Я сочувствую этим ребятам. Мне кажется, мы судим их не за ошибку, а за последствия. Дятлов же наказан больше за характер свой, чем за незнание. Он был очень самоуверен. Отличная память. Если бы не эта самоуверенность, он бы и программу не положил на свои плечи. Он был для нас самым большим авторитетом. Недосягаемый авторитет. Его слово было закон.

Юрий Трегуб. Цитируется по документальной повести Юрия Щербака “Чернобыль”.

Если совсем точно сформулировать, то персонал ЧАЭС стал жертвой как своих ошибок, так и недостаточно устойчивой работы реактора <...> Как бы я наказал виновников? Вина директора Брюханова не в аварии, а в действиях после аварии. Главный инженер Фомин - я убежден - во взрыве не виноват. Может быть, вину несет за послеаварийные действия. Вина Дятлова есть, хотя до сих пор неизвестно - давал он команду на подъем мощности или не давал. Но не 10 лет, по-моему, он заслужил меньше. Начальнику смены станции Рогожкину я бы дал больше. Он был на центральном щите, когда это случилось, - и даже побоялся прийти на ВЩУ-4. Знал, что там радиация. И полностью самоустранился от ликвидации последствий аварии.

Начальнику смены блока Саше Акимову - то есть самому себе - я бы дал лет восемь. И если бы это случилось на моей смене, я бы понимал, что это справедливо. Только, наверно, я бы вообще не жил. Даже если бы выжил, то не вынес бы таких моральных мук. Мне очень жаль Акимова. Ведь он наверняка понял свою ответственность за происшедшее. Через день, через два - но понял. Он очень мужественный человек, он умирал в муках, но прогонял от себя свою жену, потому что от него очень сильно "фонило"…

Игорь Казачков. Цитируется по документальной повести Юрия Щербака “Чернобыль”.

Вот что писал в ответ на это сам Дятлов:

Казачков вину каждого из нас, осужденных, определяет. Так вот, если из нас кто и имеет вину, так это Фомин. Во взрыве только его вина есть. Он знал (а также Лютов и Робов), что аварийная защита дефектная. Он утверждал акт о физпуске, и тогда, конечно, обсуждала комиссия дефект стержней. Но из-за незнания физики он серьезность этого оценить не смог. Лютов равнодушный человек, лодырь, да и физику не очень-то знал. Гобов мог оценить, но он безвольный человек. А комиссия?!

Говоря о причинах произошедшего, Дятлов снова говорил о несовершенстве конструкции реактора. Об этом уже говорили и Трегуб, и Казачков, однако именно замглавинженера станции максимально аргументированно и прямо говорил о недостатках реактора, о том, что сотрудники станции об этом не знали, так как конструкторы не довели до эксплуатантов эту информацию.

Но на этом судебном процессе должно быть выяснено, что реактор не соответствовал вполне конкретным пунктам основополагающих документов, имеющих силу закона по ядерной безопасности. А судить их можно и нужно именно за это. И тогда обвинения оперативного персонала рассыплются сами собой. Не зря же вся эта камарилья, признавая у реактора "недостатки, "особенности" (тут некуда деться!), делает вид, что таких документов: "Общие положения безопасности… ОПБ-82" и "Правила ядерной безопасности - ПБЯ-04-74" - не существует. Ведь если перевести эти "недостатки" и "особенности" реактора в конкретные пункты требований НОРМ, то окажется, что несколько тысяч человек оперативного персонала (это в первую очередь) преступно держались под ударом. Если оперативный персонал этого не знал, то наука обязана была знать! И принять необходимые меры! И напрасно В. Жильцов сетует на отсутствие в оное время мощных ЭВМ. После аварии выяснилось, что наука знала те моменты, дефекты, которые явились определяющими в возникновении аварии. А что не знала, то вполне узналось бы и без современных мощных машин <...>

Главный Конструктор РБМК-1000 академик Доллежаль Н. А. в записке Прокурору говорит, что реактор с 2% обогащением урана и без дополнительных поглотителей в зоне (а именно таким был реактор) НЕУПРАВЛЯЕМ. Не надо быть специалистом, чтобы понять негодность такого реактора к эксплуатации - слово "неуправляем" всем понятно.

Мнение Госпроматомнадзора

В 1991 году свет увидели два доклада советских экспертных групп об аварии на ЧАЭС. Первый - доклад Госкомитета СССР за безопасным ведением работ в промышленности и атомной энергетики (Госпроматомнадзор, ГПАН). Возглавил комиссию Николай Штейнберг, который с мая 1986 по февраль 1987 года работал главным инженером на ЧАЭС. Чем этот доклад важен? Он важен двумя моментами. Во-первых, комиссия Госпроматомнадзора содержит обширный список нарушений Общих положений по безопасности от 1973 года (ОПБ-73) и правил ядерной безопасности от 1974 года (ПБЯ-04-74). Постараюсь кратко своими словами расписать, в чём состояли эти нарушения.

• Ст. 3.1.6 ПБЯ-04-74. В техническом проекте второй очереди ЧАЭС отсутствовали: перечень отступлений реакторов второй очереди ЧАЭС, обоснование допустимости этих отступлений и согласование этих отступлений с Госатомэнергонадзором (тогда эта структура - одна из предтеч Госпроматомнадзора - входила в состав Минсредмаша). В результате “эксплуатационная документация, которой руководствовался в своих действиях персонал, не могла быть адекватной фактическим характеристикам реактора”
• Ст. 3.2. ПБЯ-04-74 (аналогичная статья 2.2.3 ОПБ-73). Разработчики реактора не просчитали, как поведёт себя паровой коэффициент реактивности (определение см. в ч.3) при мощности ниже 50% от номинальной (как мы помним, именно такая ситуация сложилась в ночь на 26 апреля). Они считали его только для мощности 50%+. При этом выяснилось, что в реальности ПКР становился положительным при большом выгорании топлива и сильном запаривании реактора. А это значило, что реактор в таких режимах имел тенденцию к саморазгону. Но это не было описано соответствующими документами, что является нарушением правил.
• Ст. 3.1.8 ПБЯ-04-74. Разработчики не предусмотрели сигнализации при достижении рядом параметров аварийных или угрожающих значений, в частности ОЗР, слишком низкое значение которого стало для прокурора поводом к обвинению на суде.
• Ст. 3.3.1 ПБЯ-04-74. Система управления и защиты (СУЗ) реактора РБМК-1000 не обеспечивала надёжный контроль мощности, управление и быстрое гашение реакции (18 секунд на полный ввод стержней в активную зону, причём на определённых режимах стержни ускоряют реактор), поддержание реактора в подкритичном состоянии. Отсюда вытекают нарушения ст. 3.3.5 (хотя бы одна система должна гарантированно заглушить реактор), ст. 3.3.21 (недостаточно быстрая аварийная защита (АЗ), ведь 18 секунд на ввод стержней - это слишком долго), ст. 3.3.26 (СУЗ не обеспечивала автоматически быстрого и надёжного гашения цепной реакции, если реактор достигнет аварийных значений мощности, реактивности, неисправности любых двух каналов защиты по этим параметрам, обесточивании СУЗ, при нажатии кнопки аварийной защиты.).
• Ст. 3.3.28 ПБЯ-04-74. АЗ РБМК-1000 не могла обеспечить полную защиту от создания локальных критических масс в огромном реакторе. Больше того, в определённых режимах она могла такую критмассу (то есть реактор в реакторе) создать.
• Ст. 3.3.29 ПБЯ-04-74. Согласно этой статье АЗ РБМК-1000 должна была бы продолжать работать, даже если любой сигнал, вызвавший её срабатывание, прекратился. В реальности она так реагировала только на сигнал о своём обесточивании.
• Помимо этих статей ПБЯ-04-74 РБМК-1000 не соответствовал аналогичным статьям ОПБ-73: 2.2.5, 2.2.6, 2.2.7, 2.2.8, 2.5.2, 2.5.8.

Это речь о тех нарушениях, которые способствовали аварии. Также есть и другие нарушения, способствовавшие катастрофическому масштабу аварии (отказ от защитной оболочки для реактора, которая бы сильно снизила количество радиоактивных веществ снаружи, в итоге таковой стал Саркофаг), а также совершенно вопиющий факт того, что многие разработки, которые должны были бы исправить вышеуказанные нарушения, вплоть до аварии на ЧАЭС остались в форме рекомендаций ИАЭ НИКИЭТу в 70-х! То есть мало того, что разработчики и научные руководители знали о проблемах, они ещё и не торопились их исправлять. В 1980 году НИКИЭТ выявил факторы, которые бы повлияли на безопасность третьей очереди ЧАЭС. В результате выяснилось вот что:

• увеличение количества проходящей через топливо воды ухудшает управляемость реактора;
• уменьшение оперативного запаса реактивности смещает значения всех коэффициентов реактивности, кроме температурного эффекта топлива, в положительную сторону (то есть попросту увеличивает риск саморазгона реактора);
• с ростом выгорания топлива происходит переход суммарного коэффициента реактивности при разогреве КМПЦ из отрицательной в положительную область (то есть чем больше израсходовано топлива, тем больше риск саморазгона реактора при росте температуры воды, проходящей через реактор).

вот, например, письмо об обнаружении положительного выбега реактивности при пуске Игналинской АЭС в 83 году. Это то самое несовершенство СУЗ.

В докладе комиссии Штейнберга приводится ещё ряд параметров, я выбрал лишь те, которые сыграли свою роль на ЧАЭС.

Ещё одним доказательством того, что разработчики понимали всю опасность реакторов, комиссия Штейнберга считает тот факт, что всего полтора месяца спустя появились решения ряда врождённых проблем РБМК, которые должны были бы в будущем предотвратить повторение Чернобыля.

Комиссия Штейнберга сочла такие требования излишними для версии о виновности персонала в аварии. Того же мнения придерживались и многие пострадавшие сотрудники ЧАЭС их тех, кто выжили. В частности, Дятлов.

Помимо обоснования критических недостатков РБМК-1000 комиссия Штейнберга также разъясняет, что сделал не так персонал.

Во-первых, комиссия считает, что отключение системы аварийного отключения реактора (САОР) днём 25 апреля хоть и являются нарушением, но

"возможность снижения масштаба аварии" из-за отключения САОР была не потеряна, а в принципе отсутствовала в конкретных условиях 26 апреля 1986 г.

Доклад Комиссии Госпроматомнадзора СССР. 1991 г. «О причинах и обстоятельствах аварии на 4 блоке чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 г.».

Во-вторых, работа на чрезмерно низком ОЗР утром 25 апреля также является нарушением, но не является начальным событием аварии. Почему не произошло заглушение реактора обсуждалось в прошлой части. Но вместе с тем, персонал обязан глушить реактор при ОЗР менее 15 стрежней, работа при ОЗР от 15 до 26 стержней допускалась с разрешения главинженера станции.

В-третьих, провал Топтуновым мощности в 0:28 предопределил дальнейшие события, однако считать его действия (то есть подъём мощности) нарушением однозначно нельзя в силу того, что регламент не пояснял однозначно, что в такой ситуации является однозначным нарушением.

В-четвёртых, работа на 200 МВт хоть и являлась отступлением от программы испытаний на выбег, но не была запрещена регламентом вследствие отсутствия минимальной границы мощности реактора.

В-пятых, персонал обвинялся в подключении дополнительной пары ГЦН. Эти обвинения комиссия сочла неправомерными, так как запрета на эти действия не было.

Как именно произошла авария по Штейнбергу?

Итак. К 00:28 26.04 на блоке сложилась такая ситуация. Топтунов при переходе с системы локального автоматического управления (ЛАР) переходит на автоматический регулятор общей мощности (АР). Вследствие ряда причин (неопытность Топтунова, уровень выгорания топлива и т.д.) произошло падение мощности реактора с 500 МВт (тепловых) до 0-30 МВт (данные разнятся). Дальше принимается решение поднять мощность реактора, чтобы всё-таки провести необходимые эксперименты. Однако из-за йодной ямы операторы вынимают слишком много стержней, критически снижая ОЗР, и поднимают мощность до 200 МВт. В результате реактор оказывается в нерегламентном состоянии, при котором АЗ более не могла исполнять свои функции. Иначе говоря, по версии Штейнберга, после 0:28 попытка заглушить реактор в сложившейся ситуации гарантированно приводила к взрыву.

К 1:22:30 мощность реактора составляла 200 МВт (тепл.), ОЗР - 8 стрежней РР. При этом вода недогрета до точки кипения всего на 3 градуса, а следовательно её очень легко перегреть, превратив в пар и резко снизив её способности к поглощению нейтронов и защите реактора от взрыва.

В 1:23:04 персонал принимает решение начать эксперимент. Турбогенератор-8 (ТГ) блокируется и начинает выбег, его 4 главных циркуляционных насоса (ГЦН) уменьшают производительность. Ещё 4 ГЦН, принадлежавшие другому генератору, понемногу производительность поднимали. В результате за следующие 35 секунд расход воды в активную зону снизился на 10-15%, это привело к соответствующему увеличению паросодержания в активной зоне.

В 1:23:40 Топтунов нажимает кнопку АЗ-5, которая должна затормозить цепную реакцию. Стержни отправляются вниз. В верхней части реактора начинает убывать нейтронный поток, так как сюда сразу вводятся поглотители. А вот внизу вытеснители, прицепленные к этим же стержням, выдавливают воду, в результате чего нейтронный поток, наоборот, возрастает, так как поглощать нейтроны пока что нечем (вода ушла, а поглотители ещё не пришли). Иначе говоря, в верхней части реактора скорость падает, в нижней растёт.

Сначала это приводит к небольшому снижению мощности, но потом в нижних двух метрах активной зоны происходит резкий разгон мощности, уходящий далеко за номинальную. За 5 секунд реактор разогнался в несколько десятков раз. Как следствие, разогреваются ТВЭЛы и вода, стремительно преодолевая пресловутые 3 градуса. Она превращается в пар, и дальше охлаждать топливо нечем.

В этот момент на пульт в БЩУ-4 выскакивают сигналы о резком росте целого ряда параметров, в частности АЗС (о превышении допустимых параметров скорости разгона реактора) и АЗМ (о превышении допустимой мощности), что свидетельствует об общем разгоне реактора.

Между тем, в активной зоне разрушаются 3-4 тепловыделяющих кассеты, разрывая топливные каналы, в результате чего срывает крышку реактора - схему Е. Это приводит к блокированию спуска стержней в активную зону. Из-за разгерметизации происходит паровой взрыв. Всё.

Проведение испытаний при первоначально запланированном уровне мощности 700 МВт(тепл.), возможно, не привело бы к аварии. Однако справедливость такой точки зрения должна быть подтверждена или опровергнута исследованиями, которые до сих пор не проведены.

Доклад Комиссии Госпроматомнадзора СССР. 1991 г. «О причинах и обстоятельствах аварии на 4 блоке чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 г.».

Отдельно комиссия Госпроматомнадзора снова пинает разработчиков реактора. Дело в том, что они не обосновали важность ОЗР как ключевого параметра в управлении реактором. Юридически такое обоснование превращало бы персонал в элемент “бортового компьютера”, что неправомерно. Но в то же время:

осознав всю опасность снижения ОЗР именно с точки зрения способности A3 к выполнению своих функций, разработчики надлежащим образом не проинформировали об этом эксплуатационный персонал, который, осознав проблему, мог бы и не принять на себя отведенную ему разработчиками функцию по защите реактора от разгона.

Доклад Комиссии Госпроматомнадзора СССР. 1991 г. «О причинах и обстоятельствах аварии на 4 блоке чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 г.».

Итак, подытожим изыскания комиссии Госпроматомнадзора.

1. РБМК-1000 на 26.04.1986 содержал как минимум 17 нарушений регламентов, ряд этих нарушений привёл к катастрофе.
2. Большая часть ранее предъявленных персоналу обвинений несостоятельна. Те же, которые состоятельны, не являлись причинами аварии или же не способствовали росту её масштабов.
3. Вместе с тем, не зная опасных свойств реактора по вине разработчиков либо же не обладая прямыми запретами, чётко прописанными в инструкциях, персонал допустил ряд действий, которые привели в итоге к катастрофе.

Последнее слово разработчиков

Второй доклад стал плодом работы группы экспертов целого ряда ведомств. Главой группы стал Армен Абагян, генеральный директор НПО “Энергия” (нет, это не то НПО “Энергия”, которое королёвское ОКБ-1, а другое ведомство, занимавшееся исследованием АЭС. В частности, упоминавшийся ВНИИАЭС, находящийся в Выхино, являлся его головным подразделением, а сейчас - его преемник). Вместе с ним в состав группы вошли Е.Велихов, тогда директор ИАЭ, директор НИКИЭТ Е.Адамов, директор ИБРАЭ Л.Большов, главный специалист госкомитета СССР по науке и технике Э.Чукардин и директор НТЦ ГПАН В.Петров. Нетрудно заметить, что это представители ключевых организаций, имевших отношение к созданию РБМК.

Петров что интересно, подписался также и под выводами комиссии Штейнберга, больше того, он был заместителем её председателя. Впрочем, в мае 91 года он свою подпись с доклада снял, объяснив это тем, что в докладе не рассмотрено концептуальное соответствие РБМК требованиям МАГАТЭ (доклад INSAG-3), недостаточно подробно освещены недостатки реактора, а также не оценены действия персонала.

Группа в докладе в основном сфокусировалась на моделировании процесса аварии (его проводили на трёх разных моделях за авторством ИАЭ, НИКИЭТ и ВНИИАЭС). Суть этого раздела направлена в первую очередь на специалистов, однако

не может остаться незамеченным тот факт, что ни одна из трех моделей не воспроизводит такого разгона реактора, когда к третьей секунде от момента срабатывания A3-5 появляются сигналы, превышающие аварийные уставки по мощности и по скорости ее нарастания.

Доклад рабочей группы экспертов СССР “Причины и обстоятельства аварии на 4 блоке Чернобыльской АЭС и меры по повышению безопасности АЭС с реакторами РБМК”

Дятлов, позднее, объяснит это несовершенством контролирующего оборудования, которое то ли не учли, то ли намеренно пренебрегли. По словам атомщика, следовало считать, что сигналы появляются не на третьей, а на четвёртой секунде.

Члены группы отметили (и, учитывая ведомства, которые представляю основные члены группы, это прогресс) ключевые недостатки реактора (хотя и назвали их особенностями, что у Дятлова вызвало, конечно, ярость):

• недостаточную автоматическую техническую защищенность реакторной установки от перевода ее в нерегламентное состояние;
• характер изменения парового коэффициента реактивности и эффект обезвоживания в зависимости от уменьшения плотности теплоносителя в активной зоне;
• недостаточное быстродействие аварийной защиты и возможность ввода положительной реактивности в условиях недопустимого снижения запаса реактивности.

В итоге в разговоре о причинах аварии делается соответствующий вывод:

Авария произошла в результате наложения следующих основных факторов: физических характеристик реактора, особенностей конструкции органов регулирования, вывода реактора в нерегламентное состояние.

Доклад рабочей группы экспертов СССР “Причины и обстоятельства аварии на 4 блоке Чернобыльской АЭС и меры по повышению безопасности АЭС с реакторами РБМК”

Ещё один разозливший Дятлова момент находится буквально перед процитированными выше положениями. Авторы доклада считали, что

характеристики реакторной установки вместе с системами обеспечения безопасности (защитными, локализующими, обеспечивающими) обеспечивали надежную и эффективную работу РБМК во всех регламентных режимах и безопасность для всего перечня проектных аварий в соответствии с утвержденной проектной документацией.

Доклад рабочей группы экспертов СССР “Причины и обстоятельства аварии на 4 блоке Чернобыльской АЭС и меры по повышению безопасности АЭС с реакторами РБМК”

Вместе с тем, как показала практика (и даже сами составители доклада!) это не так.

В то же время, эксперты рассказали о мерах, которые были применены после аварии для повышения безопасности РБМК. В их числе:

- уменьшение положительного парового коэффициента реактивности,

- повышение скоростной эффективности аварийной защиты,

- внедрение программ расчета оперативного запаса реактивности с цифровой индикацией его текущей величины на пульте оператора,

- предотвращение возможности отключения аварийных защит при работе реактора на мощности,

- исключение режимов, приводящих к снижению температурного запаса до кипения теплоносителя на входе в реактор.

Доклад рабочей группы экспертов СССР “Причины и обстоятельства аварии на 4 блоке Чернобыльской АЭС и меры по повышению безопасности АЭС с реакторами РБМК”

По первому пункту было проведено три меры.

1. Добавили 80-90 дополнительных поглотителей в активную зону,
2. Увеличили ОЗР до 43-48 стержней РР,
3. Реакторы перевели на топливо с обогащением 2.4% U235.

По второму пункту также осуществили три модернизации.

1. Изменили конструкцию стержней ручного управления, убирая воду из-под их нижних частей.
2. Уменьшили время полного введения стрежней в активную зону с 18 до 12 секунд.
3. Внедрили 24 стержня быстродействующей аварийной защиты (БАЗ), которые вводятся за 2.5 секунды, внося в активную зону значительную отрицательную реактивность (при этом, по словам Дятлова, эта защита была разработана ещё в 1973 году. Подтверждений мне найти не удалось).

Помимо этих пяти пунктов также провели доработки корпусов реакторов, чтобы значительно уменьшить вероятность катастрофических разрушений при аварии с разгерметизацией сразу нескольких топливных каналов (ещё одна родовая болезнь РБМК). Дело в том, что штатно реактор был рассчитан максимум на разрыв сразу двух каналов, не более. И хотя по расчётам предполагалось, что вероятность такой аварии мизерная (10 в -8 степени), было принято решение довести безопасное число разрывов до 9-10 каналов.

В целом, у Дятлова данный доклад вызвал негативную реакцию, в отличие от прошлого, хотя он и отметил, что создатели реактора уже не так однозначно перекладывают вину на персонал, отмечая проблемы реактора.

Но есть, есть сдвиг за пять лет. Выдавили-таки из себя, что авария произошла из-за физических характеристик реактора, особенностей конструкции органов регулирования, вывода реактора в нерегламентное состояние. Раньше эти люди признавали причиной только маловероятное сочетание нарушений инструкций и нерегламентное состояние.

Анатолий Дятлов

INSAG-7

В 1993 году свет увидел дополнение к докладу МАГАТЭ 1986 года INSAG-1. В новом документе, обозначенном как INSAG-7, оба доклада были приведены как приложения в полном объёме. И в целом новый документ основывается именно на них. INSAG-7 ставит своей задачей уточнение INSAG-1 в условиях новых данных, полученных МАГАТЭ в 1991 году.

Вместе с тем, учитывая положения обоих докладов (и в первую очередь документа ГПАНа), INSAG-7 вводит новые вводные. Он опирается на доклад INSAG-4, озаглавленный как “культура безопасности”.

Культура безопасности — это такой набор характеристик и особенностей деятельности организаций и поведения отдельных лиц, который устанавливает, что проблемам безопасности атомных станций, как обладающим высшим приоритетом, уделяется внимание, определяемое их значимостью <...> Культура безопасности включает два общих компонента: первый из них представляет собой необходимые рабочие условия в организации и относится к ответственности управляющей иерархии. Второй компонент представляет собой позицию персонала на всех уровнях, являющуюся реакцией на эти условия и вытекающую из них.

Культура безопасности. Доклад Международной консультативной группы по ядерной безопасности, 1991 год

INSAG-7 фактически ставит вопрос о несоблюдении основных положений представленного выше определения в СССР в целом и на ЧАЭС в частности.

Во-первых, по мнению группы, существовало несоблюдение культуры безопасности в управляющей иерархии. С точки зрения экспертов МАГАТЭ, сам факт допуска РБМК к массовой работе при наличии серьёзных недостатков на конструктивном уровне, а также недостаточное внимание, уделённое для их исправления разработчиками реактора, а также последующего обслуживания реакторов, свидетельствует о низкой культуре безопасности

во всех советских проектных, эксплуатирующих и регулирующих организациях атомной энергетики, существовавших в то время.

Чернобыльская авария: дополнение к INSAG-1 INSAG-7. Доклад Международной консультативной группы по ядерной безопасности. 1993 год

В МАГАТЭ подчеркнули, что разработчики и контролирующие органы фактически не поставили в известность сотрудников ЧАЭС об обстоятельствах аваии на ЛАЭС в 1975 году, но кроме того и сами не сделали достаточных выводов из них, что привело лишь к ограниченным изменениям конструкции или усовершенствованиям практики эксплуатации. Например, на момент аварии не было запрета на эксплуатацию РБМК на мощности ниже 700 МВт (тепл.), несмотря на то, что это утверждалось в 1986 году советскими экспертами.

Во-вторых, низкая культура безопасности присутствовала и на самой ЧАЭС.

ИНСАГ хотела бы сделать дополнительное замечание о том, что, хотя все это [ранее в докладе показывается, что ряд действий персонала (отключение САОР и блокировка ряда защит), считавшийся нарушением регламента, либо таковым не являлся, либо не мог привести к такой аварии - прим А.С.] может быть и так, следует отметить довольно легкомысленное отношение к блокировке защиты реактора как технологического регламента по эксплуатации, так и операторов; об этом свидетельствует продолжительность времени, в течение которого была отключена САОР, при работе реактора на половинной мощности.

Чернобыльская авария: дополнение к INSAG-1 INSAG-7. Доклад Международной консультативной группы по ядерной безопасности. 1993 год

Специалисты МАГАТЭ отдельно и специально несколько раз подчёркивают, что в целом INSAG-7 не отменяет и не изменяет выводы INSAG-1 за исключением того, что признаются серьёзные недостатки конструкции реактора. Вместе с тем, эксперты смотрят на причины аварии теперь с несколько более филосовской точки зрения, говоря, что исходной причиной аварии стали не действия персонала или недостатки реактора, а тот факт, что такой реактор был допущен к работе и массовому производству, руководство отрасли не довело информацию о всех проблемных местах до персонала, а сам персонал, не обладая этой информацией, совершал действия, могущие привести и в итоге приведшие к аварии.

Внесение дополнительной положительной реактивности в результате погружения полностью выведенных стержней СУЗ в ходе испытаний явилось, вероятно, решающим приведшим к аварии фактором. Этот последний эффект был результатом недоработки конструкции стержней, характер которого был обнаружен на Игналинской АЭС в 1983 году. Однако после обнаружения этого дефекта на Игналинской АЭС положение исправлено не было, никаких мер по компенсации принято не было и эксплуатирующим организациям впоследствии никакой информации не направлялось <...>

Некоторые действия персонала, которые в INSAG-1 были классифицированы как нарушения правил, фактически не являлись нарушениями. И все же ИНСАГ по-прежнему придерживается мнения о том, что критические действия персонала были в основном ошибочными. Как указывается в INSAG-1, человеческий фактор следует по-прежнему считать основным элементом среди причин аварии. Низкое качество регламентов и инструкций по эксплуатации и их противоречивый характер явились тяжелым бременем для эксплуатационного персонала, включая Главного инженера. Следует также отметить, что тип и количество контрольно-измерительной аппаратуры, а также компоновка пультовой затрудняли обнаружение небезопасных состояний реактора. Тем не менее правила эксплуатации были нарушены, и стержни СУЗ были установлены так, что это поставило бы под угрозу аварийную защиту реактора даже в случае, если бы конструкция стержней не была ошибочной по причине упомянутого выше эффекта положительного выбега реактивности при аварийном останове реактора. Наибольшего осуждения заслуживает то, что неутвержденные изменения в программу испытаний были сразу же преднамеренно внесены на месте, хотя было известно, что установка находится совсем не в том состоянии, в котором она должна была находиться при проведении испытаний.

Чернобыльская авария: дополнение к INSAG-1 INSAG-7. Доклад Международной консультативной группы по ядерной безопасности. 1993 год

Следующая часть

Подписывайтесь на мой канал В тени Солнца