Гений и з̶а̶н̶у̶д̶с̶т̶в̶о̶ злодейство
Кто из нас мог бы считать себя меньшим грешником? Мы оказались мягкими и податливыми, как глина, и замешательство слепило из нас шедевр.
В 1992 году Донна Тартт выпустила свою знаменитую «Тайную историю», запустив тем самым тот гигантский и беспощадный маховик занудства под названием «Dark Academia», наводнивший книжные полки наших магазинов потоком всевозможных поделок про скучающих парней и девчонок в дорогих академических блейзерах, которым нравится без причины страдать херней и совместно предаваться греху всевозможным философским дилеммам, а также разным видам психологической и не только зависимости.
В 2017 году этот движ поддержала и М. Л. Рио, написав некий оммаж на «Тайную историю» Тартт, но про других долбоебов но про студентов театрального вуза, играющих во время всего обучения ТОЛЬКО пьесы Шекспира.
Действующие лица
- Ричард (Тиран): Тиран на минималках, чей единственный характерный штрих — быть огромным и злым. Обладатель накаченной «фигуры из бетона» и баса, подавляющего все живое. Его агрессия выглядит не как величественная угроза, а как симптом недиагностированного расстройства управления гневом.
- Джеймс (Герой): Самый талантливый. Самый красивый. «Диснеевский принц» во плоти. Любимец всех местных девушек
(да и мальчиков, чего уж греха таить), а также преподавателей. Он настолько безупречен, что хочется блевать. Его трагический «героизм» — это привычка стоять в правильном свете, пока его завышенное эго медленно душит окружающих. - Александр (Злодей): Живописное клише «порочного артиста», созданное для иллюстрации всех главных человеских пороков:
мужеложец, прожженый циник, алкоголик, наркоман с вечной фляжкой виски и косяком в зубах. Человек, перепутавший моральную & физическую депривацию с харизмой. - Оливер (Массовка): Профессиональный заполнитель пустот. Его главная суперсила — быть максимально невыразительным, чтобы на его фоне остальные «звезды» светили ярче. Ну и в антракте сбегать и прнести всем кофе. Массовка, перепутавшая тюремный срок с долгожданной ролью первой скрипки.
- Мередит (Соблазнительница): Роскошная, уверенная в своем теле девица, не обремененная высокой социальной отвественностью. В радиусе своего воздействия поднимает все, что может стоять, одним только отточенным взмахом профессионально тренированных ресниц. Эпицентр сексуального притяжения (и заодно жестких гендерных клише самого автора). Девушка Ричарда.
- Рен (Инженю): Хрупкая, чувствительная нимфа с мягкими локанами и такими же бесхарактерными чертами. Кузина Ричарда.
- Филиппа (Травести): Высокая, умная, острая на язык, но как-то без огонька. Типичное клише «лучшей подруги». Из-за своей андрогинности в труппе вынуждена часто брать мужские роли.
АКТ 1. Живописная эстетика герметичного заповедника
Добро пожаловать в Академию Деллехер.
Очаровательное местечко, где каждый день тебя могут проткнуть либо бутафорской шпагой, либо чьим-нибудь членом (второе, правда, встречается чаще), а здравый смысл считается чем-то очень вульгарным и глубоко бездуховным антихудожественным.
Семерка четверокурсников, этих псевдоинтеллектуальных взрослых, решивших навсегда остаться в детской песочнице сцены, живет в условиях такой «театральной герметичности», что внешний мир для них — лишь плохо освещенные кулисы. М. Л. Рио воздвигает декорации «Замка» (который на деле является бывшим домиком садовника, что само по себе — едкая метафора их раздутого самомнения), где камины горят в сентябрьскую жару, а дорогие синие блейзеры с гербом и претенциозным девизом «Aculei sunt aceri, simul astra» заменяют собственную личность.
Стратегическая важность этой изоляции очевидна: в любой другой реальности этих людей давно бы отправили к специальную больницу, или, как минимум, заставили бы заняться чем-то более полезным, чем измерение уровня гомосексуальности в пьесах Шекспира.
Тезис-посыл автора здесь до невозможности прост: попытка превратить свою жизнь в имитацию искусства превращает потенциальный триллер в до невозможности затянутую комедию положений. Трагедия здесь не в смерти персонажей, а в том, что не один из них не способен заказать себе пиццу, не вооружившись репликой из Первого фолио. Эстетика «прекрасного упадка» здесь не просто доминирует — она пожирает логику, оставляя читателя наблюдать за тем, как группа инфантильных четверокурсников путает сценический грим с реальной уголовной ответственностью.
Мы всегда были окружены словами и поэзией: все яростные страсти мира были заключены в кожу и пергамент. Вот на что я отчасти возлагаю вину за произошедшее. Наши собственные интриги и ошибки по сравнению с этим казались незначительными.
АКТ 2. Омерзительная семерка, или Немного о персонажах
Автор распределяет роли в этой труппе с изяществом мясника: вот вам главый герой, вот злодей, вот вам главная шлюха соблазнительница. Беда только в том, что за пределами своих амплуа персонажи представляют собой вакуум, живописно задрапированный шекспировскими цитатами. Педагогика Гвендолин — «разбить их, чтобы увидеть, из чего они сделаны» — лишь доказывает, что внутри у них абсолютная, беспросветная, бесконечная, безличная пустота.
Я могу понять, почему Оливер Маркс был выбран рассказчиком и главным героем этой истории. Автор слишком умен, чтобы идти по избитому клише харизматичного, моментально притягивающего читательский интерес персонажа. Нет, она взяла самого бесхребетного, самого непривлекательного героя с непонятной моралью «наименее тщеславного и самого симпатичного» по словам Джеймса студента и поставила его в центр развертыающихся вокруг него постельной Санта-Барбары своей театральной труппы. Все это выглядит примерно как будто бы карлик вышел на дорогу во время урагана, прикрываясь в виде своего рыцарского щита дешевым китайским зонтиком.
Он настолько себя не уважает, что на полном серьезе позволяет обращаться к себе к себе то как к прислуге, то официанту на полставки.
Она вручила мне почти пустой стаканчик.
– Не принесешь мне чего-нибудь выпить?
– А это поможет?
– Не повредит.
Она первой спрыгнула со стола, ее ладонь упала уже с моего колена.
Но наверняка мои одногруппники надеялись на то, что к их приходу Замок будет сиять чистотой. Поэтому я взглянул на каминные часы, чтобы понять, сколько времени у меня есть до нашего второго «Лира», после чего вытащил из-под кухонной раковины ведра, губки и чистящие средства.
Я несколько часов провел на четвереньках, голова кружилась от запаха хлорки, руки саднило. Мне казалось, что уже много лет в Замке не убирались как следует, и я набросился на грязь, осевшую в щелях между половицами, одержимый мыслью, что смогу отмыть ее, окрестить Замок заново, очистить его от грехов и обновить.
Джеймс ака «диснеевский принц» на его фоне даже еще более бесхребетный, но зато со смазливой мордашкой. Из-за чего его хочет не только Оливер, но даже Мередит, но тот никогда даже не бросил взгляда в ее сторону — не потому что боится Ричарда — а потому его, как латентного гея, раздражают ее вульгарно вызывающее буфера в обтягивающей кофточке.
Каким-то биологическим, непреодолимым образом нас привлекала Мередит – всех, кроме Джеймса. Он не только оставался невосприимчив к ней, но и находил ее откровенную сексуальную привлекательность отталкивающей.
Поэтому трахать Мередит, когда той холодно одной в постели, приходится, как обычно, професиональному заполнителю пустот. Мне даже не было интересно открывать оригинал и проверять сколько именно гейских сцен между Оливером и Джемсом вырезали из этой книги при переводе (а вырезают при переводе наши горе-переводчики немало, даже в книгах очень далеких от ЛГБТ тематики).
Теплая сонная тяжесть Джеймса рядом со мной казалась естественной, удобной, comme il faut[65]. Я продолжал лежать в той же позе, гадая, чего все-таки жду, и постепенно провалился в забытье.
– Ты, хм… хочешь спать сегодня одна? – спросил я в отчаянии.
– Не знаю, – ответила она с резким саркастическим смехом. – Хочешь спать со мной или предпочтешь Джеймса?
Я отвел взгляд, надеясь скрыть румянец ярости, вспыхнувший на щеках. Когда я вновь посмотрел на нее, она качала головой, ухмыляясь уголком рта, то ли с жалостью, то ли с презрением. Она не стала дожидаться ответа: просто повернулась и стала подниматься по лестнице. Я смотрел ей вслед, мои шестеренки бешено крутились, выдавая десятки неадекватных ответов, пока она не ушла и не стало слишком поздно даже для того, чтобы просто окликнуть ее по имени.
Я задержался у подножия лестницы, раздумывая о том, что делать. Может, ворваться к ней в комнату, прижать к стене и целовать до тех пор, пока она не задохнется собственными резкими словами, или пойти в Башню и попытаться выспаться. Я был слишком труслив для первого и слишком взвинчен для второго. Не в силах принять решение, я потянулся за пальто.
Вот именно этими двумя строчками можно суммировать АБСОЛЮТНО ВСЕ, что делает в этом сюжете «главный герой».
В принципе, данная книга иделально подходит для Пункта № 12 о гаматрии, поскольку каждый из этих семи героев обдладает своим трагическим изъяном, вытекающим из егосценического амплуа:
- Ричард: Гордыня и неспособность признать утрату власти.
- Джеймс: Избыточная эмоциональная глубина, граничащая с постоянным нервным срывом.
- Александр: Принятие своей порочности как единственного способа связи с окружающим миром.
- Мередит: Страх быть оцененной только за внешность и большие буфера.
- Рен: Чувствительность, лишающая воли; роль «вечного ребенка».
- Филиппа: Универсальность, граничащая с потерей собственного лица.
- Оливер: Полная абсолютная бесхребетность, ошибочно принимаемая за жертвенность.
– По-моему, ты слишком усложняешь, – встрял Ричард. – У «Цезаря» и «Макбета» одинаковый расклад. Трагический герой: Цезарь. Трагический злодей: Кассий. Нечто среднее: Брут. – На его губах заиграла слабая, почти ленивая улыбка. – Наверное, его можно приравнять к Банко.
– Погоди, – начал я. – Что делает Банко…
Но Джеймс с выражением крайнего негодования на лице прервал меня.
– Ты считаешь, что Цезарь трагический герой?
– Очевидно, – фыркнул Ричард. – Кто еще?
– Хм, да. – Филиппа ткнула пальцем в Джеймса. – Брут.
– Антоний ясно это показывает в пятой сцене пятого акта, – добавил Александр. – Там твоя реплика, Оливер. Что он говорит?
– «То римлянин был – благородней всех. Все заговорщики… – Апчхи! – …за исключением Его, так поступили, как он сам, Из ненависти к Цезарю; один Он, повинуясь чести и любви К общественному благу, к ним пристал»[24].
Александр пожал плечами и добавил:
– Вот оно.
– Нет, – Ричард покачал головой. – Брут не может быть трагическим героем.
Джеймс смотрел ошарашенно.
– Почему?
Ричард едва не расхохотался.
– Ведь у него по крайней мере четырнадцать трагических пороков! Предполагается, что у героя должен быть всего один.
АКТ 3. Чапаев и пустота Шекспир и тошнота
Все это еще более усугубляется фирменным «особым методом Гвендолин», которая нарочно пытается вытащить наружу все уязвимости своих студентов, превращая безупречный метр елизаветинской драмы в скучный обмен напыщенными репликами. Даже оригинальные пьесы Шекспира не выглядят такими душными.
Афористическая перегруженность романа граничит с патологией. Постоянное цитирование Шекспира уже псоле пятой главы видится уже не признаком ума, а скорее симптом коллективного психоза. Герои используют Шекспира как щит, чтобы не решать реальные проблемы. Особенно комично это выглядит в сценах репетиций. Когда Ричард прерывает Брута и Кассия, он делает это не из любви к искусству, а как капризный ребенок, которому недодали экранного времени. «Индекс претенциозности» текста зашкаливает: вместо того чтобы обсудить нарастающее напряжение, герои постоянно швыряются напыщенными строфами о чести.
То же самое происходит, когда Оливер вдруг узнает, что Джеймс, оказывается, тайком от него трахал Рен.
– «Скажи, кого ты любишь?» – спросил я, опустив руки ему на плечи, ища в его глазах проблеск ответного искреннего чувства.
– «Ты хочешь, чтоб заплакал я?» – Джеймс.
– «Зачем? Скажи серьезно, просто». – Я.
– «Так потребуй, Чтоб написал отчаянно больной Серьезно завещанье! Кто ж ответит Охотно на совет такой и встретит Его с улыбкою! Но, впрочем, я Скажу тебе серьезно, что люблю Я женщину». – Джеймс.
На мгновение я забыл свой текст. Мы смотрели друг на друга, а толпа вокруг нас растворилась в неясных тенях, превратившись в манекены в маскарадных костюмах. Вздрогнув, я вспомнил реплику, произнес ее и выслушал ответ Джеймса так, будто никогда раньше не слышал этих слов. Мы беседовали, стоя друг к другу почти вплотную, публика была забыта и не имела отношения к делу. Он оплакивал решение Розалины остаться в стороне, несмотря на его любовь, и надежда все росла и росла у меня в груди.
– «Забудь ее! Совет послушай друга». – Я.
Не случайно, что чаще всего, если ориентироваться по поиску, в этом тексте проскальзывает слово «тошнота».
провел рукой по лицу, чувствуя тошноту.
– Проклятье, – тихо сказал я и сглотнул.
Я собрал вещи, закинул сумку на плечо и вышел в коридор. Я злился на себя и на Мередит. Когда я вернулся в Замок, то задержался у ее двери.
Какая-то стихотворная строчка блуждала у меня в голове.
«Мне чудилось, что кто-то закричал: “Не спи, не спи!”»[39]
Я почувствовал ее ладонь на внутренней стороне бедра.
– Не сегодня.
– Хорошо, если ты уверена.
– Уверена, – подтвердила она. – Может, попробуем повеселиться?
Боль перешла в тошнотворное печальное чувство и комом опустилась в желудок.
– Конечно, – сказал я и указал на уголок своего глаза. – Ты хочешь?..
Она кивнула.
– Да. Дай мне прийти в себя, а затем я тебя найду. Ладно?
– О’кей.
Меня тоже преследовало это чувство на протяжении большей части этой книги.
АКТ 4. Эффект Даннинга-Крюгера, или Где логика окончательно теряет свои берега
Роман начинается с Пролога, который происходит десять лет спустя. Встреча Оливера с детективом Колборном пропитана НАСТОЛЬКО густым пафосом, что его буквально можно резать ножом. Но решение главного героя сесть в тюрьму за другого человека выглядит не как благородство, а как последняя отчаянная попытка «массовки» наконец-то получить главную роль в «Великой Трагедии».
Сделка с Колборном высмеивает саму суть их существования. Оливер утверждает, что секреты «тяжелы как свинец», но на деле они тяжелы лишь потому, что он сам решил возвести бытовую поножовщину в шекспировский канон. Он гниет в камере десять лет не ради спасения друга, а ради того, чтобы впервые в жизни почувствовать себя сопричастным к чему-то более значительному, чем прибирать за другими. Это не жертвенность, это литературная мастурбация, растянута на сотни страниц.
Кульминация этого безумия — ноябрьская постановка «Макбета» на пляже. Здесь «здоровая конкуренция» окончательно превращается в уголовщину под звуки театрального грома. Логика автора в этой сцене тонет быстрее Джеймса. Сначала Оливер проходит через «языческое крещение» — Джеймс выливает на него пять литров бутафорской крови, пахнущей сладкой гнилью. В этом гриме Оливер идет пугать друзей, пока на пляже разыгрывается настоящий акт насилия. Сцена драки в воде — апофеоз абсурда. Ричард топит Джеймса, а остальные «гении» (Мередит, Филиппа, Александр) сначала наблюдают за этим как за «удачной импровизацией». И только когда Джеймс начинает уже уходить под воду, труппа НАКОНЕЦ-ТО РЕШАЕТ, что, наверное, пора бы уже выйти из образа. Весь этот эпизод — логический крах сюжета. Семь «знатоков человеческой души» не смогли предотвратить банальную пьяную драку, потому что были слишком заняты эстетикой момента? Это не преданность высокому искусству, это коллективная деменция, в которой красота момента важнее реального кислорода.
АКТ 5. Искусство требует жертв, но желательно — не читателя
Минуло две недели, прежде чем произошло хоть что-то интересное. После занятия с Фредериком – во время которого тонкая грань между «гомосоциальным» и гомосексуальным в прогоне «сцены в палатке» заставляла нас балансировать между весельем и смущением – мы спустились по лестнице плотной группой, жалуясь на голод.
Наступил полдень. Трапезная – ее иногда называли Крысиной Фабрикой, хотя с момента открытия училища качество еды значительно улучшилось, – была переполнена.
Если честно, я очень устала от этой книги.
Я читала ее понемногу почти целый месяц (именно из-за вездесущей тошноты). Книга мне показалась невероятно многостраничной для, по сути, одного, затянутого до невероятных размеров, флэшбека. Единственным полуинтересным поворотом сюжетадля меня стало ожидаемо неожиданное раскрытие Джеймса, который оказался все-таки не так прост, как казался.
В общем и целом, «Если бы мы были злодеями» — это гипертрофированная ода Pinterest эстетике «Dark Academia», где персонажи настолько увлечены игрой, что забыли быть людьми. Для любителей атмосферы «старых книг» эта история может стать атмосферным эстетическим путешествием, но для тех, кто ценит логику в сюжете и правдоподобности персонажей, книга станет испытанием на выносливость. Если вы хотите почитать про настоящие «губительные амбиции», лучше перечитайте Шекспира. Там мотивация персонажей хотя бы понятна, а кровь не пахнет бутафорским сиропом. Здесь же даже тишина звучит как пародийная декламация.
Название: «Если бы мы были злодеями» М. Л. Рио
Цитата: Нас – семеро, но ведь есть еще деревья, небо, озеро, луна и, конечно, Шекспир. Он жил с нами, как восьмой сосед по дому, старший, мудрый невидимый друг, который только что вышел из комнаты. «Поэзия – посланница небес, В ней власть и мощь»