Глава 23

В конец

[Если жизнь состоит из череды испытаний, то мои испытания наверняка выстроились, как костяшки домино.]

Сун Байлао добрался из центра города всего за полчаса. Его машина подъехала прямо к главным воротам, и скрип тормозов был так громок, что его было слышно даже наверху.

Запыхавшись, он вбежал в мою комнату и сразу же выпалил:

— Где это?

Я поспешно вытащил флешку и протянул ему:

— Вот она.

Он так торопился, но, когда дело дошло до того, чтобы взять предмет, вдруг стал осторожен: медленно потянулся, медленно сжал руку.

— Ты смотрел? — спросил он меня.

Его вопрос заставил меня почувствовать себя неловко. Я втянул шею и ответил:

— Только самую малость в начале… На посылке не было имени получателя, я поначалу подумал, что она для меня…

Сун Байлао огляделся в моей комнате, заметил на кровати мой ноутбук, быстрыми шагами подошёл к нему и вставил флешку в компьютер.

— Выйди.

Он управлял моим компьютером, занимал мою комнату, а меня выпроваживал, как собаку. С высокомерием, игнорируя других. Он и не подозревал, что всеми этими мелкими деталями так похож на Ло Цинхэ, хотя он ни за что в этом не признается.

Возможно, заметив, что я не двигаюсь, он поднял голову и указательным пальцем махнул в сторону балкона:

— Иди и оставайся там.

Учитывая, что содержание видео было личным, моё присутствие действительно было неуместным, и в итоге я всё же вышел на балкон.

Погода понемногу становилась жарче, и даже в горах появилось лёгкое ощущение зноя.

Подперев подбородок рукой и опершись локтями на перила, я смотрел на бескрайнюю зелень далёкого неба, и мысли невольно возвращались к только что увиденному видео, к словам Ся Цяо.

«Наконец-то освободился…»

У меня не было феромонов, и я не знал, каково это — быть по-настоящему помеченным, но, говорят, это удивительное чувство, когда и тело, и душа обретают пристанище, а утраченная часть себя становится цельной.

Феромоны, которыми обмениваются партнеры, обладают неким волшебным химическим действием, заставляя их испытывать друг к другу неконтролируемую любовь и страсть. Поэтому даже если какие-то альфы и омеги оказываются помечены не по своей воле, как Ло Цинхэ и Ся Цяо, как бы они того ни желали, они не способны причинить друг другу вред.

Намордник у альфы, защитный ошейник у омеги — это знаки их статуса, но в то же время и кандалы их жизни.

Закон может лишь ограниченно снижать вероятность ошибочной метки, но он бессилен против трагедий, сотворённых человеческими руками.

Я провёл на улице полчаса, меня обдувал ветер, и я начал клевать носом от сонливости, как вдруг дверь на балкон распахнулась, и Сун Байлао вышел из комнаты.

— ...Всё посмотрел? — я взглянул на кровать: ноутбук был закрыт, а флешка извлечена.

Сун Байлао приехал в такой спешке, что не успел снять намордник.

— Ага. — он поднёс руку к затылку, и я смог вблизи рассмотреть как он снимает намордник.

И намордник, и защитный ошейник снимаются только тогда, когда носящий их вводит определённую последовательность отпечатков пальцев. А почему всё так сложно? Есть одно забавное объяснение: говорят, изобретатель верил, что как только у Омеги или Альфы непроизвольно наступает течка, у них не хватает интеллекта, чтобы открыть такой сложный замок с отпечатками пальцев.

В то время как Альфы могут снимать намордник в определённых  обстоятельствах, Омеги, из-за того что их защитный ошейник также  выполняет функцию предупреждения о начале течки, обязаны носить его  постоянно. В некоторых странах незамужним/неженатым Омегам самовольное  снятие ошейника может даже грозить уголовной ответственностью.

Сун Байлао снял металлический намордник, словно наконец освободился от сковывающих его орудий пытки, несколько раз повертел шеей и глубоко выдохнул.

— Подержи-ка, — без лишних слов он швырнул намордник мне в руки, после чего достал из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку.

За несколько месяцев брака я ни разу не видел, чтобы он курил — это был первый раз.

Он вытряхнул одну сигарету, зажал её между пальцами, наклонился и прикурил. Белый дым вырвался у него изо рта, словно лёгкая дымка в горах на рассвете, когда ночь ещё не совсем ушла, а утро не наступило.

— Он покончил с собой.

У меня дёрнулся глаз. Отчасти я ожидал этого, но всё же был больше шокирован.

Все вокруг всегда говорили, что глава семьи Ся умер от болезни. Никто и не подозревал, что здесь кроется тайна.

— После смерти Ся Яньчи Ло Цинхэ боялся, что Ся Цяо может наложить на себя руки, и постоянно был рядом с ним. Но как ни берегись, не убережёшься от того, кто рядом с тобой на подушке[1]: Ся Цяо подсыпал ему снотворное, и тот проспал всю ночь как убитый. Проснувшись на следующее утро, он не смог найти Ся Цяо нигде, пока наконец не обнаружил пару туфель у озера.

— Ся Цяо оставил Ло Цинхэ предсмертную записку, распределив своё наследство. Я думал, этим всё и закончилось, но не ожидал, что он оставил прощальные слова и мне, — достал из кармана ту флешку, несколько мгновений разглядывал её, а затем яростно швырнул куда подальше. — Кому, блядь, это надо?!

Он взревел, и вены на шее выступили от напряжения.

— Ах!.. — я невольно вскрикнул, следя взглядом за параболой, которую описала флешка, пока она не упала вдалеке на траву.

Ведь это была последняя вещь покойного! Разве можно было так запросто её выбрасывать?!

— У него и Ло Цинхэ когда-то был общий ребёнок. Узнав, что беременен, Ся Цяо проплакал целую ночь, а Ся Яньчи заперся в комнате и целый день ничего не ел. Словно это был не ребёнок, а страшный «чужой»[2].

Моё внимание тут же переключилось на слова Сун Байлао. В отличие от бет, у омег ограничений по фертильности не существует. Мне всегда было интересно, почему у Ся Цяо и Ло Цинхэ нет своих детей.

— Вскоре после этого Ся Цяо очень кстати упал с лестницы. Ребёнок погиб, и он сам больше не смог иметь детей. Жизнь, которая должна была быть даром небес, радостным подарком, но, странным образом, появление этого ребёнка не принесло нам радости, а его уход, наоборот, заставил всех вздохнуть с облегчением.

Слова Сун Байлао заставили меня невольно приложить руку к животу и сжать там одежду.

— Это был он сам...

Сун Байлао усмехнулся сквозь дым:

— В тот момент дома были только он и Ся Яньчи. Кто именно это сделал — кто знает?

Он использовал двусмысленную, леденящую душу формулировку. Словно в детективном романе, где убийца — один из них.

— В этом искажённом мире ему, может, и лучше было не родиться, чтобы одним страдальцем стало меньше. Он сказал, что наконец-то освободился и может пойти к своему возлюбленному и ребёнку. Ха, в итоге они воссоединились как целая семья.

— Знаешь, в чём самая смешная сторона этой истории? В том, что стариканы, что заперли их в одной комнате больше десяти лет назад, до сих пор не считают, что сделали что-то не так. Даже сам Ло Цинхэ и Ся Цяо, они ведь тоже.., — Сун Байлао говорил всё более гневно, и из глаз вот-вот разлетятся искры.

Он посмотрел на меня, и взгляд его был крайне недобрым, у меня возникло плохое предчувствие. Я понял, что его гнев почему-то перекинулся на меня. Я отступил назад, желая отдалиться от него, но он опередил меня, схватив меня за волосы и грубо притянув к себе.

— А ты… когда-то совершил такую же глупость, как и они, — Другой рукой он зажимал сигарету, и её тлеющий конец скользил вдоль контура моего лица, словно ища подходящее место для прикосновения. — Каждый раз, видя тебя, я вспоминаю себя в тот день. Лишённого достоинства, как зверь, ведомого похотью, с текущей слюной, безумно жаждавшего пометить в тесной подсобке человека, которого я вовсе не хотел метить.

С каждым его словом моё сердце сжималось всё сильнее, а из-за сигареты у щеки я даже дышал с осторожностью.

— Как у тебя ещё хватает совести говорить, что любишь меня? — Он приблизился, его клыки проглядывали сквозь губы, словно в следующее мгновение он мог броситься и прокусить мне глотку. — Если любишь, то зачем совершать такие мерзкие поступки?

Он действительно поставил меня в тупик своим вопросом.

Неужели Чжу Ли провёл расследование перед тем, как подстроить ловушку? Иначе как он так точно попал в болевую точку Сун Байлао?

Неужели тоже установил на него прослушку?

— Мне жаль.., — он не поверил мне, когда я объяснял это семь лет назад, сейчас и подавно бесполезно. В таком его разъярённом состоянии мои слова, которые он сочтёт оправданиями, лишь разозлят его ещё сильнее, это будет самоистязанием[3]. Лучше честно признать вину — возможно, тогда ему не на что будет нападать.

Сила, сжимавшая мои волосы, постепенно росла, я поморщился от боли, слегка прищурив один глаз.

Сун Байлао смотрел на меня со злобой, выражение лица было такое, словно он готов был меня съесть.

Я ожидал, что он что-нибудь скажет или ещё поругает меня. Но вдруг сигарета у щеки отодвинулась, а волосы разжали. Он отступил на шаг, бросил окурок на пол и раздавил его ногой, после чего выхватил из моих рук намордник и, надевая его, направился к двери. Все движения были отработаны до автоматизма; когда я пришёл в себя, он уже исчез за поворотом.

Я стоял на балконе и вскоре увидел, как он широкими шагами вышел из дома, сел в машину и умчался, оставив за собой облако пыли.

Нежеланный ребёнок…

Татуировка на животе под ладонью слабо пульсировала болью. Если бы Сун Байлао, который так меня ненавидит, узнал, что у нас с ним есть общий ребёнок, что бы он сделал?

Не подумал бы он, что лучше бы ему тоже не рождаться?

Создание «Дворца Дракона» отняло у меня много сил, я отдыхал несколько дней, чтобы прийти в себя.. В этот период я ​​не вел прямых трансляций и не выходил в интернет. Я просто сидел дома с Сун Мо и играл с глиной.

«Играл с глиной» — это буквально. Его домашний учитель хотел, чтобы он испытал жизнь древних людей: слепил из глины предметы повседневного обихода и написал отзыв о своих впечатлениях.

— Я думаю, на этот раз чаша получилась неплохой. Стоит минимум двух кусков мяса[4], — вытирая грязь с рук, я плечом смахнул пот с виска и с довольной улыбкой посмотрел на выстроившиеся под солнцем глиняные чаши и кружки.

Сун Мо держал в руке маленькую лопатку, его лицо было перемазано грязью: слева и справа прилипли кусочки грязи. Присев рядом со мной, он тоже заулыбался.

— Один кусок тебе, один кусок мне.

Мяса ещё и в помине не было, а он уже придумал, как его делить.

— Мо-Мо в последнее время говорит всё больше, и тихоней-пукающим жучком[5] его не назовёшь, — грязной рукой я провёл по его носу. Он не успел увернуться, и я размазал грязь у него по носу. Он сердито вскочил, поднял ко мне свои маленькие грязные ручонки и уже собирался наброситься.

Я поспешно отпрыгнул, и мы, большой и маленький, принялись играть в догонялки по всему двору.

— Господин Нин! — Тётушка Цзю, стоя в дверях, помахала мне.

Я подбежал к ней и остановился перед ней. Сун Мо, не заметив этого, врезался в меня, и я схватил его на руки, зафиксировав его ручонки.

— Перемирие, договорились? — держа его на руках, я наклонился вниз, как будто хотел обсудить, а на деле угрожая.

— Договорились! — Сун Мо захихикал и оказался очень послушным: сказал "перемирие" — и тут же замер без движения.

Я выпрямился(все еще держа его на руках), перевел дух и спросил Тётушку Цзю:

— Что случилось?

Тётушка Цзю ответила:

— У подножия горы пришёл некий господин Сян Пин, шумит, требует вас видеть. Как прикажете: пригласить его подняться или сразу прогнать?

Хотя я и предполагал, что Сян Пин рано или поздно найдёт меня, я не ожидал, что он появится так скоро.

— Пригласите его подняться, — я передал Сун Мо Тётушке Цзю и велел ей отвести ребёнка в дом.

Полагая, что Сян Пин вряд ли пришёл с визитом вежливости, я принял его прямо на улице.

По сравнению с нашей последней встречей на кладбище он выглядел куда более измождённым: подбородок зарос щетиной, и в целом он казался постаревшим на несколько лет.

Тётушка Цзю попросила другую прислугу принести мне чистое влажное полотенце. Вытирая руки, я обратился к Сян Пину:

— Прошу прощения за то, что принимаю вас в таком виде.

Его лицо было мрачным, он совершенно не мог сдержаться:

— Нин Юй, я сам пришёл к тебе, так что хватит строить из себя дурака – ты всё прекрасно понимаешь![6] Чего ты добиваешься?

Я тщательно вытер грязь с рук, превратив белоснежное полотенце в серо-черный комок.

Даже в такой ситуации он всё ещё вёл себя так, словно я должен ему пять миллионов. То ли я слишком долго был "тыквой-размазнёй"[7], и это позволило ему так распоясаться, то ли это просто слабоумие и отвага[8]?

— Я хочу смыть с себя клеймо, чтобы все узнали, что я не плагиатил, что я не совершал бесчестных поступков, — я посмотрел на него. — Всё очень просто.

— Требуемая тобой сумма компенсации нам просто не по карману! Неужели ты хочешь, чтобы я продал "Сюй Мэй Жэнь", чтобы заплатить тебе? — он гневно уставился на меня. — Это же дело всей жизни моего отца! Нин Юй, как ты можешь так поступать с его памятью?

Лучше бы он не упоминал Учителя! При одном упоминании я едва сдержал кулаки, чтобы не врезать ему по лицу ещё раз.

Я крепко сжал полотенце в руке и задал встречный вопрос:

— А ты разве считаешь это достойным памяти своего отца?

На его лице на мгновение отразилась пустота, затем быстро сменилась униженной яростью того, кого задели за живое.

— Даже без Чан Синцзэ ты тогда всё равно не получил бы первое место! Жюри, состоящее из омег и альф, с чего бы это вручать приз какому-то никчёмному бете? — он говорил с апломбом, ни за что не признавая своей вины. — Мой отец всегда говорил, что у тебя талант, что ты можешь превзойти омег, но что толку от таланта? Ты не умеешь вести дела, ты неразговорчив, ты не знаешь, что сейчас в тренде. Как ты можешь хорошо управлять магазином? Передать "Сюй Мэй Жэнь" тебе — всё равно что подписать ей смертный приговор!

— Значит, ты объединился с Чан Синцзе, чтобы подставить меня и полностью лишить меня возможности соперничать с тобой за "Сюй Мэй Жэнь"?

Я никогда и не помышлял о том, чтобы отобрать у него власть. Я обещал Учителю помочь ему хорошо управлять "Сюй Мэй Жэнь", но лишь как старый товарищ, старый сотрудник. А он решил, что я хочу завладеть его имуществом, и относился ко мне с полным недоверием.

— Выручка "Сюй Мэй Жэнь" за последние два года за один месяц превышает выручку за полгода в прошлом. Кто из молодёжи Сяньтаня сейчас не знает "Сюй Мэй Жэнь"? Старая модель ведения дел моего отца уже устарела, она не подходит для нового времени. Синцзэ может дать "Сюй Мэй Жэнь" лучшее будущее, он подходит для управления ею больше, чем ты, и даже больше, чем я, — Сян Пин уклонился от ответа на мой вопрос или, скорее, прямо признал это.

Я смотрел на него, и в душе чувствовал лишь безмерную печаль. Печалился за Учителя, печалился и за "Сюй Мэй Жэнь".

У нас не было взаимопонимания, и говорить нам с ним больше не о чем. Он, похоже, уже забыл, ради кого его отец когда-то основал "Сюй Мэй Жэнь" и что помогало ему держаться десятилетиями.

Он и Чан Синчжэ не испытывали ни капли «любви» к "Сюй Мэй Жэнь", не испытывали ни капли уважения к своей профессии, не имели никаких моральных принципов, глядя только на деньги.

— Теперь, когда дело дошло до этого, мне больше нечего тебе сказать. Пожалуйста, уходи. Я не стану мириться с вами, — я сказал прислуге, ожидавшей рядом. — Проводите гостя.

Сян Пин не ожидал, что я окажусь таким бессердечным: толком не поговорив, я уже выгоняю его. Его глаза тут же покраснели:

— Нин Юй, не переходи границы!

Он в гневе рванулся ко мне, явно намереваясь пустить в ход кулаки.

— Эй, что ты делаешь? — прислуга попыталась его остановить, но он её грубо оттолкнул.

Я, видя, что дело плохо, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, швырнул ему в лицо полотенце, которое держал в руке.

Он не ожидал этого, инстинктивно закрыл глаза руками. Я воспользовался этой паузой, поднял ногу и изо всех сил пнул его.

Сян Пин вскрикнул и упал назад, я тоже упал по инерции.

⋘ Предыдущая глава

✦✦✦ Оглавление ✦✦✦

Следующая глава ⋙

В начало

Перевод: Korean Ginseng

Телеграмм: korean_ginseng_novel

Читайте новые главы ➨ Активные переводы

А пока ждёте, то читайте ➨ Законченные переводы