"Покидая нашу планету". Записки астронавта Джерри Линенджера о пяти опасных месяцах на станции "Мир". Ч.1, гл. 7 и 8

Часть 1, главы 1-2

Часть 1, глава 3

Часть 1, глава 4

Часть 1, глава 5

Часть 1, глава 6

7. Каюты экипажа

Сигнал будильника пробудил меня от глубокого сна. Я надел рубашку экипажа и направился по коридору завтракать. В прежние времена астронавты обычно ели стейк и яйца. Я ограничился тремя стаканами фруктового сока: клюквенного, затем клюквенно-яблочного и затем обычного яблочного. Я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что разочаровал дружелюбный персонал кухни, который с удовольствием принимал участие в подготовке астронавтов к запуску, но я придерживался жидкой диеты.

У меня была веская причина подумать о легком завтраке утром в день запуска. Сразу после выхода на околоземную орбиту многие астронавты (примерно половина из них) испытывают тошноту различной степени тяжести. От 10 до 20 процентов из тех, кому становится плохо, испытывают рвоту.

Никто не застрахован от космической болезни, и трудно предсказать, кого именно она поразит. Даже летчика-истребителя, который никогда не испытывал тошноты при полете на сверхзвуковом реактивном самолете в перевернутом положении или при выполнении серии петель и вращений, может вывернуть в космосе. Другие астронавты, которым никогда особенно не нравилась воздушная акробатика, могут чувствовать себя на орбите прекрасно. Единственный надежный показатель того, насколько хорошо человек справится с этой задачей, - это то, как этот астронавт чувствовал себя во время своего предыдущего полета. Если во время первого полета проблем не возникло, то, вероятно, этот человек будет чувствовать себя хорошо и во время последующих полетов. Что касается астронавтов, которым стало плохо во время своего первого полета, то во время последующих миссий симптомы обычно (хотя и не всегда) слабее. Крайне редко они излечиваются полностью.

Учитывая склонность к тошноте и рвоте, астронавты всегда готовятся. Мы носим с собой довольно удобный пакет для рвоты в космосе в переднем кармане наших скафандров. Он снабжен быстросъемной лентой, предотвращающей попадание дополнительного содержимого в космический аппарат, встроенным клапаном из ткани для вытирания губ пострадавшего и застежкой на липучке, которая помогает временно прикрепить сумку к шпангоуту после использования.

На второй день пребывания на околоземной орбите практически всем становится лучше — организм либо приспосабливается самостоятельно, либо с помощью бортового врача. Как назначенный врач, я сначала давал своему страдающему товарищу по экипажу лекарство от тошноты перорально. Если оно было неэффективно — а так оно обычно и происходило, — я вводил препарат в инъекционной форме. Получалась весьма эффектная сцена: я плыву за астронавтом, который со спущенными штанами ждет, когда ему в зад воткнут иглу, — совсем не та героическая картина искателей приключений, которая обычно возникает в воображении, когда думаешь об астронавтах в космосе.

Другим преимуществом жидкой диеты, помимо пустого желудка, является относительно пустой кишечник. В космосе процедура очищения может занять много времени и достаточно сложна. Я знаю некоторых астронавтов, которые исключают из своего рациона сложные продукты на срок до недели перед стартом, чтобы свести к минимуму количество раз, когда им придется пользоваться космическим туалетом.

Поход по малой нужде не представляет особой сложности. Когда возникает необходимость, астронавт просто берет шланг для сбора мочи, присоединяет к его свободному концу свою личную воронку, включает вентилятор, чтобы создать эффект всасывания, открывает клапан и приступает к работе. Моча при этом собирается в бак для отходов. А вот испражнение в космосе - гораздо более сложный и трудоемкий процесс. Не у всех астронавтов это получается с первой попытки. Более того, из-за весьма непривычной обстановки, а также, возможно, из-за того, что плавающий внутри астронавта в невесомости кишечник поначалу не работает нормально, многие выходят из туалета на средней палубе, бормоча: "Очередная осечка".

Астронавт, нуждающийся в облегчении, заходит в туалет, закрывает за собой дверь, похожую на гармошку, и садится, облокотившись на холодную высокую стенку туалета. Кресло оснащено подпружиненными планками, удерживающими бедра, - хорошая герметичность имеет решающее значение для успеха, - а также опорами для ног. Удерживающие устройства также служат для того, чтобы пользователя не унесло с унитаза, когда происходит то, что корректно можно было бы назвать работой двигателя на газах пищеварительного тракта.

В центре сиденья находится четырехдюймовое закрытое отверстие. Справа от сиденья находится рычаг. При его перемещении вперед открывается крышка на отверстии "слива"*. Очень важно, чтобы пользователь сам отрегулировал положение сиденья и своё положение относительно "слива". После завершения работы рычаг возвращается в исходное положение, закрывая отверстие. Унитаз удаляет неприятные запахи в космический вакуум; салфетки помещаются в другое отделение для влажного мусора, которое вентилируется аналогичным образом.

Довольно странно сидеть на этом троне. В туалете холодно. Со средней палубы доносятся тихие разговоры, и любой возникающий туалетный шум может вызвать неловкость. Многие начинающие пользователи вынуждены осуществлять "осечку", возвращать рычаг в исходное положение и повторять попытку в другой раз.

После завтрака в столовую пришли фотографы и сделали традиционные для дня старта снимки экипажа. Мы улыбались, несмотря на то, что наступила глубокая ночь. Затем мы вернулись в свои комнаты и начали надевать охлаждающую одежду. Охлаждающий костюм очень похож на традиционные кальсоны, но в его состав входят пластиковые трубки. Вода циркулирует по трубкам, сохраняя прохладу внутри скафандра. Одетые таким образом, мы направились по коридору в комнату для переодевания.

Когда я был готов приступить к ритуалу облачения, меня встретили два специалиста по скафандрам. Всё делается обдуманно и методично, подобно тому, как рыцарь древности надевал свои доспехи перед тем, как отправиться на битву. Всё мое личное снаряжение — нож для разрезания парашютных строп, солнцезащитные очки, мешок для рвоты, спасательная рация, сигнальное зеркало и другие принадлежности для выживания - было аккуратно разложено на столе. Мы с техниками по скафандрам трижды проверили каждый предмет, чтобы убедиться, что ничего не пропало и все в хорошем состоянии. Затем техники разложили снаряжение по карманам моего скафандра для старта и возвращения.

Затем я облачился в оранжевый костюм. Скафандр специально разработан слишком оранжевым, слишком ярким. На случай, если экипажу придется прыгать с парашютом в океан из-за отказа ракетного двигателя шаттла во время старта, броский цвет предназначен для того, чтобы увеличить шансы поисково-спасательных служб обнаружить нас, плавающих в океане. Как только я застегнул молнию на костюме, мы начали нагнетать давление, чтобы проверить его герметичность.

После прохождения теста на герметичность я спустил воздух из скафандра, открыв клапан для сброса давления, встроенный в область груди. Затем техники помогли мне разгладить складки на нижнем белье. Эти складки создают неприятные ощущения, когда лежишь на спине в шаттле во время двухчасового обратного отсчета перед стартом.

Неуклюже шагая в своих огромных оранжевых костюмах и удивительно напоминая Pillsbury Dough Boys**, мы направились по коридору к лифту. Члены группы по работе с экипажем, выстроившиеся вдоль коридора, махали нам на прощание и желали всего наилучшего. Мы вошли в лифт в конце коридора, спустились на два этажа и гуськом направились к фургону астронавтов, который должен был отвезти нас на стартовую площадку и к космическому шаттлу "Атлантис".

Сверкающие камеры и толпа восторженных репортеров выстроились вдоль прохода к фургону. Репортеры стояли вчетвером за веревкой, которая отделяла их от нашей команды, находящейся на карантине. Было так много вспышек, что мне пришлось вслепую пробираться к микроавтобусу Astro***. Эти репортеры, представляющие средства массовой информации со всего мира, приветствовали нас так, словно мы только что выиграли Суперкубок. Очевидно, они были в таком же восторге от ночного старта, как и я. Было приятно осознавать, что они и весь мир, который они представляли, болели за нас.

По дороге на стартовую площадку меня переполняли сильные, но противоречивые эмоции. Месяцы напряженных тренировок подошли к концу, и я собирался отправляться на работу. Я чувствовал себя взволнованным и взвинченным, но в то же время понимал, что предстоящее предприятие не обходится без риска для моей собственной жизни. Я был опьянен особым трепетом предвкушения космического полета, но я также думал о своей беременной жене, нашем годовалом сыне, семье и друзьях из Мичигана. Более тысячи человек стояли на дамбе в нескольких милях от меня, молясь о моей безопасности.

По пути к посадочной площадке сотрудники Космического центра Кеннеди энергично махали фургону, показывая нам поднятые вверх большие пальцы и испытывая при этом острые ощущения от грядущего космического полета. Несмотря на холод и темноту раннего утра, они были там, с нетерпением ожидая запуска. Это были мужчины и женщины, которые собрали эту потрясающую ракету, стоящую на стартовой площадке. От их компетентности зависели наши жизни. Обратный отсчет начался, и я чувствовал их гордость. Я хотел достойно представить их.

Выглянув в лобовое стекло фургона, я увидел "пакет"**** шаттла — орбитальный аппарат, внешний бак и твердотопливные ракетные ускорители — на стартовой площадке. Ксеноновые лампы, расположенные по кругу вокруг стартовой площадки, ярко освещали их на фоне темной безоблачной ночи. "Атлантис" был выставлен на всеобщее обозрение. Что за ракета! "Может ли быть что-то лучше этого?" думал я.

Мы проехали последний контрольно-пропускной пункт. Охранник отдал нам честь самым решительным образом. Микроавтобус Astro взобрался на пологий подъем бетонной конструкции, образующей основание стартовой площадки, и остановился прямо перед её надстройкой. Мы неторопливо вышли из фургона. Затем лифт, встроенный в середину фермы, поднял нас на высоту 195 футов, где находился люк в кабину пилота "Атлантиса".

У нас был экипаж из шести человек, все американцы. Мы поднимались на борт шаттла по двое за раз. Я оказался в средней группе, так что у меня было время для профилактики избавиться от выпитого на завтрак фруктового сока в примитивном, но вполне Рабочем помещении на высоте 195 футов***** над уровнем моря. Во время обратного отсчета до моего первого полета из-за плохой погоды старт был отложен. Из-за этого я могу подтвердить тот факт, что невозможно не испытывать сильного позыва к мочеиспусканию, когда твои ноги подняты над головой в течение трех часов. Всякий раз, когда кто-то из команды начинал тихонько насвистывать, мы все понимали, что он задумал. И нет, мы не носим подгузники, мы носим СМВ******. Конечно, ни один американский астронавт не признался бы, что носит подгузник, поэтому специалисты по персональному оборудованию придумали ему другое название — СМВ. К настоящему времени уже никто не помнит, как расшифровываются последние две буквы аббревиатуры, но буква "С" означает "снаряжение". После выхода на орбиту все промокшие СМВ вынимаются, помещаются в герметичный пластиковый пакет и хранятся в отсеке для мокрого мусора на время полета.

После двадцатиминутного ожидания — в течение которого мы с астронавтом Джоном Грансфельдом наслаждались видом на почти бесконечный поток огней, пробивающихся по дамбе, чтобы увидеть запуск, — меня позвали в "Белую комнату", расположенную в конце фермы, соединяющей "Атлантис" со стартовым комплексом. Трое техников — двое мужчин и женщина — были рядом, чтобы помочь мне пристегнуть парашют. Они все трижды проверили. Я сказал им, что увижусь с ними следующим летом. Был январь, и, хотя шаттл должен был вернуться через десять дней, он сделает это без меня. Вместо этого меня доставят на "Мир", чтобы я присоединился к двум космонавтам, которые стартовали из России в корабле "Союз" несколькими месяцами ранее. Техники сказали мне, что не знают, как я смогу выдержать пять месяцев на борту "Мира", но они действительно гордятся мной. "Удачи, капитан Линенджер". Пожав им руки, я на четвереньках прополз через люк в "Атлантис".

В "Атлантисе" меня встретила другая астронавтка, Пэм Мелрой, одетая не в скафандр, а в стерильный костюм для чистых помещений. Этот костюм напоминает одежду хирурга, и его носят все, кто работает внутри орбитального аппарата, в качестве меры предосторожности от загрязнения. Пэм работала внутри "Атлантиса", следя за тем, чтобы все переключатели были правильно настроены. Она поприветствовала меня улыбкой и проводила на мое место.

Стараясь не наступить ни на один из переключателей в стоящем в вертикальном положении космическом корабле, я прошел по тому, что должно было быть кормовой переборкой, но теперь было полом. Когда я забрался в свое кресло, Пэм протянула мне кабель связи и кислородный шланг, которые я подключил к своему костюму. Пристегнувшись к парашюту и полностью зафиксировавшись креслу, я закрыл визор и начал проверку связи. Я ответил на вызовы двух человек из центра управления запуском на мысе Канаверал, а затем из центра управления полетами в Хьюстоне. Там коллега-астронавт Кевин Крегель работал в качестве капкома*******, человека, через которого все специалисты центра управления передавали свои инструкции экипажу.

Мы с Кевином хорошо знали друг друга. Мы оба были членами "Хрюшек" и часто тренировались вместе. Было приятно слышать его голос.

"Хьюстон, МС №4********". Доброе утро, Кевин. Как меня слышно?" спросил я.

"Громко и отчетливо, Джерри. А как насчет меня?" Ответил Кевин.

"Громко и отчетливо, отправляюсь на "Мир"", - добавил я.

"Удачи, Джерри. Мы все за тебя болеем".

Завершив проверку связи, я снова открыл визор и поерзал, устраиваясь поудобнее на жестком, как скала, сиденье. После того, как весь экипаж разместился надлежащим образом, Пэм сняла с орбитального аппарата оставшиеся предметы, предназначенные только для наземного использования, такие как крышки переключателей и защитные пластины. Затем она пожелала нам всем удачи и дружески чмокнула меня и астронавта Маршу Айвинс в щеку. Вскоре после этого я услышал, как закрывается боковой люк.

Все, кто был на площадке, покинули ее. Ни одно разумное существо не захочет находиться слишком близко к ракете, которая взлетает с тягой более шести с половиной миллионов фунтов. Помимо экипажа, ближе всего к ракете во время запуска находились спасатели, разместившиеся в бункере более чем в миле********* от нее. Мы были брошены на произвол судьбы.

Оставшись одни в "Атлантисе", мы лежали на спине, чувствуя себя неуютно и замкнуто, в течение двух часов до старта. Во время ожидания техники в центре управления запуском на мысе Канаверал были заняты последними настройками, но им лишь иногда приходилось вызывать экипаж, чтобы передвинуть переключатель или прочитать показания индикатора. Я закрыл глаза и вздремнул.

Эти два часа пролетели незаметно, а в моем СМВ по-прежнему не было ни капли. Когда мы получили сигнал о запуске ВСУ (вспомогательной силовой установки) за пять минут до старта, адреналин хлынул рекой. За две минуты до старта раздался сигнал "закрыть забрала, начать подачу кислорода", за которым последовало "Хорошего полета, Атлантис". Я вздохнул с облегчением. Все было хорошо, и мы направлялись в космос. Я еще раз проверил положение ремней безопасности, закрыл шлем, включил подачу кислорода и приготовился к старту. Десять, девять, восемь...

8. На работу

Когда шаттл запускает двигатели для старта, происходит взрыв такой мощности, что почти невозможно понять, как можно вообще управлять столь огромным количеством энергии. Хотя Кэтрин и Джон находятся в трех милях отсюда, а мои приглашенные гости стоят в семи милях на дамбе, ведущей к мысу Канаверал, они все равно ощущают потрясающую мощь старта шаттла. Сначала их ошеломляет ослепительный свет, а через несколько секунд на них обрушивается оглушительная стена звука. Их чувство гордости за страну сливается с беспокойством за экипаж на борту. Слезы наполняют их глаза, и некоторые из них начинают скандировать: "Вперед, Джерри, вперед!", словно на футбольном матче и болеют за команду хозяев поля.

Находясь за много миль от места запуска, мои друзья не только могут наблюдать за стартом, но и на самом деле ощущают его силу, которая буквально сотрясает их изнутри. Находясь в самом "Атлантисе", мы по-настоящему раскачиваемся!

За шесть секунд до старта три маршевых двигателя включаются один за другим, и весь пакет шаттла — два твердотопливных ракетных ускорителя, внешний топливный бак и орбитальный аппарат "Атлантис" — качается носом вниз вперед, а затем снова назад. К моменту старта (отметка Т-0 секунд) шаттл снова находится в почти идеальном вертикальном положении, его нос направлен в небо. Включаются два твердотопливных ракетных ускорителя*.

Одновременно с включением ускорителей небольшие заряды взрывчатого вещества разрывают восемь крепежных пироболтов (расположенных на кормовой части ускорителей) связывающих пакет с мобильной пусковой платформой. (Несколько месяцев спустя, после того как я вернулся на землю, команда Космического центра Кеннеди прислала мне один из разорванных пироболтов в качестве сувенира на память о моем запуске. Этот цельнометаллический болт был около восьми дюймов в диаметре.) После разрыва пироболтов огромная тяга ускорителей сливается с мощной тягой трех основных двигателей, и шаттл может свободно лететь. Ничто не может его остановить! Мы срываемся с места и взмываем в небо.

Меня вдавливает в сиденье, и через несколько секунд я уже лечу вверх тормашками. Шаттл, выйдя за пределы стартовой площадки, переворачивается и начинает свой путь вдоль Восточного побережья. Ощущение такое, будто я нахожусь в гуще стада агрессивных буйволов. В течение первых двух минут полета, когда работают мощные ускорители, мне также кажется, что шаттл полетит туда, куда захочет. Мы следуем за охваченным паникой стадом, будучи его пассажирами или наездниками.

Внутри "Атлантиса" создается впечатление, что компьютеры с трудом удерживают заданный курс шаттла. В управлении кораблём на границе трубки траекторий — воображаемого туннеля, по которому шаттл должен пролететь, чтобы оказаться в точном месте в космосе при выключении двигателя, — нет никакой тонкости или мягкости. Внезапно и грубо экипаж дёргает в другом направлении. А если ветер наверху необычайно сильный, рывок для экипажа оказывается еще сильнее.

В двух тысячах переключателей шаттла трудно разобраться, поскольку весь аппарат сильно дребезжит и трясется. Для астронавта эти тумблеры представляют собой две тысячи способов облажаться. Прочитать надписи на них практически невозможно из-за тряски корабля. Поэтому, прежде чем изменить положение того или иного переключателя, астронавты делают все возможное, чтобы дотянуться рукой до нужного тумблера, а затем, когда им кажется, что они нашли нужный, они кричат сидящему рядом с ними человеку "проверь". Только после того, как оба астронавта согласятся, что это действительно правильный переключатель, астронавт может его активировать. Скажем, непреднамеренное выключение питания основных двигателей может стать последней ошибкой в жизни экипажа.

Примерно через минуту полета корабль испытывает максимальное динамическое давление (Max Q), что по-простому означает, что если крылья шаттла собираются отвалиться, то, вероятно, это произойдет именно в это время. При Max Q атмосфера по-прежнему плотная и оказывает значительно сопротивление, а скорость продолжает увеличиваться. Основные двигатели автоматически сбрасывают тягу, чтобы временно снизить нагрузку на конструкцию, а затем плавно разгоняются набирают тягу обратно.

"Полный вперёд" у шаттла на самом деле равен 104 процентам номинальной тяги. Сама формулировка "вывести двигатель более чем на 100 процентов тяги" для меня, также как и наверное для вас, никогда не имела особого смысла. Но суть в том, что основные двигатели шаттла оказались более мощными, чем предполагали конструкторы. Следовательно, мы действительно можем запустить основные двигатели с тягой на 4% большей, чем предполагалось изначально для обеспечения максимального ускорения. И мы это делаем!**

Через две минуты после начала полета твердотопливные ракетные ускорители полностью израсходованы. Бах! Срабатывают специальные разделительные двигатели, чтобы отделить ускорители от внешнего топливного бака. Два ускорителя некоторое время продолжают движение вверх по инерции, а затем падают обратно в океан. Когда они приближаются к поверхности воды, раскрываются парашюты, чтобы смягчить удар. Твердотопливные ракетные ускорители падают в океан примерно в 140 милях от места запуска, извлекаются специально сконструированными судами, а затем восстанавливаются и используются снова.***

На борту шаттла мы всегда вздыхаем с облегчением после отделения ускорителей. Причиной катастрофы "Челленджера" стала утечка горячих газов через уплотнительное кольцо в одном из ускорителей, и, несмотря на модернизацию, они по-прежнему являются мощными и опасными элементами конструкции. Экипаж рад, что в нужный момент избавился от ускорителей.

После отделения ускорителей полет на шаттле резко меняется - от панического бегства буйволов до плавного полета орла. После шести с половиной минут этого чистого ускорения, которое в конечном итоге приводит к увеличению скорости космического челнока до 25 Махов (в двадцать пять раз превышающей скорость звука), три основных двигателя отключаются, и внешний бак, в котором теперь нет топлива, отделяется от орбитального корабля "Атлантис"****.

В этот момент я почувствовал, как трёхкратная перегрузка исчезла мгновенно, словно с меня спрыгнула горилла. В течение двух минут полета на меня давило сильное ускорение, и мне казалось, что у меня на груди сидят два человека. Отлетели не только эти два тела, но и вес моего собственного тела покинул меня. Я начал подниматься с сиденья, и только ремни безопасности мягко удерживали меня на месте.

Вокруг начинают плавать контрольные листы. Когда к ним присоединяются карандаши, веревки, удерживающие их, натягиваются. Незакрепленные предметы, которые были потеряны во время подготовки шаттла к запуску — гайки, шайбы, случайные винты — выскальзывают из укромных уголков и проплывают мимо нас как будто так и надо. Воздух заполнялся пылью, пока воздушные фильтры не заработали должным образом. Члены экипажа стали чихать.

Затем мы проверили состояние друг друга, и попытались оказать помощь тем, кого тошнило. Я отстегнулся от парашюта и ремней безопасности и начал свободно парить. Двигаясь медленно и обдуманно, отталкиваясь от сиденья только кончиками пальцев, я снова ощутил радостное возбуждение от абсолютной свободы передвижения во всех направлениях.

Я быстро вспомнил, как правильно передвигаться в невесомости, и через несколько минут уже с комфортом перемещался по кабине, уделяя особое внимание контролю положения своего тела, чтобы случайно не задеть какие-нибудь переключатели. На лицах у всех были широкие улыбки счастья от возвращения в космос.

Мы благополучно вышли на околоземную орбиту и вздохнули с облегчением. Экипаж понимал, что запуск в космос - это предел технологических возможностей, и для человеческой ошибки просто нет места. Это предприятие с высоким уровнем риска, независимо от того, какие элементы безопасности были заложены инженерами в систему и какие меры предосторожности были приняты руководством, независимо от того, насколько тщательно и скрупулезно была подготовлена ракета и насколько хорошо обучен и компетентен экипаж. Сидеть на бомбе было и всегда будет опасным делом.

Запуск, без сомнения, опасен. Астронавты знают о рисках и готовы принять их. Вместе с тем, если что-то пойдет не так, у экипажа есть набор определенных действий, чтобы спасти космический корабль или, в крайнем случае, самих себя.*****

Например, предположим, что шаттл уже двигается с довольно высокой скоростью, которой однако ещё не хватает для выхода на орбиту и внезапно отказали два основных двигателя. В этом случае у нас все еще может быть достаточно энергии, чтобы добраться до места аварийной посадки в Африке или Испании.

Перед запуском на эти площадки прибывает другой астронавт. Он выполняет тренировочные заходы на посадку на взлетно-посадочную полосу и сообщает НАСА о видимости и погоде на площадке. Если погодные условия по ту сторону Атлантики не соответствуют требованиям для посадки космического корабля в случае возникновения чрезвычайной ситуации, запуск откладывается, независимо от погоды во Флориде.

В другом сценарии предположим, что двигатели откажут до того, как мы наберем достаточную скорость, чтобы долететь до Африки. Тогда мы были бы вынуждены выполнить программу возврата на стартовую площадку (RTLS) и попытаться вернуть шаттл во Флориду. Чтобы выполнить такой маневр, шаттл, по сути, должен совершить переворот. То есть экипаж поворачивает шаттл, направляя двигатели в направлении движения к Африке, чтобы замедлить движение шаттла до тех пор, пока в какой-то момент он действительно не остановится на короткое время, прежде чем снова ускориться в другом направлении.

Эта короткая остановка, когда мы замедляемся до нулевой скорости относительно Земли, прежде чем разогнаться в обратном направлении, беспокоит большинство астронавтов. Опыт полетов на реактивных самолетах подсказывает нам, что если ты останавливаешься в воздухе, то ты падаешь. Хотя компьютерные модели показывают, что такой маневр теоретически возможен, я не знаю ни одного командира шаттла, который озаботился бы проверкой этой теории в реальной чрезвычайной ситуации.

В то время как каждый астронавт готов к возможному аварийному покиданию корабля, поисково-спасательные команды также находятся в состоянии боевой готовности во время всех запусков. Если нам посчастливилось пережить взрыв, который привел к разрушению шаттла, выпрыгнуть с парашютом, не задев ни одну часть корабля, справиться с порывом ветра или раскрытием парашюта, чтобы выбраться из ледяной воды Северной части Атлантического океана и добраться до наших спасательных плотов, то наши жизни будут зависеть от компетентности поисково-спасательной команды.

Возможность покинуть шаттл была добавлена после аварии "Челленджера". Хотя при определенных сценариях она давала некоторую надежду, но выживание совсем не гарантировала. Большинство экспертов говорят, что даже если бы эти новые возможности были задействованы во время аварии "Челленджера", выживание экипажа было бы в лучшем случае сомнительным. Во время этой катастрофы на орбитальный аппарат были переданы значительные перегрузки. Кроме того, ровный полёт, необходимый для покидания, вероятно, был невозможен. Хотя новые возможности эвакуации повышают шансы на выживание в случае некоторых сбоев, суть в том, что разгон с нуля до 17 500 миль в час за восемь с половиной минут никогда не обходится без риска.******

Помимо риска для экипажа, НАСА признало, что часть рисков, связанных с запуском, может распространяться на населенные пункты, особенно на побережье. Давным-давно НАСА рассмотрело и, по сути, устранило эти риски для населенных пунктов. На твердотопливных ускорителях установлены взрывные устройства, которые могут быть дистанционно активированы для уничтожения шаттла, если во время запуска корабль внезапно повернет в сторону крупных городских центров Восточного побережья.

Военно-воздушные силы США несут ответственность за отслеживание шаттла и нажатие кнопки уничтожения, если он станет неуправляемым. Астронавты всегда стараются зайти и поздороваться с техническими специалистами ВВС, которые контролируют нашу судьбу во время полета. Мы показываем им фотографии наших семей. Мы оставляем автографы на наших официальных портретах НАСА. Мы стараемся сделать так, чтобы они знали нас не только как профессиональных астронавтов, но и как людей. Мы надеемся, что их рефлексы замедлятся и они не будут действовать безрассудно. Мы хотим оставаться на их радарах до последнего момента.

"Я когда-нибудь показывал вам фотографию моей жены и сына?"

Однажды я встречался с женщиной, чей отец был бывшим летчиком морской пехоты. Он воевал в Корее в той же истребительной эскадрилье, что и астронавт Джон Гленн. Мне было трудно представить отца моей девушки таким, каким он был когда-то, гордым летчиком-истребителем морской пехоты США, потому что теперь он был сутулым, медлительным в движениях и выглядел почти что хрупким. Его оставшиеся волосы были редкими и седыми, а опущенные веки скрывали теперь уже серые глаза.

Однажды вечером в его доме в Далласе, ожидая, пока моя спутница соберется, я наткнулся на военный бортовой журнал в кабинете. Я листал его, пока не добрался до раздела, посвященного боевым вылетам над Кореей. Будучи молодым летчиком-истребителем, он записал несколько боевых вылетов и иногда описывал их в захватывающих подробностях. После одного боя он был вынужден ковылять обратно на авиабазу, так как всю дорогу у него мигала лампочка низкого уровня масла. После осмотра самолета наземная команда установила, что пуля пробила маслопровод его самолета.

Звездочкой отмечена еще одна запись. Рядом с ней он написал слово "сбил", за которым следовал вопросительный знак. Поскольку мне захотелось побольше узнать об этой наводящей на размышления записи, я вышел из кабинета и направился в гостиную, где отец моей подруги, откинувшись на кожаном шезлонге, читал газету.

"Извините, сэр, но я случайно наткнулся на ваш бортовой журнал, и в нем наверняка есть несколько интересных записей", - сказал я.

Он улыбнулся, взял журнал и погрузился в воспоминания. Я специально спросил его о записи с вопросительным знаком. Его взгляд утратил свою тяжесть и снова стал молодым. Он говорил с уверенностью полковника морской пехоты, которым когда-то был.

Подробно, в мельчайших подробностях, он описал, как заметил своего северокорейского противника, пытавшегося совершить маневр для атаки другого американского истребителя из его авиагруппы. Пытаясь спасти жизнь своего приятеля-морского пехотинца, полковник подлетел к противнику сзади и открыл огонь.

"Джерри, после того, как я выстрелил, я увидел, как мои пули вонзились в фюзеляж противника. Я видел, как он начал падать к земле, но затем его самолет вошел в облако внизу. В этот самый момент мое внимание переключилось на другие вражеские истребители, и мне пришлось набрать высоту и приготовиться к следующему нападению на нас. В конце концов, северокорейцы отступили, и мы оторвались, но к тому времени было уже слишком поздно выяснять, что случилось с первым вражеским истребителем. Видишь ли, правила были таковы, что если мы не видели, как вражеский истребитель врезался в землю, мы не могли считать это подтвержденной победой. Но я знаю, что достал этого парня. Я должен был поставить это себе в заслугу."

По его голосу, по его поведению, по его убежденности я мог видеть, что его действия во время этого конкретного эпизода все еще были для него очень реальными. Этот воздушный бой стал определяющим моментом в его жизни. Когда он воскрешал в памяти события той битвы над Кореей, они были так же свежи для него спустя тридцать пять лет, как в те моменты, когда они действительно произошли. Он мог вспомнить каждую деталь. Более того, его разум фиксировал каждую долю секунды этого воздушного боя. Он не рассказывал мне историю — скорее, он прокручивал фильм в своей голове и просто пересказывал его мне. Все это время его взгляд был прикован к тому, что он видел в воображении, а не ко мне. Тот воздушный бой был для него незабываемым.

Когда-нибудь, лежа на смертном одре, я, вероятно, еще раз вспомню свой полет к "Миру" на борту "Атлантиса". Запуск в космос навсегда останется одним из самых ярких событий в моей жизни. В течение восьми с половиной минут я находился на вершине гигантского управляемого взрыва. Ускорение было потрясающим, а мощность - ошеломляющей. В те моменты подъема я был так сосредоточен, так взвинчен, что мой разум фиксировал события не расплывчато или бессистемно, а точно и постоянно, доля секунды за долей секунды, затруднённый вздох за затрудненным вдохом.

Поразительный контраст — в один момент я испытываю перегрузки в три G, а в следующий момент теряю ощущение тяжести тела - настолько поразителен, что я никогда не забуду этот момент превращения из землянина в астронавта. И радость от осознания того, что "У нас получилось! Я здесь, в космосе!" - это то, что заставило меня закричать во всю глотку.

Продолжение