"Покидая нашу планету". Записки астронавта Джерри Линенджера о пяти опасных месяцах на станции "Мир". Ч.2, гл. 9
Часть вторая. Вне Земли
9. Стыкуя стотонный шаттл
После того как шаттл выходит на околоземную орбиту, траектория его полета напоминает движение обруча вокруг баскетбольного мяча. Корабль снова и снова пролетает по одному и тому же орбитальному кольцу. Изменить наклон этого воображаемого обруча относительно мяча очень сложно с точки зрения расхода топлива, поскольку для изменения угла наклона орбиты шаттла относительно Земли требуется огромная тяга. Однако увеличить высоту орбиты куда проще. То есть траекторию шаттла можно скорректировать, поднявшись выше. Для этого используются двигатели малой тяги, которые немного увеличивают орбитальную скорость. Этот маневр требует дополнительного топлива, но его расход гораздо меньше.
Поскольку поменять угол наклона орбиты (или, говоря языком орбитальной механики, изменить наклонение орбиты) после того, как шаттл вышел на заданную траекторию полета вокруг Земли, практически невозможно, важно изначально вывести шаттл в нужную точку. Это особенно критично, если цель состоит в том, чтобы состыковаться с другим космическим аппаратом, например с орбитальной станцией «Мир».
Как определяется орбита? Чтобы шаттл точно состыковался с орбитальной станцией «Мир», запуск рассчитывается таким образом, чтобы корабль вышел на орбиту с тем же наклонением, что и у «Мира», но немного позади и на меньшей высоте. Таким образом, относительно шаттла «Мир» летит впереди и выше, чем шаттл на своей первоначальной орбите.
Запас топлива таков, что шаттл может догнать цель, если запуск немного задержится, но этот запас невелик. Если, например, старт шаттла задержится более чем на шесть минут, у него не хватит топлива, чтобы догнать «Мир». Это шестиминутное «окно» для запуска не подлежит корректировке. Задержки более чем на шесть минут недопустимы и требуют проведения запуска в другой день. Эти жесткие требования предполагают, что любые технические проблемы, выявленные во время предстартовой проверки, должны быть оперативно устранены до начала обратного отсчета до запуска. Очевидно, что в этот период крайне важно, чтобы погодные условия оставались приемлемыми как на мысе Канаверал, так и на площадках для аварийной посадки в Атлантическом океане.
К счастью, наша миссия шла как по маслу. Мы стартовали 12 января в 4:27:23 утра — вовремя и точно по плану. Шаттл безупречно отработал на протяжении всего этапа активного полета и вывел нас в точку в космосе, в которой мы должны были быть в момент отключения основных двигателей. Мы не только оказались в нужной точке в космосе, но и набрали нужную скорость, чтобы начать сближение с орбитальной станцией «Мир». В течение следующих двух дней мы догоняли «Мир», периодически запуская небольшие двигатели орбитального маневрирования шаттла «Атлантис».
Во время полета к «Миру» наш экипаж занимался переоборудованием «Атлантиса» из ракеты-носителя в орбитальную лабораторию и транспортное средство. Мы открыли люк, ведущий в модуль Spacehab — герметичный модуль размером с автобус, который находился в грузовом отсеке и был соединен герметичным туннелем с центральной частью «Атлантиса». После того как модуль Spacehab был подключен к источнику питания, мы активировали оборудование для обработки материалов, проведения экспериментов в области гидродинамики и фундаментальной биологии. Мы продолжали активно использовать двигатели малой тяги и следить за тем, как сокращается расстояние до «Мира». Несмотря на напряженный график, мы смогли дать интервью в прямом эфире.
Самое запоминающееся и юмористическое интервью было взято у одного из моих товарищей по команде, Джона Грансфелда. Джон провел несколько лет в Бостоне, будучи студентом Массачусетского технологического института (MIT). Там он ремонтировал свой автомобиль в мастерской самообслуживания, которой руководили два выпускника MIT, которые позже основали популярную радиопрограмму «Car Talk». Формат программы предполагает, что люди звонят и задают вопросы о проблемах с их автомобилем и необходимости ремонта. Джон - талантливый астрофизик с расчетливым чувством юмора и творческим подходом к веселью. Перед нашим запуском он договорился с продюсерами шоу разыграть двух ведущих программы. Пока мы были на орбите, продюсеры «Car Talk» включили «телефонный звонок» Джона двум ничего не подозревающим радиоведущим.
Джон начал с того, что пожаловался ведущим шоу на предоставленный государством автомобиль, доставлявший немало проблем. По словам Джона, у этой выданной правительством пародии на автомобиль был чудовищный расход топлива... он был настоящим пожирателем бензина. Более того, в первые две минуты движение этого конкретного автомобиля было очень неровным — много вибраций и тряски, но затем работа выровнялась и езда приносила удовольствие. Однако через восемь минут после начала движения эта чертова штука полностью глохла!
«Нет, — ответил Джон на обеспокоенный вопрос одного из ведущих, — ускорение было хорошим, очень хорошим.»
После еще нескольких встревоженных реплик ведущих Джон начал раскрывать карты. «Нет, аппарат развивает приличную скорость. Около 17 500 миль в час».
В этот момент удивленные и явно заинтригованные ведущие спросили: «Кто это?»
Все еще сдерживаясь, но улыбаясь, Джон ответил, что он астронавт на борту шаттла «Атлантис».*
*Для тех, кто знает английский, полная запись разговора есть здесь
В процессе проведения экспериментов и звонками в Бостон мы стремительно нагоняли «Мир». На борту космического челнока работы было под завязку. По плану мы должны были доставить на космическую станцию почти 2700 килограммов материально-технического оборудования. Среди грузов было более 450 килограммов научного оборудования из США, более 900 килограммов грузов из России — продукты, одежда и запчасти для «Мира», а также 725 килограммов воды, которую мы должны были произвести. В процессе выработки электроэнергии на борту «Атлантиса» мы смешиваем жидкий кислород и жидкий водород в топливных элементах. Побочным продуктом реакции является вода. Часть этой воды используется для личных нужд экипажа во время всех полётов на шаттлах, а излишки обычно сливаются за борт. Эту воду сохраняют только в том случае, если мы летим на «Мир», и тогда её переливают в переносные водонепроницаемые мешки. В каждый мешок помещается около 80 литров воды. В таких случаях после стыковки мы физически переносим мешки с космического челнока на «Мир». 725 килограммов воды, которые мы доставили на «Мир», позже были использованы мной и моими товарищами-космонавтами для питья или получения кислорода — в результате гидролиза H2O снова образуются кислород и водород. Кислород, которым мы, космонавты, дышали бы. При этом водород, взрывоопасный газ, выпускался в открытый космос.
Единственный недостаток этого поистине синергетического взаимодействия между «Атлантисом» и «Миром» заключался в том, что мы упустили возможность увидеть потрясающее зрелище. Во время сброса воды она мгновенно кристаллизуется, образуется метель. Мелькающие в иллюминаторе шаттла кристаллы — завораживающее зрелище, которое всегда собирает толпу «туристов» из числа астронавтов. Конечно, поскольку я был одним из основных потребителей воды на «Мире», то, по моему мнению, рутинная упаковка и транспортировка этого ресурса были важнее, чем наблюдение за снежной бурей.
На второй день полета мы увидели вдалеке «Мир». «Есть!» — воскликнул Майк Бейкер, морской летчик, ставший командиром «Атлантиса». Солнечные батареи «Мира» отражали солнечный свет, и космическая станция сначала показалась нам очень яркой звездой. Постепенно очертания звезды становились все более четкими, и она стала похожа на игрушечный космический корабль, парящий в
космосе. По мере того как мы приближались, мы начали отчетливо различать шесть цилиндрических модулей «Мира».
Ко дню стыковки, согласно плану, мы оказались в восьми морских милях** позади «Мира». С этой позиции мы начали финальный подход к станции.
** 1 морская миля = 1852 метра. Таким образом 8 морских миль = 14 816 метров
«Мир» выглядел величественнее и прекраснее, чем я ожидал. Поражённый огромными размерами и сложностью космической станции, Джон Грансфелд, который раньше преподавал астрофизику в Калифорнийском технологическом институте и в своё время наблюдал впечатляющие галактические явления, изумлённо выпалил: «Ух ты, Джерри! Вот это приключение тебя ждёт. Ты только посмотри на эту штуку!»
Я кивнул в знак согласия. Это действительно был впечатляющий комплекс.
Перед нами космическая станция «Мир» предстала в виде внушительного сплетения космических модулей. По своей конфигурации «Мир» напоминал шесть школьных автобусов, соединённых между собой. Это было похоже на то, как если бы четыре автобуса одновременно въехали на четырёхсторонний перекрёсток, столкнулись и сцепились друг с другом. Эти четыре автобуса, расположенные под прямым углом друг к другу, составляли четыре научных модуля «Мира», названных «Природа», «Спектр», «Квант II» и «Кристалл». Хотя у каждого из модулей были свои уникальные особенности – например, «Спектр» имел четыре блестящих золотых солнечных батареи, протянувшихся с его поверхности, в то время как у других модулей не более двух – они не сильно отличались друг от друга по внешнему виду. «Природа» и «Спектр» были относительно новыми дополнениями к космическому комплексу, и выглядели соответственно – каждый из них был покрыт блестящей золотой фольгой, ослепительно белыми солнцезащитными покрывалами и неповреждёнными двигательными установками. «Квант-2» и «Кристалл», с другой стороны, выглядели на все свои десять с лишним лет. Солнцезащитные покрывала пожелтели и покрылись пятнами от топлива. Солнечные батареи выглядели так же уныло, как московская зима, и были испещрены рваными отверстиями, оставшимися после многолетней борьбы с микрометеоритами и космическим мусором.
Узел Базового блока представлял собой место соединения этих теоретических автобусов. Как будто упавший с неба, ещё один автобус – этот был больше всех остальных и «буксировал» автобус поменьше – был прикреплён к этой же точке. Этот «падающий с неба» автобус – Базовый блок, а буксируемый автобус поменьше – модуль «Квант-1». Оба этих модуля выглядели изношенными, поскольку были изначальными элементами комплекса.
Наконец, когда мы подошли ближе, можно было разглядеть некоторые дополнительные детали космической станции. Космический корабль «Союз», размером с микроавтобус Volkswagen , был пристыкован к единственному оставшемуся свободному порту стыковочного узла. Если следовать той же метафоре, он был прикреплён к узлу, как будто протаранил перекрёсток из-под земли. Космический корабль «Прогресс», почти идентичный по внешнему виду матово-чёрному «Союзу», был пристыкован к корме модуля «Квант-1».
Хотя все хитросплетения космической станции представляли общий интерес, для командира шаттла Бейкера имела значение только одна часть, прикрепленная к модулю «Кристалл», — стыковочный узел для шаттла. Ярко-оранжевый модуль, пристыкованный к станции «Мир» во время одного из предыдущих полетов шаттла, увеличивал расстояние между кораблём и «Миром» во время стыковки. Ярко-оранжевая экранно-вакуумная теплоизоляция, которой был обтянут стыковочный модуль, делала нашу цель предельно заметной. Этот цвет был выбран не для того, чтобы демонстративно указать американцам «ваше парковочное место здесь», а потому, что оранжевый теплозащитный экран был найден на каком-то российском складе и, чтобы сэкономить, его использовали вместо того, чтобы изготовить новый белый экран. В любом случае, ярко-оранжевое покрытие невозможно было не заметить.
Когда перед нами предстал одиннадцатилетний «Мир», мы приступили к следующему важнейшему этапу работы шаттла. Нам предстояло аккуратно состыковаться с орбитальной космической станцией. Для этого «Атлантис» должен был использовать ряд датчиков для контролируемого сближения с «Миром».
Сближение шаттла с «Миром» началось, когда система радиолокационного контроля сближения автоматически начала отслеживать станцию, одновременно передавая на «Атлантис» данные об удалении до «Мира» и скорости сближения. В грузовом отсеке шаттла была установлена еще одна сенсорная система — датчик управления траекторией (ДУТ). Это лазерное устройство дополняло бортовую навигационную систему шаттла, предоставляя дополнительные данные о дальности и скорости сближения. Тем временем астронавт Марша Айвинс использовала ручной лазер, который она направляла в иллюминатор над головой, целясь в «Мир». Ее данные использовались для проверки измерений удаления и скорости сближения, которые предоставляли другие системы.
Данные об удалении и скорости сближения были особенно важны для стыковки, поскольку в космосе очень сложно точно определить расстояние и скорость сближения двух объектов. Когда мы всматриваемся в черноту космоса, рядом с нами часто нет объектов, по которым можно было бы определить положение другого космического аппарата. Человеческие органы чувств плохо приспособлены для точного определения относительного движения без такого ориентира. Поскольку погрешность ошибки при определении расстояния очень мала — каждый космический аппарат весит более ста тонн и движется со скоростью, в 25 раз превышающей скорость звука, — мы использовали дублирующие датчики. Встроенная система дублирования — основополагающий принцип безопасности при выполнении большинства критически важных операций с участием шаттлов. Она гарантировала, что экипаж не будет введен в заблуждение и что наши данные верны.
Марша была очень похожа на офицера дорожной полиции, когда стреляла из лазерной пушки по станции «Мир». Она включала дальномер и выкрикивала данные об удалении и скорости сближения, и у нее почти что кружилась голова от того, что она попадала в цель с каждым выстрелом. То, что ее показания совпадали с показаниями двух других систем, успокаивало Майка Бейкера, который следил за нашим приближением к «Миру» и был готов взять управление на себя, если что-то пойдет не так. Вся информация, полученная от различных сенсорных систем, указывала на то, что основные датчики движения и расстояния работают исправно.
Мы продолжали приближаться к «Миру» снизу, то есть так, чтобы Земля была позади, а «Мир» — впереди и над нами. Когда мы приблизились к станции на расстояние 800 метров, Майк Бейкер взял управление на себя.
Тем временем я по специально оборудованной УКВ-радиостанции, работающей в зоне прямой видимости, общался с экипажем «Мира» на русском языке. Я рассказывал своим будущим товарищам по экипажу о том, как продвигаются дела на борту «Атлантиса», сообщал о расстоянии до станции, скорости сближения и о том, что мы делаем. Я заверил их, что все идет по плану. Когда позволяло время, я описывал, как великолепен их космический корабль, и мы немного болтали о том, как у них дела и что происходит на Земле. Но когда я сообщил, что мы приблизились к станции на расстояние 800 метров и что Майк взял управление на себя, все посторонние разговоры прекратились, и мы сосредоточились на деле.
Используя изображение с центральной камеры, установленной в стыковочном узле «Атлантиса», Майк старался удерживать стыковочный узел "Мира" по центру изображения на экране. На этом этапе ему почти ничего не нужно было делать, так как мы приближались к «Миру» точно по центру. Однако на расстоянии около 10 метров Майку пришлось включить двигатели системы ориентации на торможение. Удерживая «Атлантис» на этом расстоянии, Майк ждал сигнала с Земли, то есть от команд управления полетами в Хьюстоне и Москве, прежде чем продолжить сближение. Хьюстон подтвердил, что все системы «Атлантиса» работают в штатном режиме, а Москва подтвердила, что «Мир» сохраняет устойчивость.
С борта «Атлантиса» мы получили сообщение от центра управления полетами в Хьюстоне: «Все системы в норме, приступайте к стыковке». С этого момента Майк был очень занят. По мере приближения к «Миру» ему приходилось все тщательнее выверять траекторию сближения. Включились двигатели системы ориентации, расположенные в передней и задней части «Атлантиса». Майк вытянул шею, выглядывая в иллюминатор над головой, и схватился за две рукоятки управления двигателями, закрепленные на задней панели в кабине «Атлантиса». При каждом повороте, толчке или движении джойстиков из сопел вырывались струи желтовато-белого пара.
Чем ближе мы подлетали, тем быстрее и хаотичнее становился ритм работы, нагнетая напряжение и без того волнительного момента. Темп продолжал нарастать, и прямо перед стыковкой Майк запускал двигатели шаттла примерно раз в секунду. Пока он боролся за то, чтобы стыковочный узел шаттла был идеально выровнен относительно «Мира», я мог видеть, взглянув на телевизионный экран, показывавший изображение с камеры, расположенной по центру, что ему это удалось. Мы двигались точно по намеченному пути к станции.
Контакт! Я почувствовал удар — мягкий, но заметный. Захват! Механические крюки и защелки встали на свои места, чтобы зафиксировать аппараты вместе. Демпфирование! Взаимное движение между двумя массивными космическими аппаратами было замедлено амортизирующими пружинами в стыковочном устройстве.
Мы идеально попали в цель. Астронавт Джефф Вайсофф, уроженец Вирджинии, выдернутый с факультета электротехники и вычислительной техники Университета Райса в отдел астронавтов, проплыл перед панелью управления стыковочным механизмом, проверяя, все ли в порядке. Одновременно переключая и отслеживая сигналы тревоги, которые оповещали бы о любой неисправности, Джефф подтвердил, что корабль и станция действительно были неразрывно связаны друг с другом. Когда напряжение спало, мы похлопали «Бейкса» по спине и похвалили его за летное мастерство. Мы все радовались, что нам удалось надежно, без каких-либо царапин или ударов пристыковаться к орбитальному комплексу «Мир». Мы прибыли.
Прежде чем кому-то из экипажей разрешалось открыть один из многочисленных люков между «Атлантисом» и «Миром», мы с Джоном Грансфелдом должны были убедиться, что между двумя космическими аппаратами обеспечен герметичный туннель. Мы начали проверять давление воздуха в различных закрытых отсеках между герметичным объёмом шаттла и герметичным объёмом «Мира». Джон работал с той частью контрольного списка, которая была написана на английском, а я — с той, что была на русском.
Это был утомительный процесс: я связывался с экипажем «Мира» и сообщал им показания давления, которые мы зафиксировали на шаттле. Космонавты проверяли свои значения и сообщали аналогичные данные. Если результаты находились в пределах допустимых значений, мы переходили к проверке герметичности. Мы убедились, что давление на борту «Атлантиса» совпадает с давлением на борту «Мира». Когда показания на обоих космических аппаратах удовлетворили нас с Джоном, я сообщил о результатах операторам в Хьюстоне, а русские на «Мире» — операторам в Москве. Когда и ЦУП в Хьюстоне, и ЦУП в Москве убедились, что между двумя космическими аппаратами нет утечек воздуха и разницы в давлении, «Атлантис» получил разрешение открыть последний люк, соединяющий нас с «Миром».
Подлетая к люку, я увидел в иллюминаторе широко улыбающегося Джона Блаху, американского астронавта-космонавта, которого я должен был сменить. Хотя люк был еще закрыт, оба экипажа могли перекрикиваться и понимать друг друга. Дружелюбный и разговорчивый Джон, ветеран четырех предыдущих полетов на шаттлах, был просто в восторге от встречи с нами. Когда люк открылся, Джон сердечно поприветствовал нас: «Добро пожаловать! Добро пожаловать на космическую станцию “Мир”!» — и от души расхохотался. Затем начался настоящий бедлам: мы вшестером протиснулись в люк и столкнулись головами с куда более грациозной троицей обитателей «Мира», поскольку они уже адаптировались к условиям космоса.
Мы обнимались, кричали, переходили с одного языка на другой и смеялись, размахивая руками во все стороны. Девять астронавтов обнимались и парили в невесомости во всех направлениях. Когда суматоха улеглась, мы друг за другом - головы сразу за впереди летящими ногами - проследовали в «Мир».
Сразу же в нос ударил запах — не от ног идущего впереди, а от «Мира». Необычный запах, хотя и не особо неприятный, пронизывал заваленные и узкие модули всех модулей «Мира». Запах был чем-то знакомым. Был ли это запах подвала прабабушки? Или запах старого винного погреба – затхлый и грибной? Темно и чем-то похоже на пещеру – флуоресцентные лампы на «Мире» были не в состоянии должным образом осветить космическую станцию – запах соответствовал обстановке. Чувствовалось, что ты попадаешь в другое измерение.
Наконец мы все собрались в Базовом блоке. С потолка свисали дополнительные лампы, лучи которых были направлены на американский и российский национальные флаги, растянутые в дальнем конце модуля. На фоне красно-бело-синего флага мы собрались на традиционную пресс-конференцию «Добро пожаловать на “Мир”».
Мы считали пресс-конференции неизбежным злом. Конкретно эта виделась нам особенно раздражающей, потому что от нас требовалось рассказать о том, как здорово работать в партнерстве с русскими, как хорошо мы ладим (хотя мы поднялись на борт всего пять минут назад) и что «Мир» на удивление в отличном состоянии (хотя единственным американцем, который мог это знать, был Джон Блаха). Поскольку никто из нас не был поэтом или философом, а был скорее прагматичным инженером, летчиком-испытателем или ученым, нам было непросто сыпать творческими банальностями.
Но Бог, или судьба, или предчувствие грядущих событий вмешались и спасли нас. Внезапно на «Мире» зазвенел сигнал общей тревоги. Командир «Мира», скорее смущенный, чем встревоженный, извинился и подлетел к панели сигнализации и оповещения, чтобы выяснить, в чем дело. Он сообщил нам, лихорадочно выключая свет, что беспокоиться не о чем, просто предупреждение о низком уровне электроэнергии. Пресс-конференцию пришлось отложить до тех пор, пока мы не зарядим аккумуляторы. Когда в базовом модуле стало темно, как и во всей остальной части космической станции, напоминающей пещеру, никто из вновь прибывших гостей, казалось, не слишком расстроился из-за изменения планов. Я взглянул на Джона Блаху, и он многозначительно посмотрел на меня, как бы говоря: «Будь готов к тому, что это еще не конец, Джерри».
Это был первый из бесконечной череды сигналов общей тревоги, с которыми мне предстояло столкнуться за судьбоносные месяцы на борту «Мира».
«Шаттл» оставался пристыкованным к «Миру» в течение пяти дней. Мы переправили на космическую станцию почти 2700 кг грузов. В обратном направлении, с «Мира» на «Атлантис», мы вернули почти треть доставленного груза — внушительные 900 кг. Большая часть того, что «Атлантис» должен был забрать с «Мира» и доставить на Землю, состояла из материалов для научных исследований, предоставленных США, и вышедшего из строя российского оборудования. Из-за ограничений по посадочной массе, а также из-за особенностей центра тяжести «Атлантиса» во время спуска шаттл не может взять на борт столько же груза, сколько доставляет. Кроме того, соображения безопасности вынуждали нас тщательно отбирать грузы для транспортировки на борту шаттла.
Мы не могли принять вышедшее из строя оборудование, которое представляло токсикологическую опасность для атмосферы шаттла. Также мы не могли перевозить предметы, которые не были допущены к использованию на шаттле, то есть не соответствовали требованиям безопасности. Например, из-за риска того, что стекло может разбиться и его осколки разлетятся по кабине (и, конечно, могут попасть в чьи-то лёгкие), на шаттле по возможности избегают использования хрупкого стекла. Правила на «Мире», очевидно, были менее строгими, поскольку стеклянные предметы можно было найти по всей станции.
За одиннадцать лет своего функционирования «Мир» накопил огромное количество лишних материалов, оборудования и, честно говоря, просто мусора. Всё, от устаревших контейнеров для экспериментов и пустых баков для воды до старых инструментов и бесполезных кабелей, было рассеяно, разбросано и сложено на борту «Мира». Хотя возможность увезти часть этих лишних материалов на шаттле несколько улучшила ситуацию, «Мир» по-прежнему был завален мусором.
Старшей по погрузочно-разгрузочным работам американской команды на шаттле была Марша Айвинс. Перед ней стояла непростая задача - узнать, где что хранится на шаттле, и она это сделала. Марша проследила за тем, чтобы все предметы, переданные на шаттле, были доставлены на «Мир» и чтобы все предметы, подлежащие возврату на Землю, находились на борту шаттла и были надлежащим образом уложены перед отлетом. Астронавтка правила железной рукой и требовала, чтобы каждый предмет был на своем месте. У нее просто челюсть отвисла от беспорядка, царившего в «Мире».
Марша пыталась пробраться к транспортному кораблю «Прогресс» в дальнем конце модуля «Квант-1», но в результате оказалась поглощена морем беспорядка. Модуль «Квант», который русские по-прежнему позиционировали как модуль для астрофизических исследований, теперь использовался как свалка. Марша ожидала увидеть в модуле высокомощные спектрометры и телескопы, но вместо этого она увидела модуль, забитый парящими мусорными мешками и сломанным оборудованием. Плывя туда, отталкивая мешки, контейнеры и дурно пахнущий мусор, она пыталась пробраться через похожие на водоросли слои отходов, но оказалась в западне, запутавшись в них. Я наблюдал, как она пыталась плыть, как рыба, вокруг преград, но одно препятствие быстро сменялось другим. Наконец она исчезла из поля моего зрения. Проплыв назад, она вернулась к исходной точке с выпученными от недоумения глазами. Её тошнило от запаха разлагающегося мусора.
- Джерри, ты знаешь, находится ли «Прогресс» в конце этого беспорядка?
- Думаю, да. Позволь мне помочь тебе пробраться через это болото.
Марше потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от вида и запахов переполненного модуля. Придя в себя и рассмеявшись, она отметила, что превращённый в багажник астрофизический модуль – это совершенно невероятно! Мы отодвинули в сторону плавающие мешки с мусором. Она взяла разбег и пробилась через беспорядок. Примерно на трети пути по длине модуля она исчезла за препятствиями. Насытившись запахом, я отступил к базовому блоку. По её возвращении мы переименовали астрофизический модуль «Квант» в «чердак».
В целом космическая станция напоминала старый чердак эксцентричного затворника, который вечно что-то копит, свято веря в то, что «никогда не знаешь, когда это может пригодиться», и поэтому за всю жизнь накопил кучу древних и бесполезных вещей. В том, что на станции скопился такой беспорядок, не было вины предыдущих экипажей и уж тем более нынешнего экипажа, который, напротив, тратил много времени на то, чтобы навести порядок и разложить оборудование так, чтобы «Мир» выглядел презентабельно. Нет, виной всему были годы копившейся запущенности и отсутствие возможности вывозить грузы с «Мира». Если говорить конкретно, то из-за провала программы «Буран» (российский аналог «Спейс шаттла») у России не было возможности вывозить грузы с «Мира».
Грузы можно было доставить на станцию, но не вернуть обратно. Переполненность «Мира» также была связана с тем, что испытывавшее финансовые трудности Российское космическое агентство не могло отказать очередному иностранному исследователю, который хотел провести эксперименты на «Мире» и был готов за это платить. Научное оборудование доставляли на станцию, но после того, как исследователь возвращался на Землю на тесном возвращаемом аппарате корабля «Союз» — в котором едва хватало места для трёх человек, не говоря уже о дополнительном оборудовании, — приборы оставались на станции, пополняя собой и без того немалый объём хлама.
После пяти дней пребывания на станции экипаж шаттла начал готовиться к отстыковке. Мы с Джоном Блахой поменялись местами: Джон стал членом экипажа шаттла, а я занял его место в составе экипажа станции «Мир».
Отбытие с космической станции, разумеется, означал, что шаттл отстыкуется от "Мира". Отстыковка — это, по сути, процесс, обратный стыковке. Люки закрываются и проверяются на герметичность. Крюки на стыковочных кольцах отцепляются, и пружины, встроенные в стыковочный механизм, раздвигают корабли. Затем шаттл начинает использовать двигатели малой тяги, чтобы отдалиться от станции. Они выбираются таким образом, чтобы шаттл двигался в нужном направлении, но при этом не направлял выхлопные газы в сторону космической станции «Мир» и ее хрупких солнечных батарей.
После закрытия люка нам с двумя моими российскими коллегами оставалось только наблюдать за тем, как шаттл удаляется от нас. Космическая станция находилась в режиме свободного дрейфа, что означало, что все рулевые двигатели «Мира» были выключены (в любом случае они используются редко), чтобы избежать непреднамеренных включений. Непреднамеренный запуск двигателей мог привести к тому, что космическая станция развернулась бы в самый неподходящий момент, а значит и без того непростую процедуру отстыковки усложнило бы взаимное движение двух космических аппаратов.
Примерно в 120 метрах от космической станции пилот «Атлантиса» Брент Джетт — это его настоящее имя — принял управление у Майка Бейкера и начал облетать «Мир», сделав два круга, прежде чем окончательно удалиться.
Когда шаттл уже удалялся, я схватил камеру и, переходя от иллюминатора к иллюминатору, сделал несколько совершенно потрясающих снимков самого современного космического корабля в мире, улетающего от нас. Меня поразило, насколько ровно и устойчиво летел шаттл.
Когда «Атлантис» включил двигатели, я увидел струи, выходящие из нескольких сопел. Струи, похожие на слезы, вырывались из трех разных сопел шаттла — двух кормовых и одного носового. Я продолжал снимать корабль на фоне планеты Земля. Я расходовал катушку пленки за катушкой, зная, что мне придется ждать пять месяцев, чтобы увидеть результат. Я был практически ошеломлен невероятным зрелищем шаттла, зависшего над планетой Земля, и понимал, что если фотографии хоть в какой-то мере передадут то, что я вижу, то они точно будут достойны обложки National Geographic.
Я смотрел в иллюминатор до тех пор, пока «Атлантис» не оказался в сотнях километров от меня и стал едва различим. По мере того как Земля внизу темнела, шаттл становился все более заметным, потому что благодаря своей высоте он продолжал ловить солнечные лучи. В последний раз я увидел удаляющийся корабль как яркую звезду, низко висящую над темнеющим горизонтом. Затем «Атлантис» тоже скрылся в темноте.
Я глубоко вздохнул, ощутил острое чувство одиночества и еще раз прищурился в тщетной попытке разглядеть «Атлантис» и своих друзей-астронавтов, которые были уже далеко. Я закрыл крышку иллюминатора. Началось мое пребывание на станции «Мир». Теперь на ней остались только два российских космонавта и я, предоставленные сами себе, вдали от дома и Земли.