1232 г. Лето-осень. Империя Цзинь повержена. Дороги захвачены, армии разбиты, столица осаждена. Когда монголам остается нанести последний удар, всплывает старый спор - кто первый.

И на этот раз, второму не останется места.

Продолжение. Предыдущая часть (и горные дороги) высятся ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Чем меньше человек говорит, тем больше его слова значат

Земля подавалась неважно. Влажная, весенняя, наполненная травяными кореньями и личинками насекомых. Заступом мне служил горшечный осколок, найденный тут же. Споро орудуя я соскреб зелень, пробил недовольно потрескивающий корневой слой, дошел до однородной глины желтоватого цвета. Чей запах отражал суть земли и открывал её тайны. Так мне казалось тогда. Я был мальчишкой и жил ощущениями. Рыл основательно, дотошно. Выказывая врожденную волю и готовность доводить дела до конца.

Бесценное свойство.

Увы, оно имеется далеко не у каждого человека. Но и утверждать, что не каждый может его приобрести, значит преувеличивать. Было бы желание. Рытье прерывалось беспокойными поворотами головы.

Не подсматривает ли кто-то!

С улицы я улизнул незаметно, держа в руках сверток. Жестко рубил концы. Вихрастый Миншэн соседский мальчишка. Что с утра до ночи болтался во дворах изнывая от суки, и лип ко всем. Попытался за мной увязаться.

Ши, ты куда? Я с тобой!

Миншэн был помладше года на два.

И его можно было отогнать грубо. Или поюлить, отделываясь от ненужной компании. Кто-то подобрее (как ему кажется) даже с собой бы взял друга. Но у меня была тайна, а вместе с дружбой они не живут. И тот кто вверяет тайны друзьям, теряет и друзей и тайны. Но и лишняя таинственность повредит.

Хочешь секрет сохранить, поступай как ни в чем не бывало.

Сейчас подойду. Жди здесь.

Сказал я Миншэн.

Он послушно кивнул, оставшись на месте. Я пошел прочь петляя по закоулкам, на случай если растяпа увяжется следом. И знаете.. больше сорока лет прошло. А я не уверен, что он до сих пор там же не ждет. Кого-то.. Чего-то.. Люди лишенные собственных целей, обречены ожидать чужих людей и служить их целям. Главная причина почему тираны и лгуньи так вольготно живут, а их выходки так долго терпят. Ну да ладно, эта история не моя.

И надеюсь не ваша.

Убедившись, что за спиной никого, я забыл о нем сразу. Вышел на окраину, пройдя рисовыми полями залитыми водой. Миновал лесок и оказался на присмотренном месте. Открытый участок, лужок у реки служивший пастбищем. Кроме коров тут отродясь никого не водилось, пастухи и собаки не в счет. Эти появлялись нечасто. Можно было приступать.

Избрав небольшое деревцо указателем, я отсчитал от него пять шагов на солнце и начал копать. Сделал ямку в два локтя, обложил дно камнями, постелил просмоленную ткань и.. последний раз развернул драгоценный сверток. Мои сокровища состояли из нескольких медяков, необычных ракушек, костяных бабок и нефритового воина, выигранного в них. А самое главное - боевой нож!

Подарок одного из отцовских братьев, посетивших наш дом.

Как и мы, тот человек принадлежал к опальной фамилии (Янь), но оставался на военной службе. Война с сунцами шла всегда, люди были нужны и даже наших однофамильцев терпели. Неодобрительно оценив отца (утопавшего в азартных играх), дядюшка - назовем его так, с ним не попрощался. Матери оставил какие-то деньги, а мне мужской разговор. Взяв слово больше никогда (никогда.) не играть в кости, не играть ни во что.

Взамен дядя подарил нож. Настоящий. Удивительное изделие оружейника из Кайфына, чья тяжесть в руке утраивала (удесятеряла!) её силу.

Нож я взял, дав взамен обещание.

Идти своим путем и держать свое слово.

Сразу признаюсь, получалось оно не всегда.

Но я старался, честно. Тайник был местом, откуда я собирался отправиться в странствия. По прошествии времени, когда сестрица вырастет достаточно, чтобы поддерживать мать, как у женщин водится. Народ они друг к другу безжалостный, с одной стороны. А с другой.. проведают, пошепчутся, обнимут. Платочки поправляют, слова теплые говорят. Заботятся. У мужчин такого нет. Небо и сотворило женщин, чтобы мы друг друга не перерезали.

Тогда я о том не думал.

А мечтал как вернусь (героем Поднебесной!) и наш дом утонет в шелках и золоте. С этим засыпал, это грело сердце. А когда решил проведать секретное место, меня ожидало большое.. удивление. Земля умеет хранить секреты. И даже если ты (сам) доверил их ей, это не значит, что она их тебе выдаст.

Что уж говорить о чужих тайниках, если мы и свои забываем.

Ветер перемен

Сколько за старое не держись, наступление нового не удержишь

В страшный год (1232) весна выдалась бурной, под стать бушевавшим над Поднебесной ветрам. Пожухлый лед водоемов отражал синеву. Солнце съедало снег. По ночам когда лучи отступали, их работу продолжал теплый воздух. Неугомонный ветер гонял облака, освобождал равнины, пробивался в горы, где сбивал с надменных голов столетние шапки.

Из горных стариков никто столько лавин в один год не припомнил.

Снег громадными массами сваливался в Желтую Реку. Чьи разбухавшие, стремительные потоки не могли сдержать ни каменные гряды, ни свирепые морозы севера. С лавинами в реку неслись камни, деревья, земля и всю муть несло по огромной излучине к югу. Ледяной панцирь сковывавший Хуанхэ в среднем течении с грохотом лопнул. Река заревела и понеслась дальше.

В узком месте, чуть ниже Большой Стены (не имевшей большого прока) намыло нерукотворную плотину. Здесь было неглубоко, ширина небольшая. Грязь, валуны, галька, мусор от крепостей и селений стоявших на водном пути, образовали порог. Ударяясь в него, Хуанхэ разбивалась на рукава и текла по ним дальше, соединяясь где-то в Шэньси или Хэнани. На безлюдных просторах того, что годом раньше Великой Цзиньской Империей.

Времена (как всегда) изменились внезапно.

И солнце, столь ярко отражавшееся в золотом знамени, светило другим. Свирепые генералы лежали без ног с разрезанными до ушей ртами. Умные генералы лежали рядом. И глупые генералы тоже лежали где-то. Не было никого кто стоял и мог бы возглавить войско. Не было и войска, которое хоть кто-то мог бы возглавить. От четырехсот тысяч бодряков с крепкими копьями осталась едва-ли сотня (тысяч) изможденных, надломленных дезертиров.

Полубродяг, полупопрошаек, полуразбойников.

Беглецы блуждали порознь, сбивались в шайки. Боялись всех, их все боялись. В северных землях, которые Варварский Царь взял под покровительство бывших цзиньских солдат запрещалось принимать в дома и подкармливать под страхом смерти. За нарушение указа одним сельчанином отвечала община, родственные связи не имели значение. И беглецы перенесшие столько неимоверных страданий не могли рассчитывать на расположение родственников.

Если те пострадать и хотели, то их соседи нет.

В конце (концов) Его Превосходительство (Елюй Чуцай) уговорил Его Величество (Угедэя) отменить бесчеловечный приказ. Но не сразу.. Десятки (тысяч) отверженных погибли раньше, завершив путь воина кончиной пса. Опасаясь недовольства новых властей, выжившие даже хоронить мертвецов боялись. Слишком вольно гуляла смерть, чтобы спасшиеся от неё рисковали жизнью. Кое-где солдатам было просторнее.

В столице Кайфын, только и оставшейся от огромной страны, их принимали с распростертыми объятиями. В Шаньдун (сепаратистском образовании на востоке) охотно брал раскаявшийся мятежник Го Ань Юн. А на юге собирал под знамена генерал Вушань, последний из больших цзиньских воителей. На воинство которого в столице рассчитывали также (и с тем же итогом), как в будущем на другом конце земли будут рассчитывать на армию Венка.

Кончились старые времена

Вздыхали старики, смахивая слезу (старикам всегда жаль старого).

И возразить им было нечем.

ЮАНЬ ШИ:

Пали округа: Шанчжоу, Гочжоу, Сунчжоу, Жучжоу, Лочжоу, Сюйчжоу, Чжэнчжoy, Чэньчжоу, Бочжоу, Инчжоу, Шоучжоу, Юпчжоу и прочие..

Пало всё, если говорить проще.

Столица и несколько непокоренных монголами крепостей напоминали редкие островки посреди бушевавшего половодья. А вода прибывала. Силы кочевников (и переметнувшихся к ним) росли, очаги организованного сопротивления угасали. Будем честны. Не так то уж много среди нас (людей) душ стойких, готовых бороться до конца за обреченное дело. Какой бы ужасающей действительность не была, мы (что всего ужасней) готовы примириться с нею.

Как только монголы стали новой реальностью, старая поспешила преклонить колени. Самые непокорные военачальники, ученые мужи и конфуцианские бюрократы, ценители изящества, знатоки старины отмахивались рукой от условностей. Если это жизнь - будем жить с этим. И если лучшие люди так думали, про поселенцев чего говорить. На месте золотых знамен слетавших с башен высились черные бунчуки Чингисхана и его непоседливых сыновей.

Один из них и устроил всё это.

Сокрушив неодолимую Империю за полгода, всего-то с тремя туменами войска. Чего не удавалось сделать ни его отцу. Ни отцовским соратникам. Ни Южной Сун со ста миллионами человек и соломенным войском. А Толуй сделал. Как бы шутя, как всё привык делать. Снова (и снова!) утирая носы старшим братьям.

Угедэю с Чагатаем оставалось наблюдать за свершениями мальчишки, делая вид будто рады им тоже. Семья-то одна, дело-то общее. Да. И когда люди утверждают, что семейное соперничество это другое, они правы.

Семейное соперничество всегда (и намного) острее.

С Угедеем младшего Толуя разделяло восемь лет. С Чагатаем десять. С Джучи шестнадцать - пропасть. Может поэтому со старшим братом он ладил лучше других, а меркитские истории просто не доходили до его сознания как брюзга старичья. Поздний ребенок, Толуй как водится стал утешением матери и любимцем отца. Возле последнего крутился всё время, окруженный приветливыми улыбками старых головорезов. Редкий из которых посещал шатер без гостинца. Мальчик считал доброжелательность искренней и в конце жизни это сыграет с ним недобрую шутку. Но в начале..

Каждому ребенку необходимо признание и принятие мира.

Если бы каждый их получал, как знать, может быть и не каждый взрослый таким получился. Толуй вырос веселым, деятельным, смелым. Без тени задумчивости, ощущения лишнего человека. Жил полной жизнью и имел на неё полное право как молодой барс. Все у него происходило вовремя и как надо. Толуя можно считать баловнем судьбы, младенцем с золотой ложкой, мажором даже.. хотя зависть за этим определением стоит чаще правды.

Но и талантов его не отнять.

Толуй был великим военачальником. Пожалуй во всей истории монгольских завоеваний, разве Субедэй, Баян и Тамерлан могут поспорить с ним. Были и другие, много.. Но именно эти четверо планировали и осуществляли кампании сокрушавшие царства. И в отличие от своих сыновей, того же Хулагу с Хубилаем. Толуй был не номинальным руководителем, лицом похода.

Но его головой и руками.

В мусульманских землях он взял Мерв, вырезал Нишапур, покорил Герат словом и сталью. В Китае прорвал наконец чжурчженьскую оборону, остановившую Чингисхана и Мухали. Об которую двадцать лет бились лбом лучшие монгольские полководцы, включая Субедэй-Багатура. Теперь Цзинь корчилась под копытами его жеребцов.

А ему предстояла теплая встреча с братом.

Весной 1232 года (именно здесь начинаются загадки), южный корпус монгольских войск разделился. Основная часть войска, разгромившего главные чжурчженьские силы, пошла на Кайфын.

ЮАНЬ ШИ:

В 3-й луне было приказано Субэтаю и другим осадить Южную столицу.

В то же время Угедэй покинул военную Ставку

Летом, в 4-й луне Угэдэй перебрался в Юн и спасался от жары в горах Гуаныпань.

И Толуй находился при нём.

Вдали от Двора, Ставки, групп влияния заправлявших там групп. Встреча состоялась весной, когда младший брат перешел Желтую Реку. Отрезав себе отходные пути и возможную поддержку сторонников с юга.

Долго искали переход.

Мосты остались в непокоренном Лоян и осажденной Субедэем столице. Наплавной переход в укреп-районе Хэчжун - Фэнсян, чжурчжени сожгли полугодом раньше. На поиск переправы отправился Чаган-Бугэ - испытанный походами тысячник, отыскавший подходящее место. В степной Хэнани, один из рукавов разделившейся реки не имел ширины и был неглубоким.

Что позволяло скоро навести переход.

Что и сделали согнав тысячи пленных, сбивавших плоты из деревьев. На желтой поверхности затемнели мосты и тумены пошли на север. По пути отвлек бродячий певец. Молодой чжурчжень, бывший воин с голосом улигерчи. Не прося милостыни он пел у дороги и благодарно собирал медяки. Голос был настоящим и пел человек с душой, отличаясь от большинства собратьев, занятых подачками больше чем песней.

На миг Царевич задумался и взглянул на певца, увлеченный мыслями порожденными песней. В былые годы юношу взяли бы ко Двору. Теперь потоптавшись, он дернул поводья. Межбровье прорезала продольная складка, возле глаз топорщилась сетка морщин, волосы на висках поседели.

Это был уже не тот Толуй.

Потом молодого певца походя убили, какие-то грабители-подлецы. Всем было плевать. Какое дело до какого-то парня, когда на кону такая власть.

Боливар для двоих

Даже когда люди не делят власть, власть делит людей.

Смерть Толуя стоит особняком даже на фоне иных белых пятен монгольской эпохи. Исследователь остается с ворохом загадок, а само описание события выглядит таинственным и завершается недосказанностью. Прямо оно представлено у персидского, придворного (что важно!) хрониста Рашида Ад Дина, а также в Секретном Сказании монголов неизвестного автора. Предположительно Шиги-Хутуху, хотя его авторство спорно.

В сравнении с панегириком хулагуидского царедворца, придавшего ореол мученичества и благородства родоначальнику своих государей, монгольский текст сух. Описывая ситуацию непосредственно и прямо настолько, насколько повествователь мог поведать её своему читателю. А Секретное Сказание писалось не для всех. Текст хранился в одном из самых охраняемых помещений Династии Юань, а доступ к нему имел круг лиц, считанный по пальцам. В современной классификации государственной тайны. Статус рукописи помещенной в спецхран соответствует уровню особой важности.

Сказание хранило сведения о жизни (и поступках) членов Императорской Фамилии и только им позволялось об этом читать. Делая выводы почему жизнь такая как есть, и ничего с этим нельзя поделать.

Чего бы там не хотелось царям.

Неизвестный автор старался быть объективным.

Прежде чем приступить к непосредственному разбору источников и версий представленных в них. Несколько слов необходимо уделить контексту. Усмотрев за событиями последовательность, а за буквой дух. Без духа буква мертва и без контекста всё рассыпается. Сама Нагорная Проповедь превращается в "проповеди" Толстого или несуразицу булгаковского Мастера.

А контекст происшедшего предельно ясен.

Объявив преемника, которым (вроде как..) должен был стать Угедэй, после Чингиз не раз подпускал тумана. Подвешивая сыновей и народ-войско в состояние неопределенности и сомнений. Винить за это Старую Лисицу нельзя. Такова неумолимая логика власти. Не от хорошей жизни турецкие султаны душили сыновей, а Иван Мучитель (Грозный если угодно кому) избил до выкидыша беременную невестку. Лишь бы соперник не явился на свет. Вряд-ли (вряд-ли..) он бил ей в живот намеренно. Да и разделавшись с отпрыском, сильно жалел, жалел искренне. Но темная, дремучая игра подсознания.

Но злобная, хитрая насмешка страстей.

Такова власть, будь она неладна. Всем светит, не греет никого и никем никогда не делится. Так, что где о ней сговорятся двое, она подговорит умертвить троих. Чингисхан понимал прекрасно. Объяви он наследника прямо, половина власти сразу уйдет к нему. Все недовольные (а недовольны все!) и честолюбивые (и честолюбивы тоже!) сразу свяжут надежды и чаяния с новой фигурой. А там и до замены старой недалеко. Нет уж.

Вместо этого, Старик всех запутал и перессорил так, что его власти хватило на его век. Что будет после его не волновало. Да хоть потоп. Да хоть камни с неба. Важно, что это поведение природного, легитимного, принятого народом и объективной реальностью Государя. Не дешевки какой-нибудь с тираническими замашками, не малефика с патологиями, не узурпатора-психопата.

Но даже для такого патриарха неизбежна осень.

К чести Чингисхана, он оставил потомкам принцип родовой легитимации. При котором уместность претензий на власть обуславливалась принадлежностью к Золотому Роду. После смерти основателя это избавило молодое государство от немедленной войны всех против всех, как случилось с Империей Александра. Он же отодвинул на несколько десятилетий всемогущество варлордов-кингмейкеров. Ко временам Ногая, а то и дальше к Мамаю, Тамерлану и Эдигэ.

Из-за него же, не смог совершить переворота Толуй, опиравшийся на военную верхушку. Даже благоволя к нему, генералы голоса не имели. Все решалось в узком семейном кругу. До смерти Джучи, Толуй мог на что-то рассчитывать в братском совете. После остался один против союза Угедэя с Чагатаем и боковых ветвей Борджигинов. Власть он забрать не сумел, после чего пришла его очередь. Такая уж штука власть, её можно брать, но нельзя пытаться.

Обожглись же на этом многие.

Незадачливые мятежники, бунтовщики, смутьяны. Позеры, истерики, болтуны. Идущие не за тем, а зачем-то. Чего-то показать, доказать, покричать, попрыгать. Выговориться, достучаться. Полный вздор как показывает история. Если уж решился восстать - она учит, - сегодня же формируй новые органы власти или завтра старая власть расформирует на органы тебя.

Таков был контекст периода, последовавшего за смертью Чингисхана. Таков он был после. Превратившись в бесконечную кровавую междоусобицу. Где Дома Толуя и Угедэя боролись так, что в сравнении с ними Монтекки и Капулетти дружили семьями. Великий Хан еще мог потерпеть младшего брата, отправляя его на верную смерть в пасть к чжурчженям. Но когда Толуй победил всех, в Империи ему больше не было места.

Вот как момент приведен у персидского автора.

РАШИД АД ДИН:

Тулуй-хан после возвращения с упомянутой войны прибыл к своему брату Угедей-Каану. Так как он долгое время был в походе, то Каан для того, чтобы покончить с Алтан-ханом (Император Цзинь), оставил Тугулгу (Дохолху-нойон) со всем войском, а сам вернулся обратно.

Тулуй-хан все так же был вместе с братом.

Внезапно у каана появилась какая-то болезнь. По их обычаю собрались шаманы и камлали. Они заговаривали его болезнь и смывали ее наговорной водой.В это время вошел Тулуй-хан, со всей искренностью он обратился к нему и сказал:

«Боже вечный! Если ты гневаешься за грехи, то у меня больше грехов, чем у него. И людей я больше убил в войнах. И жен и детей их увел в полон. И заставил отцов и матерей их проливать слезы. А если ты хочешь унести своего раба к своему пребыванию за красоту лица, изящество стана, за опытность и искусство. То я достойнее и более соответствую этому. Вместо Угедей-Каана, возьми меня. Ему дай исцеление от этого недуга, а его недуг вложи в меня».

Он высказал слова с покорнейшей мольбой. Взял чашу с водой, в которой шаманы смывали заговорами болезнь каана, и выпил. По всемогуществу господнему Каан поправился. Тулуй-хан, испросив заблаговременно разрешение, отправился к своим обозам. В дороге он заболел и скончался.

Итак если смотреть, а не слушать.

Один соперник по собственной инициативе берет чашу со смертельно опасной жидкостью у другого. Испрашивая смерть её выпивает и вскоре предсказуемо умирает в пути. Подальше от становища, где старшего брата могли в чем-нибудь заподозрить.

Монгольский автор говорит еще более ясно.

Показывая, что инициатива не принадлежала Толую. Но он оказался участником дурного спектакля, не играть в котором не мог.

По объективным причинам.

Ни много ни мало, автор Сказания пишет об ответственности за военные преступления. В доступной для монгола 13 века форме.

ССМ:

Огодай-хана постигла болезнь, у него отнялся язык. В великом беспокойстве созвали китадских шаманов и приказали им ворожить. Ворожба показала, что это духи, владыки Китадских земель и вод жестоко неистовствуют вследствие захвата их людей и жилищ, разрушения их городов и деревень.

Пробовали посредством гадания по внутренностям животных вопрошать духов, не желают ли они принять в качестве выкуп золота с серебром, или скота и всякого съестного. Было отвечено, что на этих условиях не только не успокоятся, но еще сильнее будут неистовствовать день и ночь.

Когда же затем, посредством того же гадания, поставили вопрос. Не примут ли духи в качестве выкупа родственника больного. То в это самое время хан открыл глаза и попросил воды. Выпил он и спрашивает:

Ну, что же вышло?

Ничего особенного, просто одного из братцев нужно..

Шаманы подробно описали ситуацию. Изложив список требований от духов, ограниченный одним пунктом из одного человека.

Тут же Угедэй ненароком поинтересовался:

А кто при мне из царевичей?

Оставив невысказанным вопрос, кто из царевичей устроил всё то, на что так гневаются духи. Никого кроме Толуя (из Царевичей) не оказалось рядом.

Был же при нём Толуй.

Тому и пришлось, пить до дна чашу.

Блаженной памяти родитель наш, государь, Чингис-хан. Выбрав тебя, старший брат мой и царь. Выбрав как выбирают мерина. Ощупав как ощупывают барана. Тебе лично указал на великий престол. На твое величество возложил всенародное бремя.

А мне ведь велено, только быть возле хана, старшего брата. Чтобы будить его от сна и напоминать позабытое. И если б теперь я не уберег тебя, то кого же стал бы будить от сна и напоминать позабытое. Именно сейчас я заступлю своего брата и государя. Когда с ним еще ничего не случилось, но китайцы уже ликуют, а монголы плачут.

Я ломал хребет у тайменя, я сокрушал хребет у осетра.

Я побеждал пред лицом твоим, я сражался и за глазами. Высок я станом и красив лицом. Читайте ж, шаманы, свои заклинания, заговаривайте воду!

Воду заговорили.

Протянув Принцу мутное, неизвестного происхождения пойло. Которое и принял этот единственный монгольский шанс взять Европу. Хотя, придется признать, взять Европу у монголов не было шанса. Как бы это ни досаждало русскому сердцу. Восемьсот лет не устающему ждать благодарности и признания от такого ненавистного (и такого вожделенного) Запада. Да не о том речь. Русские кампании у нас еще впереди, обе.

Толуй осушил чашу

Опьянел я сразу!

Проговорив причину, заставившую на это пойти.

Побереги же, государь и старший брат мой. Побереги малых сирот своего младшего брата и вдову его. Побереги до тех пор, пока не приду в себя. Все, что хотел сказать я, сказал. Опьянел!

Семья.. Семья.

На что не пойдет человек ради близких. В каком-то смысле сиротам и одиноким везет, хотя какое уж тут везение. Но они лишены каждодневного ужаса переживаний о ближних, заставляющего тридцатилетнего мужчину седеть. До того, Толуй еще и пережил потрясение запоздалого знакомства с миром. Какое часто испытывают дети любящих родителей, оставшись без них.

Смерть Джучи, смерть отца. Мир казавшийся таким приветливым, был не таким уж приветливым, как оказалось. Каждый сам за себя. У каждого свои интересы. Еще и ужасы войны, совершённые на ней преступления. Всё это гнуло вниз. Неудивительно, что Царевич сломался, согласившись на смерть Сократа ради благополучия сыновей.

Повествователь оставляет надежду на судьбу Федора Кузьмича

И проговорив эти слова, он вышел вон. Дело же обстояло так, что в действительности кончины Толуя не последовало.

Выставив его растворившимся в Степи (и Истории) странником.

Но мог ли Угедэй, и стоявшая за ним партия, рисковать так. И за что Сорхохтани и сыновья так мстили потомству пьяной, бешеной твари. Набивая камнями их рты. Такова власть. Кем бы человек ни был, она может превратить его в чудовище. А если был никем, превратит точно.

ЮАНЬ ШИ:

В 9-й луне Толуй скончался и император вернулся в ханскую ставку.

Таковы события, такова последовательность.

Выводы пусть каждый делает сам.

Пыльный фонарь

Зависть говорит о многом. Обо всем, если выражаться точнее. Обнажая нужду, в которой человек себе признается, видя чужой достаток. И если кто-то кому-то завидует, ему не помешает у него чему-нибудь поучиться. Необязательно увеличится достаток, но обязательно зависть уменьшится.

Что уже большой прок.

Оставшись без клада, я начал завидовать деревьям. И всему сущему, что окружает нас. А после и учиться начал. В природе всё вовремя. Деревья без опозданий растут, без опозданий плодоносят, без опозданий уступают место. Не задерживают бытие, не цепляются. Сравните с людьми..

Ох сколько всего Янь Ши подсмотрел в Поднебесной.

Опоздавшие, отстающие грелись на пожарищах, хватаясь за жизнь в середине. Устраивали дома на обломках. Торопились жениться, родить детей и сгинуть, потому что брались не за свое. А Небо посягателям не спускает. Дряхлеющие тираны по пояс в земле, скрюченными пальцами цеплялись за край могилы, норовя оттянуть неизбежное чужой кровью. Тщетно.

Смерть приходила в свой срок, отмеренный Небом.

Сейчас, когда Поднебесная в дыму. Монгольский всадник дыбится над страной дыбится монгольский всадник. По весям вышагивают озверелые рати убийц. И даже в землях у Желтой Реки трудно увидеть пашущего человека. Сейчас кажется, что обычная жизнь уже не вернется. Но это не так. У всего под Небом свой срок, и у насилия тоже. А деревья по прежнему растут вовремя.

Я не знаю что будет с детьми отважного Принца.

В нашем кругу (Янь Ши монгольский темник китайского происхождения) о его судьбе принято молчать. Само произнесение имени под запретом. Но поговаривают, что вдова кормит четырех драконов огнем. И когда они подрастут, земля с четырех концов запылает. Меня уже не будет, к счастью.

И об этом вам расскажут другие.

В моей дуань (чернильница) туши осталось на два рассказа. Как погибла столица и как пала Династия Цзинь. Я постараюсь не тянуть с написанием, в надежде, что кто-то набредет на моё дерево и найдет мой клад. Помня о том, что деревья никого не ждут, и человеку ничего ждать не стоит. А стоит всё делать вовремя. Каждый из нас фонарь, и если не можешь светить как надо.

Хотя бы как можешь, свети.

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1232 г. Полевые войска Империи Цзинь уничтожены. Монголы идут на Кайфын. Всех кто еще держит оружие стягивают к столице. Власть шатается. Еще остаются люди, способные правду говорить.

Но уже нет способных, её услышать.

Продолжение. Предыдущая часть (и окаянные дни) начинаются ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Если ты стоишь за правду, то почему готов за неё убить..

Мы живем в мире, где женщины не уважают мужчин. Увы.. И это еще не самое грустное. Мы живем в мире, где мужчины обижают женщин. Да. И это еще не самое отвратительное. Мы живем в мире, где им (не всем) нравится это. И это еще не самое забавное. Мы живем в мире противоречий.

Китайскому мышлению свойственна двойственность.

Изящество формы, тонкость намеков, неуловимость сказанного. Двусмысленность пронизывает всё. Четкого да (нет) никто не скажет. Черным (белым) явления не назовет. Затуманенный мир смешанных оттенков, где яркие краски дня обращаются в серый сумрак.

Людям нравится ложь.

На первый взгляд с ней удобно. Меньше страха, меньше боли, меньше стыда. Можно играть голышом в чехарду полночи, а следующий день провести в целомудренных разговорах. Обобрать стариков на прокорм солдатни, и провозглашать почтение к старшим. Уложить полстраны за какую-то глупость, и вещать о народном благополучии.

Запретить торговать, и желать достатка.

Запретить говорить, и хотеть интерес. Подменить бытие церемонией, жизнь театром, рассуждения болтовней. Грозить, грубить, шутить, пересмеивать, выворачивать, спорить. У лжи много уловок, много одежд. Но ими ничего не решишь, ничего не прикроешь. И сколько бы не использовалось ухищрений, в конце остается голая правда. И это не самое страшное.

Сколько бы люди не врали другим (и себе), от правды (и только от неё) все (и всё) зависят. Отчего правдивому человеку, так не терпится поделиться ей. И он несет свою несносную правду людям. Несется с нею к ним.

Тут-то для него всё и начинается. И заканчивается (в основном) тоже.

Государственная измена

Глупее, чем грести всех под одну гребенку. Только грести себя под какую-то.

Чиновник Ли Сянь Шэн не имел большого веса, но легким его это не делало. Сказать, что для окружающих он был невыносимым, значит не сказать ничего. Назначение чиновник получил выбившись из низов, не по наследству. На учебу его родители изрядно потратились, а ему пришлось потрудиться. Несколько лет Ли Сянь заедал горечь наук скудной пищей. Но в учебе проявил усердие, что принесло плоды. Отучившись, Ли прошел экзаменационный отбор. Получив степень цзиньси (кадровый резерв), а затем и чжунду (допуск к службе).

Добродетелями чиновника (конфуцианца), Ли Сянь Шэн обладал отчасти, вспоминая их постольку-поскольку. Но принцип чжэн-мин (исправление имен) соблюдал неукоснительно. Это требовало соответствия поступков человека, должности занимаемой им. Говоря проще, представитель власти должен был служить примером как надо жить. Следить за порядком, предпочитать общественный интерес личному, и конечно же говорить правду.

Какой бы горькой (а бывает ли сладкая..) она не была.

Это то и сделало несносным честного (дурака!). Шутки он понимал, но не всем улыбался. Не крал вообще. Не позволял воровать подчиненным. Как мог сторонился вина. Не прислуживал начальникам в мыльнях. И не поставлял им туда девиц. Не скрывал пренебрежительного отношения к опьянению.

Вино жидкий обман, призрачная радость. - Говорил Ли Сянь Шэн.

Люди пьют, чтобы почувствовать себя хорошо. Но считать пьяного довольным, то же что называть занимающего богачом. Деньги закончатся, трезвость принесет грусть, и отдавать потребуется больше.

То же и о смелости, - не унимался он (если кто-нибудь еще слушал).

Как часто пьют для воодушевления. Чтобы совершить поступок, на который в трезвом состоянии не решаются. Но и это обман. Смелость, что входит с вином, с вином и выходит. А потом еще долго смердит в закоулках. - Так он говорил высшим, и низшим, и равным себе. Отчего чиновника сторонились.

Ни закусить, ни выпить..

Говорят про таких.

Ни украсть, ни посторожить..

Добавляют.

Подчиненные относились к Ли Сянь Шэн настороженно. Равные неприязненно. Начальники раздраженно. На раз (и не раз) он получал выговоры. Хотя едва-ли хоть раз его это смутило. Так он понимал долг. Так ему следовал. Так принимал награду. В собственной семье на Ли Сянь Шэн косились. Жена шептала свояченицам, что не будь бамбук пустым. Умей промолчать лишний раз улыбнуться. Эх.. жили бы сейчас в Кайфын, а не в этой глуши прозябали.

Дочери вскидывали нос, после того как он напророчил судьбу их бойкой подружке. Крутившей парнями на зависть всем. - Жизнь начатая в кустах, дальше не выйдет. - говорил батюшка. - Сперва туда ходят кутить, потом гадить. Красота уйдет, нечистоты останутся.

Так и произошло к слову.

Родителям девицы не засылали сватов, не принимая в семьи даже с богатым приданым. Отчаявшись, отец подумывал отдать ее за отставного солдата. Пока одна прожженная сводня не нашла какого-то сельского дурачка. В соседней провинции, где девку пока не знали. Хоть так, да сбагрить.. К слову там она тоже отбилась от рук. А уж во что мужнин дом превратила..

Ладно, не о ней речь.

Ли Сянь Шэн служил в округе Тунгуань-Вэйчжоу, запиравшей варварам путь во внутренние области Поднебесной. Гарнизонный район относился к деятельности воеводств. Гражданских чиновников в местности было мало, но затем в них появилась нужда. Население разрасталось. Численность воинов и обслуги порой достигала 250-ти тысяч. Молодые офицеры прибывали с семьями, заводили семьи. Старых солдат увольняли со службы, не всем было куда ехать, многие оседали здесь.

Привлекаемые деньгами, а у военных (одних из немногих) они в Цзинь водились, тянулись торговцы. За торговцами тянулись все, как это и всегда бывает. Гарнизонные городки росли. Скудные посады превращались в густонаселенную область. На управление которой, генералов уже не хватало.

А их знаний тем более.

Ли Сянь Шэн не любили за честность, но и терпели за неё же.

Он не врал, не крал, что дорогого стоит. Положа руку на сердце, меняющиеся руководители признавали, что только ему и могут доверять. Иначе украдут всё и наврут про это в отчетах. Что хорошо (конечно), но как-то надо и жить. А куда денешься без честного человека. Среди прочего Ли Сянь Шэн проверял склады, рассчитанные на годы осады. Как и всё другое, неся это послушание въедливо, неукоснительно и неутомимо.

И даже на большой войне, маленькому человеку нашлось дело.

Когда стало известно, что монголы с юга прорвались через Сун, Кайфын принял срочные меры. Хэда и Пуа с половиной войска (около 150-ти тысяч человек) отправили отражать Толуя на переправах Ханьшуй. А в Тунгуань и провинцию Шэньси прислали новое руководство. Военным наместником стал генерал Тушань-Ну, а губернатором Тушань-Богэ - его родственник. С рекомендациями (и правом) действовать по обстановке.

Под началом братьев оказалось немного-немало 115 тыс. солдат, включая 5-тысячный отряд тяжелой (чжурчженьской) конницы. Провинцию немедленно перевели на осадное положение. И вся гражданская бюрократия, включая Ли Сянь Шэн, перешла в распоряжение генералов. Жителям предписывалось покинуть поля и села. Уйти под защиту стен и перенести припасы туда же.

Месяц прошел в трудах, после чего обстоятельства изменились.

Поступили сообщения о полном поражении войск Цзинь. Мрачные жители обменивались новостями одна другой хуже. Армии больше нет. Хэда и Пуа убиты. Генерал Чен мертв. Лоян осажден. Дороги захвачены. Монголы идут на столицу. Каким-то чудом оттуда прорвался посыльный. С приказом, брать всё что можно и идти оборонять Кайфын. Гарнизоны Тунгуань-Вэйчжоу были последней из значительных армий, остававшихся в распоряжении Императора.

Так он по крайней мере считал.

Но и монголы сложа рук не сидели. С севера и запада в Тунгуань было не пробиться. Но южный путь был открыт, и разъезды варваров показывали зубы. Огромные клубы дыма, наблюдаемые со стен, говорили об участи оставленных селений и приближении степняков. Действовать приходилось спешно.

Замысел был прост.

Погрузить всё что поместится на 200 плоскодонок, пустив их по Вэйхэ (правый приток Хуанхэ) в Лоян и Кайфын (Бяньцзин), стоявшие на Желтой реке. Оставить в Тунгуань небольшой гарнизон. Самим же принять население под защиту, и отходить горными тропами, избегая главных дорог.

На картах всё было гладко, на деле сложней.

Суда еще только приготовляли к загрузке, как вестовой доложил о монголах. Генералы собрали Военный Совет под председательством Тушань Ну, куда пригласили и гражданских чиновников. Наместник предложил:

Уходить сейчас же!

На что другие

Генералы Мяо Ин, Шан Хэн и принц Ваньян Чунси - командир конницы, возражать не стали. Возражать у них не было принято. Все засобирались было уже, как раздался голос:

Так нельзя. Это большая ошибка!

Кто сказал?!

Побагровело лицо генерала. А когда увидел кто, ослеп от бешенства. Ладно бы важный, а тут.. Гражданская вошь, штатская сошка. Уличный сор, занесенный на совещание ветрами перемен. Тем не менее, порядок предписывал дать ему слово. А бесстрастный писец заносил всё в протокол.

ЦЗИНЬ ШИ:

Некто Ли Сянь Шэн говорил:

Министр!

Теперь все войска монголов находятся на южной стороне Хуанхэ, а северная сторона реки пуста. Возьми наперед Вэйчжоу, сделай чего не ожидают враги.

Неприятель услышав, что наше войско находится на северном берегу, непременно пошлет туда часть своих сил.

Таким образом, осажденная столица получит некоторую свободу. А для министра (Тушань Ну) легко будет идти на помощь к ней.

Какой я тебе министр (между военными и гражданскими в Китае пропасть)!

Еще и обратился как к штатскому. От ярости у генерала лоб вспотел, щеки пошли красными пятнами. - Ты самый умный здесь что-ли, пёс? Военному делу меня вздумал учить, собака? - И внезапная догадка исказила свирепое лицо злобной улыбкой. - О! Да так ты шпион! Лазутчик! Соглядатай!

Это не так.

Твердо отвечал Ли Сянь Шэн. С мягкой, спокойной улыбкой человека, готового говорить правду и умирать за неё. И когда приговор утвердили, добавил:

Где закон отменяют для одного, закона ни для кого нету.

Когда государство перестает соблюдать законы, оно перестает существовать.

Но было уже все равно, присутствующие не слушали.

Чиновника вывели на главную городскую площадь. Спешно зачитали приговор и обезглавили как государственного изменника и шпиона, предопределив собственную судьбу. Не выжил ни один из этих (военных) людей. А совет гражданского бюрократа оказался единственно верным. Самое страшное не то, что говорящих правду почти всегда убивают. А что эти люди всегда правы..

Оставив на время отступающих генералов, перенесемся в Лоян (их надежду). К которому только-только подошли свежие монгольские силы.

Водяной ров

Когда человек уже готов сдаться, человеку уже ничем не помочь.

Лоян (есть на карте выше) город на Хуанхэ, один из древних центров ханьской цивилизации, неоднократно обретал (и терял) столичный статус. Значение стало таким, что в Поднебесной положение города закрепили официально. В Империи Сун, Лоян назывался западной столицей. А при чжурчженях завоевавших бассейн Хуанхэ, он стал срединной столицей Цзинь.

Лоян был старым городом. Всё что можно (и нужно) о нём сказать. Со своими обычаями, укладом, семьями чья родословная уходила в мифы. Старые деньги, старые связи, старые люди. Борясь с превратностям жизни здесь полагались больше на ум, чем на силу. Это и не удивительно.

Лоян был центром учености в Царствах.

В бытность Сун здесь открыли "Академию сынов государства". Кузницу чиновничьих кадров, ковавшую большую часть государственной бюрократии. Будущие чиновники получали в Alma mater структурные знания о мире и людях, встречали друзей, обзаводились связями. На всю жизнь сохраняя трепет перед величественной прохладой неведомого. Что знаком каждому человеку, переступавшему порог Высшего Учебного Заведения. Поднимавшемуся по ступеням места, где дают знания.

А если не так, то и делать там человеку нечего.

При чжурчженях старый город на Желтой реке сохранил самобытность. Академия действовала как и прежде, каждой осенью оживляя размеренный быт. В отличие от суеты полуторамиллионного Кайфына и сумбура растущих городов, жизнь Лояна текла неспешно. Только студенты съехавшиеся со всей страны вносили долю молодой бесшабашности. Несколько дней руководство смотрело на сквозь пальцы, давая потратить родительские деньги. Но после лекторы закатывали рукава и веселье заканчивалось, начиналась зубрежка.

Всё изменила война.

В особенности Великое отступление за Хуанхэ. Когда потеряв северные территории, Цзинь прикрылась рекой и горами, целиком сосредоточившись на обороне. Лоян из столичного, но периферийного города, превратился в крупнейший транспортный узел. Через него шло снабжение заставы Тунгуань и стоявшей там войсковой группировки (200 - 250 тыс.). Оружие, медикаменты, провиант, рекруты шли через него по реке и специально проложенной дороге, обеспечивавшей кратчайший маршрут в западные горы.

Предполагалось, что при начале Большой войны (малая не прекращалась) именно по ней будет идти снабжение, приток пополнений и эвакуация раненых. Но удар пришелся южнее и все планы пошли крахом. Настолько, что генералы бегущие из Тунгуань опасаясь вездесущих монголов, не решились идти по главной дороге прямым путем.

И нужно сказать им было кого бояться.

Северной группировкой монголов командовал - Тачай.

Или Тацир, как вошла в хроники китайская транскрипция имени. Сподвижник Чингисхана, выдающийся полководец с авторитетом в войсках. Представитель старой воинской знати. С Субедэй-Багатуром они происходили из одного поколения. И для равновесия последнему, Угедэй и поставил Тачая командовать. Именно он (не Субедэй!) поставит жирную точку в существовании Цзинь. Выбор был удачен.

Тачай перешел Хуанхэ и энергично приступил к делу. Лоян блокировали с суши и реки, расставили камнеметы и начали беспрерывно обстреливать. Городской гарнизон был до смешного малым 3-4 тысячи человек. Спасало, что сотня из них ранее принадлежала к корпусу Чен Хо Шана, а командование принял решительный человек. Этого хватило, чтобы год продержаться. К вопросу, что было бы передай Империя все войска Генералу Чену.

Первый комендант города генерал Сахэ-Лян сломался сразу.

Больших надежд относительно последующего он не питал. И желал только сбежать поскорее. Больше всего на свете ему хотелось в Кайфын, в Цайцжоу, в Сун, хоть куда-нибудь! Только отсюда подальше. Генерал потерял покой. Его видели несобранным, потерянным, жалким. Он дергался, дрожал, блажно улыбался. Говорившим с ним казалось будто он слушает еще какого-то невидимого собеседника. Как и со всеми самоубийцами, так оно и было.

Сперва генерал отказался командовать, сославшись на веред (чирей) открывшийся на спине. Причина уважительная. Если учесть, что и однорукие воевали. Но люди приняли объяснение, не мешал хотя бы и ладно. Лучшая польза от труса на войне, если на войне его нет рядом. Сахэ-Лян слег и начал дожидаться эвакуации. Но когда монголы развалили камнеметами южные ворота бегство сорвалось, и генерал убежал по другому.

Побежал на стену и прыгнул в водяной ров.

Доставать не стали, было не до него. Новым командующим горожани выбрали Цян Шэнь - уездного генерала. Целеустремленного человека, который сразу отбросил переживания. В городе собрали все платья из золотого шелка и пустили их на знамена, расставленные по стенам. Войск было мало и врага нужно было перехитрить. У Цян-Шэнь оставалось не более 2,5 тысяч.

Командование, жители отдали охотно, но сами не спешили оборонять Лоян. Старые деньги, старые связи, старые люди.. Собрав несколько сотен сильных солдат с лужеными глотками, генерал бросался от стены к стене, где они громогласно отвечали на призывные кличи. Создавалось впечатление будто защитников намного больше чем есть.

Так оно и было, если учесть их смелость.

Каждую монгольскую стрелу залетавшую в город расщепляли на четыре части, делали острие из рубленых монет и пускали назад арбалетами. Потери у осаждающих росли. С камнеметами боролись клин клином, сделав небольшие свои. Их расставили по стенам и ловко подбивали осадные орудия монгол, ужасая варваров поразительной точностью. Помогали орудия и при штурмах, рассеивая ударные отряды до того, как те подбирались к стенам.

Так отбили три (может четыре) атаки.

В общей сложности активная осада продлилась три месяца, а всего Лоян осаждали год. Забегая вперед, он падет в 1233, когда кончится хлеб и последние защитники разбегутся. Храбрый Цян Шэнь попадет в плен и откажется преклонить колени. За это его умертвят, а ему чхать на это будет.

Это произойдет через год.

Пока же к Тачаю прибыл гонец из южной (Толуй-Субедэй) группировки, вестового немедленно ввели в шатер. Зверь покинул берлогу, действовать следовало быстро. Солдаты на стенах удивленно и радостно наблюдали как монголы сворачивают лагерь, уходя на юг в направлении Лу-Ши.

Трагедия второй цзиньской армии началась.

Снеговой перевал

Нет более короткого пути к беде, чем страх перед нею.

Человек глубоко штатский, казненный Ли Сянь Шэн предложил генералам не просто возможное решение, но решение единственное из таких. Пробиться иначе из горных укрепрайонов к столице, они не могли. Пройти страну, чьи дороги оседланы монголами и избежать боев с ними..

Нелепый замысел, но именно его выбрали генералы.

Ли Сянь Шэн предлагал действовать проще.

Опираясь на Тунгуань, форсировать Хуанхэ к северу. Наведя панику в тылах у монголов, успевших перебраться на южный берег. Вынудить их на обратную переправу, оттянув тумены от Кайфын. И воспользовавшись сумятицей провести часть своих войск в столицу. Такая возможность была. И если бы не исправила положение полностью, то существенно его облегчила. Могли они и вовсе оставаться в горах, выдерживая осаду годами.

Припасов хватало на много лет.

С сытым, стотысячным гарнизоном за несокрушимыми стенами, монголы ничего бы не смогли сделать. Он мог бы и центром будущего сопротивления стать. Пелайо Астурийский в положении куда худшем, удержал от мавров последний клочок Испании, откуда пошла будущая Реконкиста. Но, придерживаясь пассивной тактики, цзиньские генералы предпочитали уклоняться от боев, а еще чаще бегать.

Оставив Тунгуань, главнокомандующий Тушань Ну повел людей проселочными дорогами. Не пойдя главной дорогой на Лоян, где люди хотя бы могли поместиться. Дело было в марте, на перевалах лежал глубокий снег. Днем припекало солнце превращая путь в грязное месиво по колено. Вечером подмораживало опять. Торопились так, что еды взять забыли.

Вместе с войском (под его защитой) брели нескончаемые толпы людей. Солдаты-отставники, офицерские (солдатские) жены, дети. Стар-мал. Гарнизонные городки, сорванные переменчивым ветром. Если в войсках, первое время какой-то порядок сохранялся, эти сборища изначально плелись вразнобой. Ужасы среди них начались быстро.

И возвращаться было уже некуда.

Комендант Ли Пхин назначенный руководить Тунгуанью, сдал крепость сразу же. Пустил прахом двадцать лет трудов и надежд всей страны. Всеобщий надзор, запредельные подати. Голодные старики, недокормленные дети. Беспощадная, бесконечная рекрутчина. Свирепый государственный механизм, заточенный только на собственное спасение. Народные силы приспособленные к потребностям обороны. Сок выжатый трижды и всемеро содранная шкура.

Все рухнуло в миг.

Перепуганный сановник просто сдал цитадель и собранные за (на) десятилетия припасы. В придачу отворив пути для преследования отступавших. Монголы двинулись на Шаньси. Первыми на за спиной их почувствовали старики, женщины, дети, бредущие позади войск. В тылах началась паника, усугубившая положение и без того отчаянное. Ослабевшие люди проваливались в грязь, в снег, подворачивали лодыжки на камне. Спеша куда-то без одежды и без еды. Не в силах видеть обмерзающих, голодных детей, иные матери сталкивали их в пропасть. После рыдали, рвали волосы на себе, рвали себе лица.

Садились в снег, безучастно уставившись в точку.

Такими их заставали монгольские всадники. И если в какой-то еще теплилась жизнь, это не значит, что живой она оставалась. Генералы меж тем спешили дальше. Собираясь выйти к хребту Те-Лин в 200 ли (около 75 км.) от злосчастной Тунгуани. И уже оттуда пройдя на равнину, спешить к столице.

У хребта Те-Лин, цзиньские войска уже ждали.

Получив известия, Тачай собрал все силы и прошел по уездам, примыкавшим к горам. Уничтожили всё горящее, всё съестное. Чтобы голодные, продрогшие ни согреться, ни подкрепиться не могли. Население потеряло всё. Уцелел лишь дом какого-то полоумного с бедовой женой. Заприметив разномастный выводок, знавшие толк в скотоводстве монголы, смекнули что к чему. И разорять дурака не стали. Даже подкинули кое-что на бедность, посмеиваясь в усы. Если человек уже наказан женой, чем ты его накажешь хуже..

Хотя, кто знает, Небо спасает по разному.

Разорив уезды, монголы запечатали Те-Лин, к которому генералы постепенно выводили оборванные войска, вымазанные грязью и изможденностью. Целые отряды отваливались по пути. Офицеры уводили людей в ущелья и погибали. Беженцы отставали и тоже гибли. Едва половина из ушедших оставалась с военачальниками, и едва забрезжило спасением, оказалось что это смерть.

Еще и снег пошел.

Схватка была короткой, жалкой, как драка багатура с заморышем. Изможденные китайцы частью бросились наутек. Генерал Ваньян Чунси побежал сдаваться. Монголы с презрением обезглавили принца как пса. В то же время гражданский чиновник Чжэн-Ду убеждал еще одного генерала Мяо-Ин - покориться, тот упорно отказывался. Тогда находчивый бюрократ обезглавил военного и явившись с его головой к врагам.

Выкупил свою таким образом.

Гибель Мяо-Ин стала для войск окончательным сигналом к бегству.

Главнокомандующий Тушань Ну с охранением бросились в ущелье, настигли его там и умертвили. Так же как он умертвил невиновного. Последним пришел черед генерала Шан-Хэн из арьергарда. Замыкая строй он собирал беглецов по дороге, толком не зная положения дел. А выйдя из гор угодил в западню.

Его не убили сразу.

Напротив отнеслись с уважением. Предложив жизнь в обмен на покорность и.. сдачу Лояна. Куда потребовали отправиться парламентером. Генерал с негодованием отказался. С него сбили головной убор, на что он гневно потребовал от отребья:

Убрать руки!

Обратился лицом в сторону Кайфына.

И попросив у Императора прощения за нераспорядительность, сам себе перерезал горло. Всё. Больше у Цзинь значительных войск не осталось. Счет пошел на дни. Если бы разногласия внутри монгольской верхушки, не подарили Империи Цзинь оперативную паузу.

Молодильное яблочко

Старость. Закон увядания сущего, неизбежный для всех. Что само по себе располагает всех к размышлению. Муча каждого мужчину разменявшего четвертый десяток лет и каждую женщину разменявшую третий. Сила сякнет, гаснет красота и что не делай человек, ничего с этим не сделаешь.

Я (Янь Ши) много времени провожу в размышлении. Как беспощадно время, неотвратима старость, и несчастно создание способное не только испытать их, но и осмыслить. О.. как только не пытаются люди сохранить молодость. Красятся, мажутся, чего-то едят, пьют, лгут. Путаются с молодыми, женятся на молодках. Цепляются за деньги, за власть. Всё тщетно. Сами потуги говорят, что молодость исчезает. Хотя это не значит, что дороги нет.

Просто люди не там ищут.

Молодость можно сохранить (и приобрести!), соединившись с тем, что единственное на земле не стареет. А не стареет на земле только правда.

Я много думал о Ли Сянь Шэн, зачем ему всё это было надо. Пошел бы к монголам (как я). Образованного человека брали без расспросов. Положение? Деньги? Должности? Всё! Вы не представляете как в молодой империи ценится старый специалист с опытом управления. Еще и честный притом..

Ну сказал он чего-то генералам (дуракам!), чего толку? Умными они от его слов не стали. Погубили его, себя, полторы сотни тысяч человек в придачу. Других не спас, сам погиб зазря. Тем не менее. Правда никогда не стареет, живущий с правдой молод (и жив) всегда. Даже если умер давно. А мы стареем. Со своими вещами, ложью своей, своим страхом. Всем что устаревает и старит своего обладателя. Как послушные псы, как объезженные кобылы. Виляем хвостами. Стелемся животом. Лижем сапоги. Целуем розги. В любом таракане господина своего признаем. Так безопаснее.

Но и бессмысленнее тоже.

Я вот молчал, до старости дожил. Греюсь на солнце, внучек балую, на рыбалку хожу. Хотя отражение в реке мне не нравится.. А ночами, в которые так плохо спится. И которые так длинны. Зябкая мысль пробирается в самые кости. Как же я стар, и как же он молод,. А всего то нужно было выбрать правду. Всё, что нужно от нас в незаметный миг, называемый нами жизнью. Мы молчим, лжем, чтобы сохранить себе мир, себя в мире. Стареем, умираем с этим. А живущие с правдой всегда молоды. Мир принадлежит им. И мир остается с ними.

Так много ли потерял он, и много ли приобрел я..

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231-32 гг. Осень-весна. Монголы прорываются в Цзинь. Конница седлает дороги. Снабжение перерезают, войска изолируют. В нескольких сражениях китайцев бьют и выходят к Хуанхэ с юга.

Империи больше нет.

Продолжение. Предыдущую часть (и утопающих) не спасают ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Любое дело влечет последствия, но последствия бездействия хуже.

Радость была недолгой. Как бабье лето. Как гульба неудачников. Нездоровое воодушевление грешника, изображающего веселость с тоской в глазах. Боясь спугнуть трепетное чувство, и кидаясь на всякого, говорящего как есть.

Зачем ты это сказал (сказала)! Такое настроение было хорошее!

Если хорошее настроение легко испортить, хорошего в нём нет.

Первые известия о битве при Юйшань возвратили Кайфыну привычное легкомыслие. Рассказы очевидцев ошеломляли. Додуманные подробности приводили в восторг, оживляя усохшую утонченность. Сановники щебетали голосами принцесс. Принцессы говорили доводами сановников. Всё встало на места, поменялось местами. Час, да мой. Ничего не хотелось слушать.

Что угодно, лишь бы не о делах.

Не сегодня!

Отмахивались от собеседника, посмевшего усомниться.

Дай повеселиться! Мы победили! Победа! У нас!

Тот умолкал.

Трезвость пряталась, отступая перед соблазнами ночи. Отдав улицы песням, вину и световым представлениям. А потом наступило утро. Хмурый рассвет обнажил рваный фонарь и засыхающую рвоту. Всё что осталось от праздника. И, разве что-то большее от них остается? А новые известия, струящиеся по улицам из дома в дом, ужасали.

Хэда и Пуа разбиты.

Армия лишилась тяжелого вооружения. Дороги потеряны. Монголы везде. В столичный полдень входила мгла. Глаза открылись у всех, но поздно.

Генеральская проза

Дело не в том, что люди не говорят правды. Дело в том, что правда у них своя

Генералы лгали. Ничего удивительного. Генералы лгут (почти..) всегда. Но в этот раз, ложь была исключительно очевидна. И бесконечно вредна.

Пассивность чжурчженьских воевод у горы Юйшань вызволила монголов из затворившейся западни. Несмотря на это Главнокомандующий генерал Ваньян Хэда и Начальник Штаба генерал Ира Пуа имели основания к осторожному оптимизму. Пуа судил верно, кочевникам не продержаться долго вдали от баз. И в очередной раз настоял на продвижении стратегии непрямых действий. Чжурчжени ушли зимовать в Динчжоу, крепость полную припасов и фуража. Достаточных для содержания 150-ти тысяч пеших и конных, остававшихся в распоряжении генералов.

Налаженные линии коммуникаций связывали Динчжоу с Тунгуань.

Ключевой точкой чжурчженьского сопротивления. Предполагаемый Schwerpunkt войны, 20 лет готовили к сопротивлению не прерываясь. На заставе концентрировались колоссальные запасы. Когда оборона посыплется и гарнизон потребуется на других частях страны, военачальники попытаются вывести часть ресурсов по реке Вэйхэ. На суда загрузят несколько сотен тысяч полу-мешков провианта. И хотя потеряно будет всё, даже части достаточно, чтобы получить представление о масштабах.

Это будет весной.

Пока продвигалась осень, в горной местности быстро становившаяся зимой. От золотой поры почти ничего не осталось. Солнце грело изредка, в краткие часы. В основном лил серый, промозглый дождь. Где нет-нет, а угадывались белые мухи. Погода располагала сидеть у жаровен, тянуть вино и с усмешкой думать как там монголы, оставшиеся без провизии в промозглых горах без провизии.

В каком ущелье искать по весне их кости.

За свои Хэда и Пуа не боялись. Изначально они вывели из Тунгуани 150 тысяч. Несколько десятков легло при Юйшань с последующим отступлением. Но убыль компенсировали находившиеся в Динчжоу войска, и можно было ни о чём не заботиться. А монголам ждать подкрепления было неоткуда.

Они застряли в ущельях.

В похожей ситуации похода на Багдад, Хорезмшах Мухаммед потерял лучшее войско. Начаток пути Толуя и Субедэя был также ужасен.

Рашид ад Дин:

Тулуй-хан терпел в пути лишения и двигался медленно до следующего года. У них не осталось провианта. Дошло до того, что они ели трупы умерших людей, павших животных и сено.

Прежде чем продолжать.

Уделим немного внимания персидским хронистам. Джувейни, Рашид ад Дин, их последующий компилятор Абулгази, пишут о китайской войне обобщенно. Умещая события в один-два абзаца, где перемешано всё. И поражение Дохолху 1230 года становится частью (одного..) большого сражения при Юйшань (1231) Саньфэшань (1232). Винить летописцев нельзя, ввиду удаленности театра и времени. Они писали через десятки лет, редко со слов очевидцев.

И больше передают атмосферу, чем детали.

Отсюда мистические подробности, о которых мы упомянем далее. Их можно было бы принять на веру, случись решающее сражение летом (о чём писал) Рашид ад Дин. Но оно случилось зимой, отчего всё выглядит не мистически, а логично. Потому восстанавливая ход, обопремся на китайские источники. Канцелярии Цзинь, Южной Сун, Юань (будущей) записывали всё скрупулезно.

Но вернемся и к персам. За некоторыми подробностями, которые китайцы забыли добавить. И которые забывать нельзя.

Чтобы не забывать, как нельзя делать.

Толуй оказался в отчаянном положении.

И погиб бы оставшись в горах, но он и не собирался. Первым делом монголы сделали вид, что идут на Динчжоу. Им на встречу выслали Ваньяна Лоуши, чей предок в своё время пленил киданьского Императора. У него было три тысячи конницы, с которой монголы его и разорвали. Лоуши был разбит и умчался в столицу, оставляя Толуя стеречь крепость На что и был расчет генералов.

Но план Пуа не сработал.

Монголы сделали всё, стараясь как можно скорее оставить Циньлин. Покидая этот горный хребет, разделяющий бассейны Хуанхэ и Янцзы. Ноябрь-декабрь, когда они шли через горы выдались страшные. Пришлось жевать овес, солому, животную мертвечину, товарищей.. не выдержавших дороги и холодов.

Ничего личного, надо идти дальше.

Когда ущелья закончились, взору открылись убранные пашни долины Хуанхэ. Корпус вырвался на оперативный простор и страдания вознаградились сторицею. Монголы захватили дороги. Полностью. Не оставив ни единого безопасного пути для передвижения для китайцев. Цзиньские части, а их хватало, оказались заперты в городах. Не смея носа высунуть из заставы.

Разрезанные линии быстро сказались на состоянии дел и настроениях населения. Если в северной части (за Хуанхэ), где царствовал Угедэй, ханьцев уже не трогали. То Толуй с Субедэем ничем не ограничивались, находясь на мятежной земле Хэнаньского Вана (уничижительный титул цзиньского Императора). Селения жгли, путников убивали.

Шли раздельно.

Как в будущей русской кампании 1237-38 гг., после Владимира. Чтобы не перегружать дорог и не вызвать нехватку. У столичного региона раздельные ручейки слились в поток. Возникла непосредственная угроза Кайфыну. Останавливать монголов было кому, но оказалось некому.

Досадное дело случилось до.

Монголы северной группировки (Угедэя) взяли Хэчжун. Затем, используя осеннюю межень и судовые мосты стали осторожно (но неумолимо) переходить Хуанхэ. Формировался плацдарм, который требовалось ликвидировать.

Срочно.

Задачу поручили столичным военачальникам. Генералы Сахэ и Чан-Ло забрали 30 тысяч отборных войск и было пошли на север. Но вскоре, сославшись на военные соображения, возвратились. Переправа произошла, случившегося не исправить. А они в столице нужнее. Напрасно, вельможа конфуцианец Хэмао Айши. Чиновник-бюрократ преданный долгу. Требовал казнить генералов как трусов и лжецов. Император Ай Цзун на то не решился.

С ними было спокойнее.

Понятно, что за стенами от таких нет толку. Может хоть на стенах возьмется толк. К столице стягивали всех, совершая классическую ошибку сверхцентрализованных обществ. Вместо того, чтобы отражать монголов в провинциях, Военный Совет отдал страну им на откуп.

Спасая дворцы и Двор.

Посланники мчались в города и заставы, зовя в Кайфын всех. Гонцы добрались до Тунгуани, где стояли около 115 тысяч. И в Динчжоу, где топтались Хэда и Пуа со 150-ю тысячами. Посланцы выражали явное недовольство. Двор устал от трусости и вранья, высочайший приказ был недвусмыслен.

Идти и драться.

Речь о зимнем постое не шла, армии покинули стены.

И началось.

Необратимое

Если люди ни с чем не могут справиться, зачем позволять им править собой

В защиту Пуа, а именно он фактически руководил цзиньской армией, генерал слишком хорошо знал свои части. Знал настолько, что не мог доверить им серьезного дела. Любого, где требовался выход из крепости. В гарнизонах войска муштровали до крайности. Солдат учили стоять, сидеть, лежать, бежать, есть, пить, спать, оправляться - по приказу. Молча. Подчиняться беспрекословно и не рассуждать. Воин Империи представлял воплощенное олицетворение покорности, отличаясь от терракотового солдата способностью ходить. А от скота неспособностью мычать, когда били.

Собранные вместе, сотни тысяч безликих тел представлялись несокрушимой силой. Но стоило им двинуться и конструкция оказывалась хрупкой. Солдат - поселянин которому не повезло, начисто лишался возможности мыслить. Принимать решение за себя и по ситуации. Пресловутую субъектность (она же подобие Божие), которой по праву принадлежности к человеческому роду наделен каждый принадлежащий к нему. Субъектность из цзиньца вышибали.

Заменив привычкой жить по команде.

Немногим отличался от солдата непосредственный командир. Обычно грубое, жестокосердое, туповатое существо. Повышенное за повышенную способность подавлять единоплеменных. Низших такие командиры облаивали и кусали, перед высшими виляли хвостом. Видеть в них какое-то серьезное подспорье в военные времена, было глупо. Лупить палкой своих и рубиться с монголами в поле, разные вещи. И о чем говорить, когда речь о монголах, думал Пуа.

У тех каждый сызмальства охотится и соображает. Отвечает за себя и дневной стол. Может себя прокормить. Продержаться какое-то время в одиночку. Принимать решение и его менять, приспосабливая под обстоятельства. Стать командиром, заменить его. Вся система у них гибка, поощряя раскрывать способности, а не скрывать их, чтобы не услышать:

Ты что самый умный!

И не видеть перекошенной рожи.

Нет, генерал Пуа слишком хорошо знал свои части, чтобы позволить им вступать в бой. И тем не менее, ему пришлось это сделать.

Уже на марше из Динчжоу в Кайфын стало видно, что войско действует вразнобой. Одни спешили, другие отставали, третьи сбивались с пути. Солдаты тупо брели, их тупо лупили, мычали быки, блеяли овцы, дороги забивались повозками. По обочинам валялись сломанные телеги, мертвые тела. Едва-ли генералы ведущие 150-тысячную массу, могли утверждать будто ею командуют.

Требовалась передышка.

Войска остановились в Хэнань, нескольких сотнях ли (десятки километров) от Кайфына. В месте называемом Сань-Фэн-Шань - Гора Трех Пиков. Где состоялось главное событие кампании и войны. Генерал Пуа не верил в способность армии атаковать, избрав соответствующую диспозицию.

На возвышенности, прикрыв горными отрогами спину.

Рядом струилась речушка Шахэ.

Она затрудняла маневр конницы. При неудачном исходе, китайцы могли отойти по ней в полную припасов крепость Цзюньчжоу. На всем марше до Сан-Фэн-Шань монголы изредка, не отваживаясь напасть на гигантскую массу. Как только генералы отдали приказ ставить лагерь, выходки сделались невыносимо дерзки. Степняки подскакивали на выстрел, убивали солдат, переругивались. Делая всё, чтобы отвлечь войска от расстановки палаток.

Китайцы ругались в ответ.

Солдатне дали волю. Счастье собак, полаять на кого хозяин укажет. ну или Воины выражали себя как могли. Сквернословили, делали непристойные жесты, телодвижения. Показывая, что произойдет с монгольскими женами, когда степняков разобьют. Те в ответ смеялись. Наконец всё это всем надоело. Несколько военачальников не выдержало. Генералы Ань-Де-Му и Чжан-Хой не соблюдая субординации, обратились напрямую к Хэда.

Их три тысячи всего!

Говорили они про монголов.

А нас сто пятьдесят, тысяч. Какого еще мы ждём случая.

Хэда согласился.

Время выставит его мечтателем или.. хитрецом. Крайне оторванным от реальности человеком или притворщиком, изображавшим восторг для спасения шкуры. После о нём. Генералы получили добро, спустившись в долину с десятью тысячами всадников. Монголы предсказуемо отошли. За тем им вослед двинулась вся китайская армия. Шедшие спереди очищали завалы, убирая деревья и валуны с дорог. Всем не терпелось, наконец догнать неприятеля и покончить с войной. А потом повалил снег.

Чего Субедэй с Толуем только и ждали.

Всю дорогу вокруг войск Цзинь кружили монгольские наблюдатели. На безмолвный вопрос Царевича, можно-ли имеющимися силами эту громоздкую массу опрокинуть, они молча качали головой. У Горы Трех Пиков китайцы еще и стали окапываться, устраивая лагерь. Допускать этого было нельзя, позволяя военачальникам привести свой расстроенный сброд в порядок.

Поэтому три тысячи неотступно фланировали рядом, устраивали налеты. Стреляли, не давая собраться. Пока китайцы не пустились в погоню. Для стотысячного сборища не хватало дорог. Войско повалило на поле, в летнюю пору засеянное льном, а сейчас неприветливо встречавшее жухлой соломой., Пошел дождь, переходящий в ледяную морось. Земля превратилась в месиво, где китайское воинство застряло.

А потом (на три дня) зарядил снегопад.

Рашид ад Дин (и Джувейни) приписывают непогоду действию магии:

Тулуй-хан приказал колдовать.

А это вид алхимии, связанный с существованием камней. Чье природное свойство таково, что когда их извлекают, кладут в воду и моют. Тотчас же (даже если будет середина лета) поднимется ветер, начнется холод, дождь, снег и ненастье. Между ними был один канглы, который хорошо знал этот способ.

Согласно приказу Тулуй-хана, он приступил.

И далее по тексту:

Китайское войско увидев летом такой холод, какого они никогда не видали зимой, оробело и пришло в ужас.

Можно было бы удивиться (и ужаснуться!) возможностям безвестного повелителя стихий. Безусловно провидцев будущего, заговаривателей болезней, гадателей по кишкам и прочей (подобной) публики у монголов хватало. Но.. всё куда прозаичней. Дело было зимой. А китайские источники (ЮАНЬ ШИ. Биография Угедэя) прямо указывают - 25, 26, 27 февраля.

Снег шёл три дня.

И хоть для Хэнани, с сухими (преимущественно) зимами и средней температурой конца февраля 9-12 С, подобный снегопад не является нормой. Считать его чудом, также нельзя. Для привычных к непогоде монголов, он стал подарком. Субедэй-Багатур заявил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Люди сидящие за стенами не привыкли к тяжкому труду. Дадим им побольше потрудиться и посражаться, тогда сможем победить!

Толуй согласился.

И оставив сменявшихся наблюдателей сторожить китайцев, развел войска по селениям. Монголы переждали стихию в тепле, под крышами домов и амбаров. Сытые, подкрепляясь печеным на кострах мясом. Его запах доносился до китайских солдат, коченеющих в замерзающем месиве. Привыкшие к защите крыши и стен, беззащитные перед непогодой, не имеющие способной уберечь от неё одежды. Первым делом китайцы промокли насквозь.

Затем холод усилился. Вода становилась льдом, морось сильным снегом.

Но им приказали:

Стоять! Держать строй!

Отменяющего приказа не было.

А без приказа эти люди действовать уже не умели.

Снегопад закончился

Довольные, отдохнувшие, пышущие силой монголы набросились на продрогших, измученных, цзиньских солдат. С отмороженными конечностями и сломанной волей. В легкой одежде, давно не евшие, простоявшие под снегом три дня. Они стояли пряча ладони в рукава, носы в воротники и безучастно смотрели на свисавшие с одежды сосульки.

Не имея сил поднять копья, превратившегося в ледяной посох.

Их потрепали с четырех сторон, а затем отворили свободный путь. Все кто мог двигаться, ринулись в Цзюньчжоу. Ни о чём не думая, кроме еды и тепла.

Управление рухнуло окончательно.

И монголы с двух сторон, вдарили по отступавшим китайцам. Те валились кубарем, ничком, давили друг друга, топтали. Бежали куда глаза глядят, подставляясь копытам и копьям. В тот день полегла вся обученная пехота. Сто тысяч человек. И как же этим людям свезло. Другие бежали в горы, где умирали дольше и мучительнее.

А несколько тысяч попало в плен.

Где над ними по жребию надругались. Припомнив непристойные телодвижения перед битвой. Летописцы говорят об организованном характере содомии:

Рашид ад Дин:

Последовал приказ учинить над теми китайцами, которых захватили, содомитское деяние.

Чтобы окончательно обезличить противника.

Морально растоптать. Лишить чести и воли. Изгадить прошлое, будущее и настоящее. Не секрет, что это паскудство говорит не столько о похоти, сколько о власти. Старая, бесовская метода расчеловечивания. В случае с распоряжением Толуя она еще не была (еще не стала) институцией тюремного изнасилования. Страх перед которым во многих странах является важнейшим (если не единственным) инструментом обеспечения лояльности.

Еще не была, но Толуй уже её применил.

И заострять на этом внимание, может быть и не стоило. Но он один из главных повествования. И нужно понимать причины, почему и полугода после своего поступка не прожил. Есть вещи, за которые Небо и царств не терпит и людей не ждёт. Много дорог ведет в ад, но некоторые из них короче.

Что до ужасов войны, то на этом они не кончились.

Улыбка Гуинплена

Пугая возможной смертью, страх делает невозможной жизнь.

Первым попался Пуа. Ударив с двух сторон по цзиньскому строю, монголы отсекли генерала от основных войск. Главнокомандующий Хэда озирался по сторонам в поисках знамени своего Начальника Штаба. Автора оборонительной концепции Империи, которую они 20 лет воплощали вместе. Образцовый штабист, немногословный, тихий. Разительно отличавшийся от свирепых головорезов, которым подчинялись войска.

Пуа стал для него глазами, руками, шеей.

Не найдя его на поле битвы, генерал Ваньян Хэда превратился в растерявшегося щенка посреди собственной лужи. Мы еще вернемся к нему.

Оценив положение, Пуа не пошел на Цзюньчжоу. Куда ломанулись потерявшие голову командиры и перепуганные войска. Крепость становилась ловушкой, он это понимал, предпочтя направление на Кайфын. Миллионный (двухмиллионный с беженцами) город, собиравший отовсюду войска для защиты. В отличие от страны с потерянными дорогами, в столице еще могло оставаться какое-то будущее. Достигнутое хотя бы и через пошлый мир.

Если уж героической войны не получилось.

Привыкший к безостановочной работе мысли, генерал размышлял по пути. Доводя до блеска доводы о грядущем, которые предложит Императору сразу как прибудет в Кайфын. От раздумий отвлекли встревоженные голоса спутников. Цзиньцев встретил завал из деревьев, и едва они спешились на расчистку, налетел монгольский отряд. Людей Пуа перекололи и перетоптали. А самого сбил с лошади кулаком какой-то грубый десятник-варвар.

Непривычный к грызне, мирный духом. Больше корпевший над картами, чем марширующий с солдатнёй, генерал Пуа сохранил самообладание. Утер кровь рукавом шелкового халата. Не издал звука, когда шею забили колодкой. Связали руки, ноги, и бросили как овцу в грязную телегу. Он не сохранил страну, сохранить честь было в его силах.

Возле горы Гуань генерала Пуа бросили к ногам Толуя.

Царевич был приветлив, отдыхал, пресытившись резней и насилиями. Цзиньцев разбили с треском. С севера, от Угедэя перешедшего Хуанхэ, подходили новые части. И все основания для благодушия имелись.

Подчинившись, ты ничего не теряешь.

Мягко (и продолжительно) убеждал он Пуа.

Нам нужны умные люди нужны. Такие как ты в почете у нас. Получишь золото, войско, область. Чего хочешь проси.

Пуа не слушал.

Сохранив спокойствие духа и трогательную простоту, каковые интеллигенты часто выказывают перед смертью. Когда и сорвиголовам мужество отказывает.

ЦЗИНЬ ШИ:

Я вельможа Цзиньской державы. В пределах Цзиньских должен и умереть.

Отвечал генерал.

Ну, тогда сдохни.

Начальника Генерального Штаба зарезали.

Но он умер без страха, а значит умер живым.

Не все генералы оказались столь непреклонны.

Военачальники Бо-Лю-Ну и Нэ-Лю-Шэн сдались в плен сразу. Увидев ужасы надругательств и расправ, учиненных Царевичем над их подчиненными. Неудивительно, что их коленная часть подогнулась.

Пленников использовали в Цзюньчжоу. Куда бежали военачальник из простых людей Янь-У-Янь, Генерал Чен, Главнокомандующий Ваньян Хэда и несколько сотен всадников. Ранее плененные генералы подчинялись Янь-У-Янь. Он же принял командование городской обороной. Крепость окружили насыпью. С севера подходили (и подходили) войска.

А остатки разбитого войска не надеялись удержать стены.

С этими соображениями Нэ-Лю-Шэн явился в город парламентером. Его товарища Бо-Лю-Нэ, монголы оставили заложником.

Генерал-вестовой предложил Янь-у-Янь следующее

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольский главнокомандующий хочет сделать тебя большим чиновником.

Если ты покоришься.

В словах перебежчика имелась правда.

Генерал Янь выслужился из простонародья. В странах, где монголы меняли аристократию (а Цзинь такой была) они делали ставку на новых людей. Но Янь-У-Янь, судя по имени выходец из пекинской области (как и наш знакомый Янь Ши) не пошел на сделку. Поизображав благосклонность, он приблизился к Нэ-Лю-Шэну и грозным голосом отчеканил:

Будучи низким по происхождению, я получил великие милости в моем государстве. Зачем же ты бесчестишь меня?

И зарубил бывшего подчиненного как собаку.

Штурм длился недолго. Китайцы не удержали стен. На улицах Цзюньчжоу началась кровавая свалка, переросшая в пьяную резню. Монголы добрались до винных складов, а их начальники не мешали в тот день. Когда Цзинь потеряла главную армию. Когда Цзинь потеряла всё.

Главнокомандующий Хэда спрятался в погребе.

Там и нашли. Занятые пьянством, тратить много времени не желали, собираясь прирезать сразу. Но Хэда возвысил голос, попросив увидеть Субедэя и разрешить важнейший вопрос. Просьбу исполнили. Появился бесстрастный, изрубленный человек с пустой глазницей.

ЮАНЬ ШИ

Ты уже человек мгновения, чего хочешь от меня узнать?

Хэда выдохнул.

Взирая влажными глазами шалой бабы. Вложив всю трепетность на какую был способен в слова:

Подданный тоже отдал все служению своему господину, но Вы отвагой превосходите всех полководцев.

Небо породило героя, с которым я нечаянно встретился!

Я увидел Вас и могу с легкой душой смежить веки!

Ничего не сказав, Субедэй удалился.

Подчиненные довершили дело. И такая гульба началась, какую и бывалая пьянь не видывала. Ели, пили, резали, грабили, жгли. Цзюньчжоу сделался одним большим буйством. На каждой улице царил разгром.

В каждом доме бесчинствовали.

Вы полагались только на Желтую реку и на Генерала Ваньян Хэда. Ныне Хада убит нами. Желтая река за нами. Чего вы еще ожидаете, не покоряясь?

Кричали пьяные победители дрожавшим китайцам. Возразить было нечего.

А потом появился он.

К вытянувшемуся у дома стражнику подошел худощавый, высокий человек, препоясанный мечом в золотом халате.

Я Цзиньский Генерал, проведи меня к своему Главнокомандующему.

Услышал монгол, не посмев ослушаться.

С ним говорила власть, так, как власть разговаривает.

Цзиньца привели к Толую

Кто ты такой?

Спросили у него с полупьяна.

Я Генерал Чен-Хо-Шан. Победы в Да-Чан-Юань, Вэй-Хой-Фу, и Дао-Хой-Гу одержаны мною. Если бы я умер среди волнующихся войск, иные могли бы подумать, что я изменил отечеству.

Ныне, когда умру торжественным образом. Без сомнения, некоторые в Поднебесной будут знать меня.

Его убеждали покориться, обещая доброе обращение.

Я к вам не за добротой пришел, а за смертью.

Обрубил Генерал.

Сверкнула алебарда и Генерал Ваньян Чен-Хо-Шан остался без ног по колено. Он не стонал, не просил жалости. Только хрипел.

До последнего дыхания не унижусь.

Рассмеявшись жестоким смехом. От которого по спине стекал пот.

Смеяться любишь. Ну похохочи, похохочи, давай.

Рассвирепели монголы.

Разрезав генеральский рот до ушей мясницким тесаком. А тот всё смеялся, хрипел, клекотал кровью, разбрызгивая темные сгустки.

Сдохните, скоты. Сдохните, твари. Всех вас передушат, помойных крыс.

Монгольские генералы поднимали кубки.

Славный воин! Переродись в нашей земле..

А он напоследок обвел мучителей ледяным взглядом.

В котором отражалось будущее, далекое и не очень. Со стылой джунгарской степью и карательными отрядами Империи Цин, вырезающими кочевья под корень. История учит только тому, что всё отданное людьми возвращается.

Жаль, что люди не учат Историю.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 гг. Вторая половина. Сводный корпус Толуя и Субедэя огибает горы и с юга прорывается в Цзинь. Между монголами и городами остаются войска и реки. Но пока генералы колеблются, реки текут.

Продолжение. Предыдущая часть (и эмпатия) отсутствуют ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Насколько нужно быть злым к себе, рассчитывая что кто-то к тебе будет добр

У Хуанхэ много тайн. У Янцзы больше. Небо знает их все. Один из секретов - мой, покоится под желтыми волнами, где-то.. Не имея надежды попасть на свет. И вообще её не имея. Это было давно, всё о нём забыли. Я вспоминаю изредка, и до последнего времени думал даже, что остался последним носителем. Но удел земной тайны таков, что её всегда знает еще кто-то. Теперь узнаете вы.

Янь Ши (это я) вверил секрет бумаге.

Надеюсь мои дети её не прочтут, хотя им это было бы и полезно. Но есть нечто мудрое в том, что наши учителя и наши отцы - разные люди. Для обучения нужна отстраненность, которую родству не достичь.

Секреты хранить сложно.

Сложнее, чем деньги, хотя хранение денег тоже секрет. Ведь вы не всем говорите, где лежат ваши? Но с житейским секретом сложней. Он наружу просится как ребенок, никакой утробе не удержать по наступлению срока. Из-за этого заводят друзей, подруг, попутчиков. Находят даосов, едут к учителям на край света. Лишь бы излить душу, произнести слова. Один из тысячи свою тайну удержать может. Остальные сплетают языки как на собачьей свадьбе.

А я бы свою тайну и другу вверять не стал.

Если друг дорог, дорогих тайн ему не доверишь. И друзей, и тайны, нужно беречь. Ох, сколько я всего насмотрелся за жизнь. Встретились два одиночества и давай друг в дружку переливать. В бане, по пьяному делу, просто так под настроение. Всё расскажут. А потом поссорятся, побранятся, выпьют с другим, просто язык зачешется. Свою тайну не каждый удержит, а уж чужую..

Я не знаю таких.

А то заберут в Карательное Ведомство, Тайную Службу. Где всё просто. И чем из человека тянуть определенное, проще жилы вытянуть из него. Чего только не вспоминается, о чем только не расскажет.

Успевай, записывай, Господин Начальник!

Ведь человеческое сердце не Хуанхэ.

Я тогда был мальчик. Хрупкий период позднего отрочества, когда чувства обострены, а мышцы еще не развились. И возраст много значит. Старая лодка неспешно шла по волнам в направлении рыбных мест, известных немногим. В малом возрасте появляются маленькие секреты, и не хранящий их едва назовется взрослым. Река разлилась, суша разбилась на островки, рыба плескалась в стоячих заводях. Поздняя весна - самое благодатное время.

Припекало солнце, пташки резвились на все лады, и вся жизнь моя только лишь начиналась. Наслаждаясь мгновеньем даже с уловом повременил, никуда не денутся карпы. В моем месте их легко было мешком набрать. Вместо этого решил покататься, наполняясь свежестью и рекой. Было за полдень, когда лодка достигла изгиба, где в реку вдавался мысок.

И на зеленой траве рядом с деревьями пировали парни.

Шайка парней постарше лет двадцати-шестнадцати , человек пять или шесть. Чьи развязные голоса и визгливо-неестественный смех могли бы (должны!) отпугнуть загодя. Но повторяю, я был мальчик. А мальчики пытаются кому-то или себе, чего-то доказывать. Хотя это не нужно никому, и им в первую очередь.

Парни визжали, рычали, ругались, хохотали, плакали, напоминая стаю обезумевших обезьян. Не тот случай, когда машешь с лодки незнакомцам. Голоса были пьяные, а еще дымок соответствующий. Вся отвага слетела как желтый лист и я бесшумно работал веслами, стараясь пройти незаметно.

Тщетно. Меня заметили.

Сюда плыви!

Послышался наглый голос, характерный для ранней испорченности.

Повелительность выдавала привычку подавлять робкого и помыкать слабым. Да и властность, насколько я сейчас понимаю, была. Перво-наперво захотелось немедленно подчиниться. И пристать к берегу, определив себя под чужую милость. Не знаю почему не поступил так. На человека надежды нет, и иногда Небо берет всё в руки. Я не знал их намерений, кроме того что они дурны.

Так звучали их голоса, так выглядели их лица.

Сюда плыви!

Повторил их пошатывающийся вожак с мутным взором.

Едва-ли он и сам знал, что хотел. Этот сбитый молодец вышесреднего роста. Я оцепенел, растерялся, лодку завертело. Тогда, озверевший от промедлившей покорности, он скинул платье, бросившись в волны сам. Привык забирать своё сходу. Свита осталась на берегу, кое-кто смотрел прищурившись, трезво. Трезвые всегда (и везде) есть, но от них мало где много толка.

Решают самые наглые и самые злые.

У меня был разделочный нож в лодке. Но четырнадцать лет.. друзья. В сорок не решишься пырнуть, даже зная что надо. А злодей приближался. Ярился, сопел, резал реку. Брызги разлетались от молодого, мощного тела, решившего что ему можно всё. Гребков пять-семь ему оставалось, когда я очнулся вдруг. Начал грести, что есть силы, представляя ужас положения в каком окажусь. Побои, грабеж, измывательства. Его наслаждение моим унижением, беззащитностью, болью. Как приятно такое для многих, ломающих судьбы и души походя.

Оставляя жертву доживать с прошлым, как испачканную, рваную вещь.

Он был силен, но у меня были весла. И я смекнул, что плыть надо не поперек заливчика к другому берегу, а к открытой реке. Где Хуанхэ раскрывалась в грозной силе, а ее течение сносило мосты.

Угораздило же поплыть за мной, недоумка.

Плыви назад, Аобин! Хватит!

Кричали ему с берега друзья, но поздно.

Он уже не владел ни собой, ни ситуацией. Течение уносило малолетнего дурака, а над головой все чаще смыкались желтые волны. Что до меня, я просто держал лодку прямо. Он смотрел ясно (близость смерти отрезвляет), глаза от ужаса округлились. Рот, нос булькали, пускали пену. Он уже барахтался, а не плыл, кончились силы. Плавать нужно уметь, соразмерять силы.

Он же был самонадеян, и пьян. Что одно и тоже.

Помоги! Помоги!

Кричал злоумышленник с мольбой, что есть мочи.

Я тебя отпущу! Клянусь! Клянусь! Никто пальцем не тронет!

И он бы спасся.

Стоило весло протянуть или два гребка в его сторону сделать. Вы бы как сделали на моем месте, спасли? Всегда смеюсь над такими спасителями, от уж она потребность слабой души. Об нее ноги вытирают, а она свысока благодетельствует норовит. Ну вытащил бы я из воды обезьяну. Отдышалась бы, отплевалась, отошла и.. Что дальше?

Плыть вместе с ним, к его свиньям?

А там что? Встретили, обнялись, побратались.. А если нет. Платить тройную цену за вложенные усилия и прожитый страх. Но всё-таки..

Тебя ждут дома.

Так внутренний голос сказал.

Твоя мать. Твоя сестра. Твоя жизнь. Твои снасти. Лодка твоя. Твоя душа. Твое тело. Твоя честь. Твой выбор.

Свой, он сделал. Ты, делай свой.

Я взглянул на измученное лицо, перекошенное страхом.

И сделал два решительных гребка прочь. А над головой сомкнулись желтые волны. На берегу бесновались его друзья, а я плыл себе дальше. Вечером мать запекла карпов со сметаной, у ног терся кот. Хорошо было. Но это был последний день моего детства. Никто с той поры за меня не решал. Я доверился жизни, и она стала доверять мне, с натяжкой.

Как каждому, кто бережет вверенное. Отвечая за него перед Небом.

Как я провел лето

Если ты не выносишь плохих новостей, для тебя не будет хороших.

Лето выдалось сложным. Противоречивые сообщения вздымали сердца до небес, повергая тут же в пучины отчаяния. Император извелся. Не находил отдохновения ни в дворцовых покоях, ни в тенистых садах. Щебет наложниц, шепот евнухов, пение птиц, суждения генералов проходили сторонним гулом, не в силах отвлечь ум от забот. Ничего не хотелось. Ай Цзун осунулся, постарел, сделался отстраненным. Его заставали замершим в одну точку, погруженным в переживания и себя. Доклады сын Неба принимал отвлеченно.

Словно находился где-то не здесь.

Смотрел сквозь сановников. С трудом выносил ежедневные ритуалы. И лишь Небу известно каких мучений ему стоило это. Манеры, учтивость, легкие разговоры ни о чём, приветливая улыбка, всё спало с лица. На приближенных смотрел старик. Чьи глаза под синевой глубоко запали, а руки колотила мелкая дрожь. Ваньян Шоусюй (родное имя) ронял вещи, не мог сосредоточиться на беседе, спешил сам и поторапливал собеседника

Угу, угу

Неизменно посматривая на северные ворота.

Откуда в Кайфын прибывали гонцы. В эти моменты Ай Цзун оживлялся, бросался к окну, дверям. Совладав с собой, возвращался к трону, принимая положение приличное Императору. Дожидался вестника замерев, затаив дыхание, чтобы из первых уст услышать подробности. Времена, когда Государю лгали по крупному и прямо, прошли. Теперь лгали искуснее, избегая излагать обстановку в целом. Заостряя внимание на мелких стычках, стойких крепостях, боях за селения, героизме отдельных воинов.

Под Фэнсян храбрец схватился с тремя монголами, используя чан-цюань (северный стиль длинного кулака). И одолел всех! Десяток смельчаков подожгли лодочную переправу, остановив три сотни врагов. Плененный вельможа не покорился монголам, умерев с именем Императора на устах. Такими историями жил сын Неба, такие рассказы полнили его дни. Покоя они не прибавляли. Но без них, он бы сошел с ума, не выдержав полудня.

Чтобы Император спал, лекари составляли снадобья.

Это накладывало дополнительную ответственность на них, на охрану. Следовало привлекать проверенных врачей, стражников. Зависящих лично. Чтобы его судьба была их (и их семей) собственной. Но и тогда сын Неба не мог ввериться полностью, выбирая между плохим и очень плохим. Сойти с ума от бессонницы или пить снадобья с возможностью не проснуться. Тридцать три только исполнилось, а у всех на глазах - дергался глаз.

Тогда как Двору требовалось внушать спокойствие. Из-за чего возникал образ старика Цзунхао, чьи присказки запомнились с детства.

Были и хорошие новости. Были.

Несвязанные с возрождением единоборств и героями Поднебесной. Вначале лета войска отбили Хэчжун, что послужило началом двухмесячной свалки. Цзиньцев было немного (10 тысяч) удержать всей крепости они не могли, но в старый город вцепились зубами. Монголы окружили Хэчжун насыпями, рыли подкопы как кроты, рвались внутрь. Били камнеметами, просматривали городское чрево с наблюдательной башни.

Китайцы не оставались в долгу.

Делали вылазки, резались на стенах, заливали подкопы кипящими нечистотами. Ни одного орудия не осталось под конец у монгол. Но и положение осажденных стало отчаянным. Командующие обороной принцы крови (из фамилии Ваньян) разделились. Бань-Цзы (Палка) Окэ, прозванный за самоличное битье чиновников палочкой для игры, прорвался к плотам. Уйдя по реке с тремя тысячами отчаянных. Его брат Цао-Хэ (Соломенный костер) Окэ, имевший привычку сжигать пленников на соломе, остался.

Десятки раз он сшибался с врагом в уличных схватках. Пока не попал в плен, где его умертвили. Выживший Бань-Цзы Окэ добрался до Кайфына, где евнухи (память о палке жила) выставили его перед Императором - трусом. Сравнить его и их.. Как-бы то ни было раздосадованный Ай Цзун принял решение, отчаянного родственника умертвили.

А ведь это было всего-лишь началом бед.

С середины лета начали поступать тревожные сообщения из Сунской Сычуани. Некие отряды кочевников прорвались через горы, хлынув на юг. Судя по всему заметного сопротивления им не оказывалось. Первые сведения походили на слухи, столько противоречий и преувеличений таили в себе. Но вскоре разведка стала подавать точные доклады. Составлял их холодный ум, из-за чего спина покрывалась холодным потом. Самое страшное - это были монголы.

Не просто монголы.

Целый корпус во главе с варварским принцем и заместителем - исковерканным генералом Субетэ. Самыми опасными противниками, которых только имела Империя. Разведчики не ели хлеб зря, характеристики вражеских военачальников в Кайфыне знали. В этом случае Цзинь сталкивалась с убийственной парой, воплощенной отвагой и осторожностью.

Всего варваров было 30-40 тысяч. Всего..

Но было нужно понимать положение Цзинь, чтобы увидеть сколь огромной была эта цифра. Одно соединение монгольских всадников (10 тысяч), прорвавшись через заградительные рубежи, всё государство ставило на голову. Никто за ним угонится. Ничем с ним не сладить. Как трехдневный дождь. Как прорыв запруды. Всё замочит, доберутся до всех. В одном месте разделятся, в другом сойдутся. Сожгут селения, перетопчут поля. Будут кружится вокруг войск, посланных на расправу. Обозы отобьют, сообщение перережут.

Превратят изначально косные, неповоротливые войска в голодную, оборванную, перепуганную массу. Которой чтобы умереть, нужно только время. И не нужно его много. За последние двадцать лет, сколько сотен тысяч так полегло. Монгол как ветер. Для него везде дом, где живут люди. А в Китае живут везде. В этот раз монголов не 10 тысяч, а в три или четыре раза больше.

Но как же их пропустили! Кого-бы наказать!

Он знал. Знал. Трижды, варваров отбрасывали войска Чен Хо Шана, пока слава последнего не стала беспокоить столичный сон. Мрачный головорез с ледяным взглядом. Слишком суров для Двора, слишком строг. Генерал внушал всем этим евнухам, тетушкам ужас. Сам Ай Цзун видел в нём призрак Хушаху. Тигр в людском теле, чудовище опаснейшее монголов. Пока не поздно его переподчинили генералу Хэда напрямую. Корпус Чен Хо Шана частично нанялся в гарнизонные войска, а в основном разбрелся по Поднебесной.

Доносили.. с той поры Генерал отстранился и замолчал.

А его голос не слышался на военных советах. Южнее хребта Циньлин появилась брешь, и в неё тут же проник противник.

Император знал кого винить, но не знал что делать.

Положение ухудшалось ежечасно. Губернатор Сунской Сычуани сбежал. Разведчики докладывали, что монголы на западе дошли до Цзялинцзян. Перешли эту реку, разгромив сунцев, чем обезопасили себе тылы и фланги. На южан больше надежды не было. Меж тем монголы подошли к Ханьшуй.

Последней реке, где можно было остановить варваров.

Военно-полевой обман

Дело не в том, что трусов не любят. А в том, что они не любят себя.

Первым делом, генералы попросили людей. Генералы всегда их просят. Много людей! Еще людей! Больше! Едят они их что-ли. Лучше бы ели. Хоть какая-то мера была.. Притом выглядели его военачальники не то чтобы растерянно. Но и особой решительности не наблюдалось. А действовать нужно было еще вчера. Вместо бодрости и ясных предложений, Военный Совет завязал вялый разговор об основах насущного. Будто не военачальники обсуждают дело, а четыре даоса беседуют о пяти направлениях Пути.

Делать то вы что собираетесь? Вы собираетесь делать что-то!

Не выдержал Ай Цзун. И лучше бы ему не слушать ответов.

Сонные, ленивые мухи. Едва не зевая, они затянули давнюю песнь, успевшую поднадоесть Поднебесной. Собрать урожай.. Набрать народу.. Очистить поля.. Закрыться в городах.. Ждать пока монголы устанут..

Они не устанут! Вы раньше подохнете!

Хотелось орать в сытые рожи.

Желающие поскорей покончить с неприятной беседой, вернувшись по домам глазеть на наложниц. Жирные боровы, собачья пища. Народ им понадобился опять. А четыреста тысяч рыл так и не тронули с места. Сотню лет дети без молока, старухи без хлеба. Страна не богатела, не жила, весь прибыток отдавая военным. Каждый человек на счету, все приписаны к месту. Ни судьбу выбрать, ни семью прокормить. Несколько поколений росло недокормышами, чтобы вот эти вот до отвала жрали.

А когда понадобилась отдача, они снова прячутся за народ.

Людей подавай. Нужны люди. Последний кусок у ребенка урвать. Последнего сына забрать у старухи.

Скоты. Скоты. Скоты.

Дыхание стало горячим.

Воздух из ноздрей ожег губу. Военачальники косились, тупили взоры. Лживые трусы, жалкие подлецы. Неудивительно, что им не светило солнце.

И всё же, Император пошел на уступки.

Людей повсеместно начали забирать. Поля снимали до срока, набивая городские и крепостные закрома провизией. Население бежало под защиту стен, в горы. Оставшиеся на земле предоставлялись собственной участи. Раньше (при Чингисхане) их бы перерезали, всех. Но..

Изменник-кидань (скверная собака!) был умен. А варварский царь как назло его слушало. В занятых татарами землях прекратились убийства и грабежи. В обмен на подати, ханьцы получали покровительство Великого Хана. Монгольские военачальники отвечали головой за преступления подчиненных.

Времена Чингисхана безвозвратно ушли.

Дошло до того! Что местным руководителям - даругачи, запрещалось насильно отправлять китайцев на строительные работы и рудники. А оседлые жители из монголов, тангутов и мусульман, облагались повинностями наряду с теми.

СУНЬ ЦЗЫ ЧЖЭНЬ

Когда императорский любимец Кумус-Буха в предложил переселить 10.000 дворов на добычу золота, серебра, посадку винограда и другие работы.

Его превосходительство (Елюй Чуцай) сказал его величеству (Угедэю):

Было повеление Тай-цзу, чтобы народ шань-хоу (ханьцы) как и наши люди, отдавал воинов и подати, и был полезен во всякое время. Лучше простить, а не убивать оставшийся народ Хэнани. Кроме того ими можно заполнить заброшенные земли шаньхоу.

Его величество сказал: Вы говорите правильно!

Слухи о монгольских послаблениях доходили до китайских крестьян.

Это сказывалось на настроениях. В конце-концов, что китайцу нужно от власти? Чтобы отстала от него наконец! Наборы в войска пошли напряженно. Вербовщиков встречали неприветливо. Всюду шевелилось тихое сопротивление и глухой ропот. Ничего не осталось от воодушевления прошлых лет. Люди прятались. Шли из под палки. Распоряжения выполняли плохо. Пользовались малейшей лазейкой, чтобы сбежать.

Военачальники понимали настроения новых войск.

На фронтовом совете, голоса разделились. Главнокомандующий Ваньян Хэда выслушивал подчиненных, основной вопрос стоял так

ГАН МУ

Отрезать ли Ханьшуй и дать сражение. Или допустить неприятеля переправиться через реку, и потом вступить в сражение с ним?

Первые голоса поддержали битву.

За высказались генералы Ада-Мао и Чжан-Хой. Предположившие что разбить врага на переправе очевидно проще, чем воевать с ним на открытой земле. Это соответствовало распоряжениям Императора. Приказавшего вывести войска из Тунгуани, разместив их в округах по реке. Но затем слово взял Ира Пуа - Первый Заместитель:

Даже если бы они (монголы) находились в песчаных степях, надлежало бы вызывать их сюда. Не тем ли более, когда они пришли сами?

Пуа всегда придерживался войны от обороны.

Как и Хэда (в целом), предпочитая воевать на своей земле. Отношения у них сложились давние. Слова одного озвучивали мысли другого, и Толую дали беспрепятственно переправиться через реку. Сражение состоялось возле горы Юйшань. Под горой разместили пехоту, конницу сзади. Включая лучшие (латные) части из природных чжурчженей. Монгольский принц не пошел напролом, разделив корпус на три тумена.

Два устремились на войска Хэда, старавшегося оттянуть битву. Один обошел Юйшань с запада. Одолел естественные укрепления и ударил в тылу по коннице Пуа. Чжурчженей осыпали стрелами, лишили маневра. Спас генерал Фуча Дин Чжоу, отбросивший монгольские части. Обход не удался. И на главном направлении, конница кочевников не смогла опрокинуть пехоту. Трижды сходясь с китайцами в ближнем бою. Те выставляли длинные копья, а за спиной у них возвышалась Юйшань.

Это было поражение.

Дождавшись тумана, войска Толуя начали отступление, отойдя на 30 тыс. ли (около 15 км) к реке. А чжурчженьские генералы вновь собрали Военный Совет. В этот раз Главнокомандующий Хэда высказывался за активные действия, предложив ударить по утомившемуся противнику, лишенному пищи.

Генерал Пуа по прежнему осторожничал:

Дорога чрез Ханьшуй пресечена. Желтая река не встала. Они слишком далеко зашли и куда теперь денутся? Незачем спешить.

Хэда прислушался к Заместителю.

И допустил ужасную, стратегическую ошибку. Сравнимую с отказом Ганнибала брать Рим после Канн. Робостью Бонапарта ввести в бой старую гвардию при Бородино. И колебаниями младшего Мольтке, что не решился реализовать План Шлиффена без подстраховки на востоке. Хотя именно в отсутствии подстраховки и заключался План. Поджилки затряслись, всё пошло прахом.

Меж тем, положение Толуя и Субедэя было отчаянным.

Монголы ушли в лес, где стояли четверо суток, не сходя с коней. Лишенные заводных табунов и маневра. Спали верхом, верхом принимали пищу, не в силах ни ударить, ни отступить. Впереди леса китайские войска, позади пойма Ханьшуй с заболоченными оврагами. Капкан захлопнулся. Оставалось довершить дело. Зажечь лес, забросав монголов смолой и горящей паклей. Просто запереть, оставив между голодом и трясиной.

Китайские военачальники судили иначе.

Ваньян Хэда приказал отходить на Динчжоу, ближе к еде. Полагаясь, что остальное зима доделает. Попутно, о победе доложили в Кайфын, вызвав всеобщий восторг в столице. Радость была неописуемой, народ ликовал, Император светился от счастья. Вельможи не сдерживали чувства:

Немыслимо! Бесподобно!

Восклицал Ло Си, Старший Министр

Без нынешней победы, бедствия народа были бы невыразимы.

Приводит его ЦЗИНЬ ШИ

А ситуация меж тем начала разворачиваться.

Войска Хэда и Пуа пошли к зимним квартирам.

Монголы тут же этим воспользовались, выскочив из леса как загнанный волк. Почти не веря свалившемуся счастью. Субедэй уже имевший радость побывать в лесной западне у булгар, подумывал что на этот раз не выберется. И как же выручила глупость цзиньцев! Кочевники выбрались наружу и набросились на отходящие войска. Возобновившееся сражение стало громом.

Солдаты расслабились, разошлись.

Их требовалось собирать гонгом. Все перепугались, ускорив шаг. Всё перепуталось. Войска спешили достичь Динчжоу и спасительных стен. В завязавшейся суматохе про обоз никто не подумал. Сотня монголов отбила его немедленно, лишив генералов вооружения и большей части зимних припасов.

Черед крестьян наступил позже.

После победы, мобилизованные также начали разбредаться. Оставляли укрепления и валы, нарытые всюду. Их настигали летучие сотни. Брали в плен, сбивали в гурты, гнали. Сбрасывали в ручьи и овраги, прокладывали телами мосты. Монгольская армия вышла на оперативный простор и растеклась по дорогам. Оборона Империи Цзинь развалилась. Так бездействие из-за воображаемых страхов, сделало грядущее гораздо страшней.

Окаянные дни наступали

Хороший мальчик

Хуже всего в нашем деле, что благодарить приходится худших. Кто вообще не делал ничего. Или мешал во всём, всем.

Мы рычим на умных, и лижем сапоги дуракам.

Да Юань, устам которого принадлежат слова выше, мой заместитель по денежным делам. Человек сложный, с вывернутым нутром, привыкший всю жизнь таиться. У него грустные глаза, собачий нюх на деньги, и невероятные способности к преумножению оных.

Без податного грабежа и сдирания шкур с подчиненных.

Грабитель всегда дурак. А грабитель во власти - дурак трижды, отнимающий у людей, у себя, и у будущего.

Повторяет Да Юань часто.

Я обычно не мешаю ему говорить, коль уж он увидел во мне доверительную душу. Хотя (повторяю!) никому нельзя доверяться. С Да Юань меня сблизило отвлеченно насмешливое отношение к окружающему. Как водится у людей наблюдательных, наши беседы за чаем больше напоминали игру. Где прислушиваются к невысказанному и говорят молча.

В Цзинь Да Юань служил незаметным чиновником уездной палаты управы финансов. Бочком, да с деньгами! И хотя в то время, его способности не могли быть в полной мере раскрыты. Подозреваю, первые богатства добыл уже тогда сколотил. Да не о них речь, а о благодарности. Хотя.. мы привыкли к государственному насилию, и о чем речь, так сразу не скажешь.

И вроде не о том, и всё о нём же.

В детстве меня ужасно донимал один парень, - продолжал Да Юань. - Звали его Аобин, сын дракона. Демон во плоти. Исходящую черноту кожей чуешь. Подобные люди встречаются повсеместно. Каждое поколение помнит какого-то своего.. негодяя. Нашего и взрослые побаивались. Взрослые побаиваются всего.

В детстве он пакостил.

Слонялся не занятый, кривой, злобный. Мучил животных, поджигал стога. Другим ребятам от него доставалось. Постарше сколотил шайку, да те же забавы остались с ним. Подчинить, растоптать, унизить. Перед ним заискивали, виляли хвостами. Такой гнетущей силой веяло, демонской. Колени сами подгибались, голос дрожал. Не помню, чтобы человек ему бросил вызов.

А больше всего доставалось холуям, он просто их собой пачкал.

Я как мог избегал их компании. Прислушивался, присматривался, нырял в закоулки, пути обходные искал. Лишь бы на глаза не попасться. Аобин этот. При друзьях человека унижал, при девушках. Отнимал вещи, заставлял делать недостойное, мог собаку обидеть чужую. Чтобы хозяин запомнил её глаза, а она его беспомощность. Такая вот гадина у нас проживала.

Точно не знаю, говорят..

В общем, был один мальчик. Что не подчинился подонку. Сумел! Он на лодке рыбачил, Аобин приказал пристать к берегу. И голос не подействовал. Вроде бы пустяк, да мир рушится. Где один, там и все. Негодяи это хорошо понимают, чуют гнилым нутром. Непокорность требовалось показательно растоптать.

Он бросился в реку, и подох там.

Так рассказывают, - отхлебнул Да Юань, улыбнувшись. - А может сами утопили его. Или утонул пьяным. Подобные редко до 30-ти доживают. Редкая дрянь из таких. Так внезапно всё произошло, так радостно. Жизнь изменилась, люди вздохнули, воздух чище стал. Крылья выросли. Просыпался и понимал, что можно спокойно из дома выходить, дела делать. Не опасаясь, что опаскудят их и тебя. Мы все время благодарим не тех, оплакиваем негодяев, улыбаемся наглецам. А вот того бы человека встретить, и в ноги ему поклониться, за всё.

Я (Янь Ши) лишь возвел очи к Небу и отхлебнул

Хороший мальчик.

Мы рассмеялись и продолжили разговор.

Интересная штука жизнь. Чем больше погружаешься в чужие тайны, тем чаще свои всплывают. И переменчиво всё внезапно.

Темень такая, будто ночь навсегда, а рассвет при двери.

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 г. Лето-весна. Поражение Субедэя, в очередной раз не позволяет проникнуть в Цзинь с Запада. Монгольская верхушка в замешательстве. Неудача заставляет изменить замысел.

И заменить полководца.

Продолжение. Предыдущая часть (и обратная связь) отсутствуют ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Хочешь хороших отношений с людьми, хорошо относись к людям.

Говорят, наши ноги сами ведут нас в наши места. Спорное утверждение, как и другие истины, подобные ему. Порожденные скорее человеческой утробой, чем человеческим умом. Все эти поверья и басни, живущие в народной толще, плодящиеся в ней. Знаки, приметы, ощущения, сны. Всё-таки у страны душа бабья, хотя государства и создают мужи. Не случайно Поднебесная говорится (и пишется) в женском роде. И живет она больше природой, нежели смыслом.

Неразумно и отрицать сходу всю темноту. В конце-концов, не ум, а утроба выносит нас на свет. А значит есть что-то, и в её убеждениях.

Как-то сам собой, оказался я в харчевне "Три обезьяны". Считавшейся изысканнейшим местом Южной Столицы - Кайфын. "Обезьяны" собирали незаурядных людей, стекавшихся тихо побеседовать и громко помолчать. Здесь можно было поговорить, понаблюдать и послушать, с закрытыми глазами, ушами и ртом. Не рискуя оказаться в темнице по доносу. Знали-ли о харчевне Тайный Совет и Карательная Служба?

Безусловно. Сами же и организовали их.

По-другому никак. Люди так устроены, что их нутру нужно давать выход. Что угодно можно с подданными вытворять. Унижать, запугивать, повышать подать. Всё стерпят. Но если не давать выхода слову, выхода не останется. В самых суровых государствах на острословов смотрят сквозь пальцы. А кто поумней, сами же и придумывают про себя анекдоты. Смех над собой не добр.

Но смех со стороны злей.

В государствах, чья традиция устоялась, а действующие служащие умудрены опытом предыдущих. Выговариваться особо никому не мешают. Проще дать людям выболтаться, чем остаться с их молчанием наедине. Человек научившийся молчать, человек самый страшный. Никогда не знаешь, чему его молчание научило. А оно всему учит. Болтун же всегда на виду, и в его болтовне - его сопротивление, потрепались и разошлись. Дело не только в том. Сильное государство может и бояться разговоров, но не может это показывать.

И если в государстве боятся слов, значит дела у него плохи.

В то время (1207-1208 гг.) Империя была крепка и казалось ничто не предвещает последующей бури. Война с Сун, идущая с переменным успехом, постепенно и неумолимо клонилась на нашу сторону. Мы давили. Оттуда я и явился на побывку. С копейной отметиной ниже пупка, выплатой за ранение и двухмесячным отпуском.

Оказавшись в Кайфыне впервые, я больше шатался по городу, в обоих смыслах. Оседать где-то, с кем-то, не хотелось. Солдатские вдовицы и переходящие женушки не по мне. Давала знать о себе и рана. Посему сняв домишко я бродил неспеша, смотрел представления, слушал музыкантов. Ел и спал. Докрасна отмывался в банях, стирая чесотку, паршу и въевшуюся корку. Последствия собачьей жизни в земляных норах, с запахом трупов и вездесущими крысами. Если кто-то скажет, что война смердит по-другому.

Этот человек никогда не нюхал войны.

Выплата за ранение и жалованье цзиньского сотника позволяли проводить отпуск, не отказывая себе ни в чем. Вечера я коротал в "Трех обезьянах ", прислушиваясь к беседам умных, и казавшихся таковыми себе. Стряпали в харчевне на славу. Ну и выпивка (скрывать не стану) тоже была.. Так я жил, пока однажды разговор двоих мертвых людей, не задел меня за живое.

Раздать им самое простейшее оружие и волнами гнать на врага.

Говорил человек постарше.

С бархатистой картавостью, что являясь изъяном речи создает ей приятность. Его собеседник помладше был седоват и как-то нахохлен, напоминая сердитого чижа. Судя по суровому непреклонному тону, младший старшим и был.

Какое оружие!

Резал он строго.

Палки в зубы и вперед. Оружие? Добудешь в бою.

Второй робко вторил.

Категоричность собеседников изумляла. Могло показаться, что это Генерал Чен и Ваньян Цзунхао за соседним столом беседуют. На худой конец гарнизонные тысячники с Великой Стены, выросшие в боях с татарами. Что смолоду видели многое и водили людей. Но эти были другими, потому их речь ужасала. Постарше, который картавил, выглядел беззащитно. Это располагало и к нему и к общению. Такой знаете, хороший сосед. Бесхитростный, беззлобный. Не вор, не сплетник, не пьяница, не задира. Лучший сосед на земле, с открытой добротой и естественным простодушием.

Не оставишь в беде, хоть и сам подонок.

Второй.. посложнее, и попроще притом. Всё напускное. Словно говорил для какого-то третьего собеседника. Дерзость же его и колкости скорее притягивали, вызывая жгучее желание поставить на место. Может он и добивался того? Уж среди солдатни моей, такой в первый же день (час!) получил-бы подзатыльник. И подзатыльником-бы не отделался.

Слишком уж требователен тон.

Говорили они ни много ни мало о человеческих судьбах.

О "тыловой сволочи", "подлом сброде", уклонявшимся от призыва в войска. Кто помнит, ханьцы очень неохотно идут на службу. И быть военным для них первый признак, что судьба не сложилась. Отдельно идут герои Поднебесной, но это совершенно другие люди, о них потом. Обычный же люд по привычке от государства прятался, бегал, и совал ему взятки.

За шкирку скотину, и на Янцзы!

Бушевал седой чиж.

Второй подпевал.

Да! Пусть искупают кровью.

Аж замутило меня.

Рана забродила, накатили воспоминания, перебрал еще.. с водкой. И ладно бы беседу вели не генералы, а сотники хотя бы заправские. Да даже и солдатня из бывалых, слова бы не сказал. Но эти.. Два канцелярских переписчика, вымазанных тушью. Болтуны кропящие над бумагами за мелкую мзду. Как насекомые меж собой общались, ничего человеческого. Можно было бы сказать, что к людям они относятся как к вещам.

Но к вещам относятся лучше.

Вон как берегли государственное оружие. Горло сдавило злостью Захотелось взять за шиворот, одного-второго. Потащить прямо туда, сунуть рожей. В червивое, раздавшееся нутро первого придорожного трупа. Чтобы там крысы еще невзначай копошились. На падаль, жри, до отвала. Не обляпайся.

Ты об этом мечтал.

Иди на сунцев (на татар), с палкой. Какие же всё-таки глупцы. Сказать бы что ничего не понял, старый дурак, да не позволяет почтительность к старшим. Дожил до седин, а чужой судьбой распоряжается как игрушкой. Со всеми противоречиями, простотой, взлетами, падениями, успехами, неудачами, прозябанием, трудом. Первой любовью, последней встречей. Всё это готов бросить с палками под алебарды.

Вынув из среды чужими (моими!) руками..

Это же сотники вроде меня по домам пойдут. Не их, а меня бабы проклинать будут. За сынка-бездельника, пропойцу-папашу и обалдуя-братца. По другому никак. Живет человек, повеса-повесой. Рисовая водка, работать не заставишь, только девок щипать. Глаза б не видали. А из дома выдерни, станет самым дорогим в один миг. Всё отдадут, лишь бы его отдали.

Мир наш стылое и темное местечко довольно таки.

Всегда нужно, погреться с кем-нибудь, чтобы кто-нибудь подсветил. Для вас он скотина, сброд, а для кого-то единственный лучик. И какие-же вы глупцы, если вам никого не жалко. Почему я, вылезший из трупной норы с крысами, понимаю это. А вы, жрущие свиные почки с луком, нет.

Что-то такое я (Янь Ши) плел в тот вечер двум перепуганным, непонимающим болтунам. Пока приветливый человек с понимающим взором не увел во двор. Своего видно сразу. Он тоже там был. Поговорили кто, где, откуда. Обменялись именами, обнялись. Тогда то я и попал на заметку.

Вообще.. не распространяйтесь о себе, и вообще больше молчите.

Так началась моя история, которая еще идёт. Но речь об истории Цзинь, которая уже завершилась.

Папа был прав

Ловкий успевает скоро, а слушающий отца раньше

Злоключения 1228-1231 гг., приключившиеся с монгольской армией, стали прямым следствием пренебрежения к словам Чингисхана. Старик был неглуп, и на смертном одре говорил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Отборные войска Цзинь в горном проходе Тунгуань, с юга поддержаны горами Ляншань, с севера защищены Великой рекой, поэтому трудно разбить их.

Если сократить путь через Сун, то Сун, вечный кровник Цзинь, обязательно сможет разрешить нам проход, и тогда пошлем войска к Тан и Дэн, прямиком протащим их к Да-лян.

Цзинь будет в затруднении и обязательно заберет войска из Тунгуани. И будь их всех хоть десятки тысяч, то спеша на помощь за тысячи ли, люди и кони истощатся силами и хотя бы и дойдут, то не смогут сражаться.

Разобьем их обязательно!

Понимая, что союз с Южной Сун единственный шанс для монголов.

Забегая вперед, так и случилось. Даже разбитые вдребезги, потерявшие все полевые войска. Чжурчжени оказались неодолимы для степняков, просто в силу размеров. Волчьей стае, какой бы отважной она не была, слона задрать трудно. А необходимость была.. На другой стороне вместо слона, рычала лютая, мстительная зверюга. Дай только оправиться таковой.

Верно расставив приоритеты, Старый Чингиз понуждал Наследника к бескомпромиссности.

Хоть десять лет трудись, но обязательно заверши завоевание. Если задержишься завершить, остатки цзиньской породы опять размножатся.

Лучше уж оставить Чахэдая охранять непокоренных мусульман, а самим забрать остатки Цзинь и окончательно покончить с ними.

Понять его можно.

Монголы с чжурчженями бились на уничтожение. В борьбе на существование, привычной рутине не оставалось места. Бои, замирения, свадьбы. Старые коалиции, новые союзы. Галантный век, европейский концерт. Единство и борьба, диалектика. Всё вздор. Жизнь одного племени, не оставляла второму места. Закон степей, закон тайги, закон лагеря. Ты сегодня - я завтра. Чжурчженей почти всех перебьют. Возродившись в маньчжурском облике, они перебьют почти всех монголов.

Чингиз прекрасно представлял о чем (о ком) речь.

Можно предполагать, почему первые годы кампании, его наставления откровенно упускались из вида. Заставляя монголов топтаться у стен и ломиться в закупоренные проходы. Что привело к трем поражениям, большим потерям и затягиванию войны. В один из (кратких) моментов, она и вовсе начала казаться проигранной, заставив Угедэя отправить посланника с миром. На счастье Хана, самодовольство цзинських полководцев оказались выше его тревог. Посланника задержали, не пропустив в Кайфын. Вернув с ответом столь издевательским, что более не просматривался ни какой мир.

И никакой мир тоже.

Но и война протекала с трудом, сосредоточившись в худшем виде вокруг крепостных штурмов. Некоторые успехи на этом поприще, вроде падения Фэнсян и Хэчжуна на Хуанхэ, не подрывали основ Цзиньской Державы. Заставляя тратить уйму ограниченных сил. Цзиньцы обладавшие намного большим человеческим потенциалом, могли позволить себе потерять солдат, сдать укрепление. А потом вновь занять его.

Как ни в чём не бывало.

Так произошло с Хэчжун. Чжурчжени заняли его целехоньким вскоре после монгольской победы, стоившей завоевателям крови и сил. Год подобных побед и воевать будет некем. Это понимали все. Цзиньские генералы готовили монголам нечто, похожее на грядущую участь Карла XII. Еще и Субедэй потерпел поражение в полевой битве, считавшейся для кочевников родной стихией. И это его первое (с китайцами) поражение, для них стало третьим.

А если Ваньян Чен Хо Шан масштабирует опыт..

Замешательство вышло изрядное. И перед лицом Катастрофы (а это была она), Великий Хан решился на единственный выход. Царевич Толуй прозябал на второстепенных участках, воюя успешнее всех остальных. Изначально ему оставили 3 000 войска, что не помешало щелкать чжурчженьские крепости как орехи. Тяньчэн, Ханьчэн, другие названия говорили мало. Но их захват обнажил Хуанхэ, позволив навести переправы.

К лету 1231 года, не замечать успехов младшего брата было нельзя.

К тому же вступали в права теплые месяцы, а Угедэй не переносил жары. Всё казалось тяжелым, сложным. Требовалось отдохнуть, расслабиться, просвежиться. И вообще. Кому больше всех надо, пусть и делает больше всех.

Так, Толуй стал командующим Южного корпуса.

Субедэй с войсками поступили к нему под начало.

Их встреча состоялась летом 1231 года возле Баоцзи. Китайской крепости, отстоявшей к юго-западу от злосчастной Тунгуань. В непосредственной близости от государственной границы с Великой Империей Южная Сун. Что предопределило события последующих десятилетий. Субедэй и Толуй всегда ладили. На Дом этого Царевича полководец сделал (оказавшуюся выигрышной) ставку. Но в первые после назначения дни, у них не сложилось.

Невозможно быть двум мужьям у одной жены, нельзя и командование разделить поровну. Со смерти Джэбэ, Субедэй привык играть ведущие роли, определяя ход и характер действий сам. Теперь же его не только понизили, подчинив Толую, чье руководство было не номинальным. Но и возложили прямую ответственность за неудачи.

ЮАНЬ ШИ:

В последовавшем нападении на заставу Тунгуань войска Субэтая не добились успехов, и император возложил ответственность на него.

Дело шло к отставке.

Полководцу пришлось изрядно потрудиться, напрягая все связи при Дворе и в войсках, чтобы не остаться на обочине исторического процесса.

ЮАНЬ ШИ:

Субэтай испросил повеления, учитывая заслуги, дать ему применение. Поэтому ему было приказано повести войска, следуя за Жуй-Цзуном (Толуй), чтобы навести порядок в Хэнани.

Угедэй уступил. Пришлось.

В отличии от него (и Чингиза), в войсках любили изрубленного хитреца. Демонстративная отставка влекла ропот. Вдобавок тумен Субедэя был личным настолько, насколько могли быть личными имперские войска. Частью единоплеменники урянхайцы, частью набранные в Семиречье кипчаки. Они шли не столько за знаменем, сколько за лидером.

Как поведут себя в его отсутствии, никто не ручался.

Пока судьба Субедэя решалась, Толуй вел себя почтительно и ровно, проявляя исключительный такт. Лишний раз не раздражал воспитателя и не проявлял начальственный статус. Дел хватало без этого. Царевич подбирал ключи, намереваясь отпереть-таки неприступную дверь в Цзиньское Царство. А если не всегда подбирается ключ, подходящий человек найдется.

А там и ключи не понадобятся.

Человеком-ключом стал Ли-Чан-Го, цзиньский перебежчик. Подтвердивший то же, что завещал Чингисхан, присовокупив детали.

Уже около 20 лет, как Нючженский дом переселился в Бянь, и спокойствием своим обязан только Желтой реке и крепости Тхун-гуань. Если выступив из Бао-цзи, напасть на Хань-чжун, то в один месяц можно проникнуть до Тхан-чжеу и Дын-чжеу, и главное дело будет сделано.

Это был обходной путь.

Предполагавший движение по сунским землям. Это сулило дипломатические сложности, но избавляло от необходимости продираться через заставы и камнепад. Перебежчик указывал маршруты южнее хребта Циньлин. Они выводили завоевателей на берега реки Ханьцзян, за которой открывались вожделенные равнины и оперативный простор.

Дело было за малым, уговорить сунцев.

Испросив дипломатические полномочия, Толуй отправил в Южный Двор посланника - Чобуганя. С ним произошло дело темное. Официально некий Чжан-Суань князек-губернатор задержал посланника своей волей, а после приказал убить без санкции свыше. Сунцев можно понять. Чаша весов колебалась. Не хотелось ни рвать с Цзинь, ни отказывать монголам прямо. А если не хочется марать рук, почему бы не замарать подчиненного.

Толуй играть в эти игры не стал.

ГАН МУ:

Дом Сун сам нарушил слово, преступил клятву, и отверг дружбу. Из настоящего дела ясно видно, на чьей стороне справедливость.

Убийство посланника.

Станет одним из главных поводов будущих кампаний Мункэ и Хубилая. Пока же их отец дожидался ответа из Ставки. Взмыленный гонец передал:

Ему быть как должно. Субедэю быть при нём. Цзиням не быть.

Начался первый официальный монгольский переход сунской границы.

Огненный шторм

Чем больше люди действуют, тем больше у них возможностей.

Соединенные силы Толуя и Субедэя насчитывали 30-40 тыс. человек, составлявших 20-30% всего монгольского войска. Полнокровный, автономный корпус управлялся лучшими полководцами всей эпохи завоеваний. В руках Царевича и Советника находился универсальный инструмент войны, способный решать масштабные задачи. Но и стоящие вызовы были нетривиальны. Обойти 200 тыс. северных китайцев по землям (не поддающихся исчислению) южных. Следом навязать бой, разгромить, и выйдя к Хуанхэ с юга. Обеспечить беспрепятственный переход основной группировке.

Всё это в сжатые сроки, без запасов, на подножном корме.

Рассчитывая только на собственную смелость и китайский амбар. Дело обреченное, предполагающее незаурядную смелость. Справедливости ради, ранее (в 1216 г) его уже проворачивал багатур Самуха. Он провел обходной маневр, прошел по сунским землям, ворвался в Цзинь. И уже там петлял как волк обложенный загонщиками. В итоге Самуху побили, но.. Он вырвался из западни и перешел Хуанхэ, соединившись с силами Мухали.

Дорога была проложена, однако последующие попытки были неудачны.

Все их пресекал Генерал Чен, трижды громивший монгольское войско. Почему его не оказалось на этот раз.. Вопрос не столько к историкам, сколько к придворным интриганам. Монголы и тюрки не страшились грядущего. Выходцы из голодных, холодных кочевий. Привыкшие выживать, бороться, охотиться с детства. На равнинах Поднебесной они чувствовали то же, что беженцы из третьего мира в супермаркетах первого.

Кто (и кому..) платить должен?

Движение начали от Баоцзи, крупного укрепления упомянутого выше. Крепость стояла юго-западнее Тунгуани. Столетиями охраняя дорожный перекресток между Цзинь, Сун и Западное Ся. Государств, одно из которых погибло, а два других собирались. За стенами Баоцзи томился гарнизон в несколько тысяч. Осада грозила затянуться, тратить на неё время не стали. Времени не было.

Стояла середина лета, а всё нужно было завершать до зимы. Оглянувшись последний ("крайний" оставим суеверам) раз на золотые знамена Баоцзи, Царевич махнул рукой.

Темная кавалькада тронулась.

Рубикон перешли и обратной дороги не было.

Путешествие началось с мрачного зрелищем, показавшего ход и характер будущих событий. Войска оказались на равнине Да-чань-юань. Трехлетием раньше, Чен Хо Шан разгромил здесь монгольский корпус. Вырезав восемь тысяч махом. Кости убитых, обглоданные зверьем и оплаканные дождями, громоздились кучами и валялись по одиночке. Давая представление как всё происходило и где заставала смерть. А обрывки одежды и сбруя не оставляли сомнений, что это валяются наши.

Люди приумолкли, примеривая чужую судьбу к собственной.

Субедэй бесстрастно смотрел глазом. А Толуй заприметив молодца особенно оцепеневшего от страха, подкрался сзади и схватил под ребра.

Опа!

Тот заорал, все заржали.

Поехали ребята. Китайцы заждались. Да и жрать охота.

И присвистывая пустил коня дальше.

Приподнятость духа внушала. За веселость и легкий характер, его всегда любили в войсках. И сейчас пошли вслед, посматривая с опаской и доверчивостью. Субедэй и тот улыбнулся. Границу пересекли буднично, словно бы её и не существовало. Странно. На этой меже столетиями бушевала война. Редкий завоеватель с севера не желал поживиться богатствами Сычуани. Провинции Изобилия, даже по китайским меркам.

Здесь было всё.

Серебро, искусные изделия, ткани. Парча, шелк, шелк, шелк. Много шелка. В разноцветные одеяния облеклись все, до последнего пастушонка. Напоминая причудливых, пестрых птиц в изобилии поющих всюду. Самим петь хотелось. Да и чего-бы не петь, с такой-то жрачкой. Провинция снимала три урожая. Сахарный тростник, рис, пшеница, кормовые травы. Огромные, нет, громадные амбары, способные вместить больше тысячу конных, стояли забитые под завязку. Их даже ограбить дочиста было нельзя, так много всего было.

Неисчислимые стада свиней.

К концу лета, когда войско освоилось в сунские земли. Люди устали от молочной поросятины на углях настолько, насколько от неё можно устать. Сахаром были забиты все торбы. Конница шла по садам. Срывая персики, мандарины, и зеленый диковинный фрукт с пушистой кожицей и сочным свежим вкусом. Его особенно оценил Субедэй, любивший кислинку.

Сорванцы надкусывали фрукты, кидались друг в друга. Командиры не препятствовали. Пусть позабавятся, отъедятся. Успеют еще поголодать и наплакаться. В прямом смысле друг друга будут жрать. А пока.. Сунские войска напоминали туманную дымку. Вроде и есть, а рукой не потрогать. Так сверкали пятками, не надо светлячков. Ни одного сражения не дали.

Ни одному городу на помощь не пришли.

Уезд Янчжоу вырубили до человека. После чего Толуй и Субедэй разделились, опустошая провинцию на запад и восток. Царевич оседлал холмы и обогнув скалистую местность, вышел к городу Ву-Сю. Брать который не стал, ограничившись осадой. Меж тем Субедэй отправился западнее, исключая фланговый удар и угрозу с тыла.

Его войска дошли до реки Цзяилинцзян, перешли, дошли до Си-Шуй-Сянь. Самого отдаленного уезда Империи Сун на западе. Сто сорок городков пустили на ветер, исключая возможность собраться. На обратном пути сожгли "город плотов", сделав невозможной переправу в этом году. Что будет в следующем, монголов не интересовало. Они знали, что их здесь не будет точно.

Корпуса соединились возле Син-Юань, еще одного города обложенного Толуем. Провинция горела как соломенный сноп. Слухи о варварских зверствах вместе с беженцами текли по дорогам, срывая сотни тысяч человек с места. Огромные толпы убежали в пески, расположенные к юго-востоку. Здесь жители изобильных земель сполна узнали, что такое голод. Сказать, что умерли от него сотни тысяч, не будет преувеличением.

Губернатор Сычуани сбежал.

Вместо него Сунский Двор назначил генерала Ли Фу с еще каким-то хвастуном в помощниках. Им предстояло наладить сопротивление и жизнь, но события опережали действия, как это и было в монгольских войнах. Толуй осадил Жао-Фын-Гуань, крупный город-порт на реке Ханьшуй. Левый приток Янцзы, переправа через который, открывала прямую дорогу в цзиньские земли.

На Ханьшуй Империи бесчисленно и немыслимо воевали.

Жао-Фын-Гуань располагался с южной (сунской) стороны и был взят с наскока. Не оказав сопротивления, способного сказаться на количестве и качестве монгольских войск. Из-за этого современники и потомки ломали голову, что это было.. Монгольская атака беззащитной провинции или сознательный ход Южной Империи. Пожертвовавшей Сычуанью, чтобы пропустить варварские войска, сохранив при этом лицо (и нейтральность).

Взяв город-порт, Толуй перешел Ханьшуй и оказался на оперативном просторе.

Последний парад

Если ты довел до этого положения, почему я должен в него входить.

Цари больше кого-либо чувствуют обреченность. Вернее сказать.. Простолюдинам кажется, царям всё можно. Они могут всё. От них всё зависит, всё зависит от них. Как будто-бы царь был Богом. А если царь для тебя - бог, то у меня для тебя (человек) плохие новости. Потому что царь - человек, тоже. И не просто может не всё, но не всё может. Когда Небо начинает с царями счет, счет идет на время. Никуда царям не деться от этого, некуда спрятаться, никуда не скрыться. Только заплатить, вовремя.

Небо решает, когда открыть счета.

И если ты (человек) не был с царями в доле, зачем тебе платить. Да, когда припечет о тебе вспомнят. Прибеги, прискачи, спаси. Подумай сам, куда всё катится. Как всё навернется. Если ты не позаботишься о всём. Не твоя это забота - всё, ты ведь не Бог, тоже. О себе позаботься, о близких. Незаметности не теряй - главное твое преимущество. Пока незаметен - свободен. Ни у какого царя - такого нет. Присматривайся, думай, жди. Дай времени пройти, дай событию состояться. У Неба не с тобой, у Неба с царями счеты.

Стук ли в дверь, зов ближний и дальний. Слово вкрадчивое, злобная угроза. Никому не верь, ничего не бойся. Выжидай всегда. Никогда не отвечай сразу. Думай, отвечать вообще стоит-ли. И зачем тебе это нужно. Сам веди игру, а не будь в ней вещью. Небо поможет тебе, если ты неглуп. И ты неглуп, когда веришь, что Небо желает помочь. Сколько раз меня, беспутного дурака (Янь Ши) выручали. Признательность едва позволяет удержать слёз..

С Империей Цзинь вышло иначе. Время пришло, счета выставили, отсчет пошел. Император Ай-Цзун тщетно заламывал руки, собирая Военный Совет. Потные лица изображали усердие, но в глазах туманилась безразличность. Генералы остались зрителями.

Не сделав ничего, чтобы удержать монголов на Ханьшуй.

Войска колебались, народ разбегался, и делал правильно.

Император взмолился

Что делать!

Вот что ему ответили генералы

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольское войско, предприняв отдаленный путь, весьма изнурилось. Теперь мы должны разместить войска по крепости вокруг столицы и отправить полководцев для охранения Лояна, Тунгуаня и Хуаймэня.

Надлежит в избытке запастись хлебом и, укрепив города в области Хэнаньской, оставить поля пустыми. Наконец, следует повелеть жителям не вошедшим в города, защищаться в горных крепостцах.

Тогда неприятель будет не в состоянии сделать нападения и дать сражение в открытом поле. Войско неприятельское, ослабевшее духом по окончании съестных припасов, без сражения с нашей стороны само удалится.

Само пройдет. И народ пусть сам защищается.

А ведь для прокорма именно их, с народа сотню лет спускали четыре шкуры. Выслушав советы, сын Неба едва не изменился в лице:

Прошло 20 лет, как мы переселились на юг. Народ утратил поля и дома. Распродал жен и детей, доставляя припасы для войска. В мирное время у нас находилось более двухсот тысяч войска.

Но ныне, когда подступил неприятель, мы не можем сражаться с ним, мы хотим только защищать Бянь-цзин (Кайфын). Положим, что столица останется, но составит ли она государство?

И что скажут обо мне подданные?

Все молчали.

Существование и погибель государства, зависят от воли Неба. Я только не должен забывать народ.

Заключил Ай-Цзун, будучи полностью прав, и бессилен.

Мне же тогда, больше всего хотелось вновь побывать в "Трех Обезьянах". Послушать речи двух омерзительных подстрекателей, лицемеров. Вынудивших меня на откровенность и сдавших властям. Что они (или такие же) там, я не сомневался. Для подобных казенной жратвы не жалеют. И уже после, удалось выяснить, что всех посетителей заведения забрали на стены.

Потому что других людей нет.

Как им сказали люди подобные мне. Что исполняют приказы тех, кому никого никогда не жалко. Потому что жалко только себя.

Отчего и их, никто, никогда, не жалеет.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 год. Весна. Монгольские войска в Северном Китае наступают тремя группировками. Западной нужно выманить двести тысяч цзиньцев, из крепости Тунгуань на равнину, с её последующим удобрением. Войска возглавляет Субедэй-Багатур, самый сильный полководец монголов. Которому предстоит убедиться, что..

Всегда есть кто-то сильнее.

Продолжение. Предыдущая часть (и чужие ноги) топчутся ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Если высшие, не слышат низших. Кто сказал, что они наверху

У людей много бед и причин у бед много. Болезни, стихии, рок. Старость, увядание, бренность. Телесные немощи, душевные скверны. Ограниченность сил, непредсказуемость ближних. Обстоятельства над которыми мы не властны. Происходящее под Небом располагает к смирению находящихся на земле. Да и что может мнить о себе пар, на короткое время оживляющий глину. И тем не менее, мнит он о себе многое. Самомнение не единственная из человеческих бед. Но губительнее её не бывает. И если увидишь как кто-то (где-то) возносится, там вскоре не на что будет смотреть.

Самомнение разрушает всё, разрушает всякого.

Разлагает человека, разъедает отношения. Семью. Дружбу. Опрокидывает сообщества, разрушает царства. Последним особенно от него достается. Все государственные сложности (все!) вызваны самомнением служащих государства. Царство может пережить всё. Вторжения захватчиков, неурожаи, наводнения, нестроения, мятежи. Затянувшуюся на трехлетие непогоду. Всё равно жизнь сильнее. Разрушить её нельзя. Рано или поздно солнечный луч пробьется сквозь фиолетовую густоту тучи. И обогреет всех, открыв небесную синеву для ликующего взора. Всё наладится.

Если только самомнение не поселится в душах.

Спасения от него нет никому. А если самомнением грешат начальствующие, то никому вовсе. В их стороне. И обратной связи в ней, не наблюдается тоже. Все нестроения государств происходят от её нарушения. Где обратная связь хороша, дела процветают. Где есть, идут. Где слаба, идут плохо. Где обрывается, идут во вред. Жизнь останавливается. Воцаряются брезгливость, напыщенность, чванство. Искривленные губы, сморщенные носы. Презрительные усмешки, брызгание слюной, шипящая злоба.

Слова нельзя сказать.

Тут же зашепчут доносчики, побегут стражники, оживут палачи. Угрозы посыплются, расспросы. Все не по теме.

Ты зачем! Ты откуда! Ты кто!

Не твое собачье!

Губы вытри! Чего нос свой сопливый суешь! Кто подослал! На какие деньги! Против меня! Взять его! Сгноить! Уничтожить!

Убить его! Убить их! Убить всех!

Всех бы самомнение перебило.

Кабы бы не зависело целиком от всех. Хотя и тщится вывернуть, будто это от него все (и всё) зависят. Хотя.. кто он без нас, можно сказать про любого тирана. И почему (тогда..) ведет себя так, будто нас нет. Но говорить чего-то бессмысленно. Нет в тиранических сообществах обратной связи. А кто пытается до кого-нибудь достучаться. Добьется, что ему по чему-нибудь постучат.

Все столпы земли, вся ей основа.

Торговцы, воины, землепашцы. Только заикнись про чрезмерный гнет, завышенную подать и нераспорядительность приказаний.

Не рассуждать! Молчать! Делать, что сказано!

Кричат сверху в ответ.

Обращаясь не к человеку. И не к собаке. И не к скоту даже. А к вещи. После чего и придушат по темной злобе. Сослепу. Таково самомнение, таково лукавство, такова ими рожденная тирания. Все ломают, всех губят, себя в том числе. Одни равнодушные выживают, которым на всех плевать. На тиранов в первую очередь. Они то и воплощают в жизнь распоряжения и мероприятия. Бессмысленность, бессодержательность, глупость. Решения сложностей, создающие больше сложностей, чем нужно было решить.

Несуразность, несерьезность, откровенный бред и прямой вред.

Снисходят с важностью небесного откровения. А навязывают их настырно и нетерпимо. С поспешностью вора, мошенника и соблазнителя чужих жен, норовящих поскорее завершить дельце. И даже если найдется, кто снизу о чём то говорит. Наверху не найдется никого, кто чего-то услышит. Сродни человеку запустившему болезнь. Вроде мужчины, держащего женщину в черном теле. Когда погибала Империя Цзинь, в ней не было обратной связи.

Как и в других империях, которые погибают.

К нам едет ревизор

Чем меньше желания делать, тем больше желания проверять.

Как же утомляла проверками Столица. Один за другим наезжали генералы-инспекторы, просто инспекторы и просто бездельники из Кайфына. Порой никак не согласующие своих действий. Один проверяющий прибывал на место, где еще пребывал другой. Заставляя кормить еще и его прожорливую свиту, к досаде и стенанию интендантов. После смерти Мухали (1223 г.) и установления относительно мирного времени, частота проверок и количество проверяющих возросли кратно. Несколько Департаментов осуществляло надзор за состоянием войск. В каждом хватало чиновников.

И у каждого родственники имелись.

Войска инспектировали: Цензорат, Штаб военной стражи, Служба 4-х направлений, Арсенал, Департамент депеш, Верховный тайный совет, Карательное ведомство, Коллегия по редактированию государственных актов, Комиссия по проверке кадров. Не говоря об Императорских посланниках с особыми (и чрезвычайными) полномочиями.

Проверяли всё, проверяли всех, проверяли по всякому. С началом проверки останавливалась жизнь. И вся жизнь превратилась в проверку.

Начавшись с мелочей, инспекции сделались бичом войска.

Стреножив его словно коня. Повседневная деятельность и самостоятельность командиров ограничивались. Новые и новые действия входили в число проступков. Строгость взысканий росла. Чтобы ни за что не отвечать, проще было ничего не делать. Придирались ко всему, на ровном месте. Мелочи раздували до небес. Иные недостатки выдумывали сами, сами с ними борясь. Оправдывая тем чрезмерное финансирование и раздутые штаты.

Чего только не проверяли инспектора.

Пропорции знамен, гармонию иероглифов. Мешки с овсом, отары с овцами. Размеры сапог, цвет сандалий. Постельную кромку, узлы на тесемках. Блеск медных котлов, мерцание тусклого золота. Генерал-Инспектор не стеснялся копаться в солдатских вещах, распекая командиров за несоответствие наличного разрешенному. Те оправдывались как могли и писали отчеты. Можно сказать, что на некоторое время, вся служба свелась к их написанию.

Переписку никто не читал, но вели её основательно.

Особенно ценились солдаты умеющие читать и писать. Всю писанину офицеры сваливали на них, а те и рады. Лучше прохлаждаться в шатрах, чем мести пыль на зное или собирать в кубики снег. Чем занимались par excellence их сослуживцы по гарнизону и товарищи по несчастью. Проверяющие были разными людьми и вели себя по-разному то же. Нахально, резко, деловито или чванливо. Но вообще поведение было показным.

Даже если себе в этом не признавались.

Обнаружившие нарушение усмехались, замолкали торжественно или строго. Провинившиеся солдаты бледнели от страха. Проштрафившиеся офицеры краснели от стыда. Генералы ревели, обещая принять меры. И всё до бесконечности повторялось. Менялись лишь люди. Хотя ощущение самозванства сквозило во всех. Все понимали, что занимаются бессмысленным делом, получая за это осязаемую мзду.

Что и мирило с действительностью.

Чем содержать дармоедов, целую армию можно было нанять. Но система сложилась, и изменять её значило отменять сложившийся порядок вещей. На что ни снизу, ни сверху не имелось ни сил, ни воли. Так всё и катилось к краху своим чередом. Войска стояли в крепостях, инспекции блуждали по гарнизонам, успокаивающие отчеты читал Двор. Пока государство пожирало само себя и даже сознавая губительность действий, не могло отказаться от них.

Могло лишь требовать невозможного.

Армии вязали ноги, требуя обогнать монгольских лошадей. Вязали руки, требуя перестрелять монгольских лучников. Затыкали рот, ожидая обнадеживающих отчетов. Завязывали глаза, предлагая увидеть неразличимое. Что могло ждать это запутанное, косное, безмолвно-мычащее войско в столкновении с действительностью. Противником настойчивым, деятельным, беспощадным. Что всегда учился и поднимал цели. Поощряя настойчивых и повышая лучших.

Когда уставший генерал желал насолить Инспектору.

Последнего отправляли проверить особый войсковой лагерь. Где квартировал Ваньян Чен Хо Шан со своими головорезами. И привыкшие видеть подобострастие и опаску, те попадали в другой мир. Мир союзнических войск, не вполне напоминавший регулярные части. Отличный от них всем.

Во-первых Генерал Чен был фамильным принцем.

Поучающего (снисходительного) тона ни от кого не терпел. Как и требовательности от каких-то там служащих. Стоило инспектору раскрыть рот с укором или просто выказать вид вызывающий. Генерал Чен тут же вытягивал плетью по наглой роже. Приказывая голосом больше напоминавшим рык:

Ты. Пойдешь. И доложишь. Своему непосредственному начальнику. Что надерзил Представителю Царствующего Дома. Пусть тебя накажут соответствующим образом. А меня (соответствующим образом) известят.

И проверяющий переставал существовать для Генерала Чена.

Спешно унося ноги. Коня (за наглость) у него отнимали преступные типы, которыми кишел вертеп. Какой только сброд не обитал здесь.. Чего можно было не ожидать от этих людей. Лагерь походил на стойбище кочевников, разбойничье логово, лежку волчьей стаи. Степняки, пройдохи, клейменные преступники, прожженные бродяги. Лица отпечатавшие пройденный путь и совершенные преступления. Головорезы все как один. Ни один не отводил взгляда. Глаза испытующие, умные, повидавшие многое. Многих..

Жесткие, колючие. Заглядывающие в самое нутро, в самую душу.

Столичный инспектор чувствовал шкурой, что не может приказать ни одному из них чего-то. Что (не защити должность) сам мгновенно станет каждому из них слугой. Дутая напыщенность и показное мужество здесь испарялись. А солдатня как придется себя вела. Командиры не донимали её, в свободное время.. Кто храпел на траве, положив под голову уставную (немыслимо!) сумку, кто кидал (запрещено!) кости. Иные баловались чайком. На вопросы отвечали сдержанно, сохраняя достоинство и не переходя граней.

Покажи сумку!

Не покажу.

Почему!

Моя, потому что.

На возмущенно-вопросительные взгляды, их начальники разводили руками. Сумка то его.. Показывать не хочет. Честный человек, частная собственность.. Чего ты к нему привязался. Ему жить осталось три дня. Вечером выступаем.

Никаких доносов не хотелось писать.

От лагеря веяло смертью. Пожарищами, мокрым железом, кровью, потом, естественным ходом вещей. Где мужчина сам себе хозяин под Небом. Не позволяя притрагиваться к душе чужой мысли, а к телу чужой руке. Тронь такого.. Тронь его женщину.. Тронь его вещь.. Переступи без разрешения порог его дома.. Еду его забери.. Границы нарушь..

Генеральский зверинец напоминал стаю.

Подчиняясь вожаку не по страху, но признавая за ним большую силу и ум. Здесь особь выносливей и сильней дольше жила и шла дальше. А у проверяющих подгибались колени, к горлу подступал ком, глаза увлажнялись. А командный тон обращался в мышиный писк.

И только при появлении Генерала всё замолкало.

А душа дыбилась как запряженная лошадь, увидавшая тигра на тропе.

Стыла кровь, скулили мысли. Хотелось убегать и бежать дальше. В самом Кайфыне ужас и оцепенение сохранялись, стоило воспоминанию ожить. Из пальцев выпадала уже готовая к доносу кисть. Там было все сильнее, все живее, все страшнее. Всё как в жизни. Всё как у монголов. Неслучайно именно эти люди уже два раза побили их. И собирались побить в третий.

Невзирая на Великого Командира.

Битва в долине Дао-Хой-Гу

Командир, что только доводит приказы, называется вестовым.

Никто не ведал о чем он думает. С вышестоящими, Принц замыслами не делился. А нижестоящие привыкли выполнять его приказания, а не обсуждать их, действуя немедленно и беспрекословно. Генерала боялись, трепетали. Но нельзя и сказать, что его не любили в войсках. Он принадлежал к породе, о которой солдаты больше молчат, а офицеры больше слушают. Признавая за строгостью - справедливость. А за молчанием - широту ума, нежели его отсутствие. К тому добавить, что и корпус Чена вырос из ничего.

Принц смастерил его из бродячей рвани.

Собранной со всего света парши, которой другие военачальники брезговали. Степные беглецы, китайские дезертиры, недобитки тангуты. Все, кто потерял предыдущую жизнь и не нашел себя в следующей. Не опустив притом рук. Четыреста человек изначально. Не все головорезы, все разные, всем нечего терять. Других войск грубияну (забывшему о почтительности) не дали. На него смотрели недоверчиво при Дворе. И побед его боялись больше, чем своих поражений. А Ваньян Чен Хо Шан - единственный генерал Империи, который монголов бил. И не единственный раз, а трижды.

В списке грозных воителей.

Чьи имена созданы противостоянием с Монгольской Державой. С ним сравнятся, разве что Джалаль ад Дин и Бейбарс. Но и их его масштаб затмевает. Джалаль ад Дин бил посредственных полководцев и второстепенные части. Бейбарс воевал с ограниченными силами времен надлома. А Ваньян Чен Хо Шан гасил звезды, когда они светили всего ярче. Завершив страшную жизнь ужасной смертью. Более всего он похож на Аэция, что также не пришелся ко Двору, оставаясь его единственным спасением.

Все-таки Империи валятся не на пустом месте, а потому что пусты.

Четыреста бродяг, спаянные совместным кровопролитием и дисциплиной, первоначально выступали в качестве вспомогательных войск. Пожарной команды, бросаемой на самые опасные участки фронта. Прежде всего в шатающиеся крепости и гарнизоны. Чья распустившаяся солдатня почти не слушала бумажных командиров. Готовая сломаться, сдаться, отдаться, лишь бы не драться с врагом. Люди Принца приводили гарнизон в чувство. Отбивали штурма. После уходя в новое место, прихватив способных воинов и казну.

Трусам деньги не нужны, всё равно деньги у них отнимут.

Численность росла. После побед в Да-Чань-Юани и Вэй-Хой-Фу повалил поток добровольцев. Заставляя Двор и Старших Генералов (Хэда и Пуа) скрежетать зубами и кисло радоваться. Всё, что они могли. Генерал Чен к своим солдатам не пускал никого. Ни с какими мероприятиями, ни с какой дурью. Но и солдатам приходилось не сладко. Их учили всегда, по-настоящему, строго. Уроки принимала война, а не отправляет на пересдачу.

Солдат учили держать строй, но перед этим учили молчанию.

Одно и второе, слабое место китайских войск. До самозабвения трудолюбивые, до крайности выносливые в быту, способные терпеть исключительные лишения в жизни. Ханьцы немедленно теряют голову при опасности. Обуреваемые внутренним ужасом, они не присматриваются к внешним. Которые в ближайшем рассмотрении, не так и страшны. Еще и рассказы у вечерних костров, с приметами.. Плохой знак! Знак хороший! Не солдаты, а девки на выданье. Настоящий полководец их строго-настрого запрещает.

Но кто удержит войска, предавшиеся панике.

Хватало трех слизняков раззявивших пасти, чтобы с места срывался весь строй. Часто монголам было достаточно засветить на пригорке бунчук. Трусы начинали вопить, сердца воображали будущие терзания, а ноги сами бежали навстречу им. Страхи робких сбываются не потому что судьба, а потому что страхи. Учеба начиналась с того, что все набивали в рот камни. Речную гальку, заставлявшую дышать ровно, глубоко, видя мир трезво. Смотреть заставляли на знамена. На занятиях, командиры лупили зевак палками.

Туда смотри! Туда! Не на него! Не в себя! Не под ноги! На знамя !

Знамя реет, значит всё в порядке!

Ревели свирепые глотки.

Не без сальностей и ругательства, принятых у военных. И даже посмеяться было нельзя, хотя иногда хотелось. Вокруг золотого знамени, строй собирался быстро. Десять-шестнадцать линий, на любой местности, не прорвешь. Каждый знал место. В первые ряды ставили старых, надежных солдат. Таких же в задние. Внутри бурлила мятущаяся масса новобранцев, вынужденная держать оборону в силу вещей. И постепенно, как птенец в яйце, обретавшая прочность.

Офицеры умели седлать любой рельеф.

Обходя гиблые места. Солончаки, болота, голую степь. Просторные равнины без холмов и балок, позволявшие стремительным монголам окружать. По возможности позиции выбирались на солнечных возвышениях. Высоты спереди и сзади занимались, лишая противника обходного маневра. Заставляя атаковать в лоб. От стрел прикрывались щитами, а собственные лучники отражали залпы. Китайцы столь же метко как монголы. Но бить могли, и этого часто хватало. Вдобавок у Генерала служили степняки, владевшие наукой с детства.

Особое внимание уделялось коннице.

Вернее преодолению страха перед ней. Для этого Генерал Чен показывал наглядный пример. Снисходя (редкий случай) до объяснений сам. Войска выстраивались в несколько (чащи три) плотные колонны с длинными древками без наконечников. Следам штатные пастухи гнали на них табуны. Со ржанием, пылью, свистом, и чем еще берут степняки. По странности, даже разогнанная, напуганная лошадь предпочитала не переть прямо. Вожаки уводили конные массы в оставленный между колоннами просвет.

В бою половину из них, можно было (бы) достать копьями.

А для большей доходчивости, часть коней гнали прямо на строй. Где они увязали в пехотной массе, неспособные проломить линий. Без потерь не обходилось и некоторые скакуны попадали прямо на стол. К солдатской радости. Солдат всегда голоден. Солдаты сожрут всё. Ранними вечерами, когда закатное солнце заливало поля, Генерал объяснял уставшей пехоте:

Никогда! Никогда. Монгольский командир не погонит коней на копья! Вам мало чего угрожает, пока вы держите строй. Пока вы его держите. Но если вы побежите.. Все эти табуны понесутся за вами. А кони быстрее и лучше людей бегают, и вообще.. соображают.

Развалившиеся на траве солдаты мотали на ус.

О сознательности отдельного, чудес (ну почти!) не бывает, не приходилось говорить. Но Генерал Чен создал единственные части поздней Цзинь, в которых у людей возникло чувство локтя.

Были е еще обстоятельства.

Которые он припас напоследок, не делясь ни с кем. И когда Субедэй-Багатур привел в долину Дао-Хэй-Гу три тумена.

Его там уже ожидали.

Полная глазница смотрела на чернеющие холмы.

Пустая ощутив западню, пронзала болью. Как там в стране булгаров, где остались его здоровье и молодость. Не говоря о людях. Да и кто о них думает, говоря честно.. Он думал. А Джэбэ всё-таки был дураком. Умного человека Пикой не прозовут, да и Чингиз над всеми смеялся. Перед Субедэем открывалась равнина, припертая возвышенностями слева и с тыла. Враг уже ждал, расположив боевой порядок. Стройные колонны пеших с большими щитами. И горстка конницы, маячившая на фланге.

Слишком небольшая для того, что он знал о противнике.

Будь его воля, он повернул бы прямо сейчас. Не мешкая. Но, когда это полководцы исполняли свою. Не приспосабливаясь к обстоятельствам и дуракам-царям, их создающим. Он не мог уйти просто так, не пролив крови. Настала пора тюркской молоди, набранной в Семиречье. Джигитов собрали в тысячи и погнали вперед. Первые ряды начали кувыркаться не дойдя до противника. Следующие падали через их тела и туши.

Атаку прекратили немедленно.

Молодцы вернулись к туменам. Несколько сотен корчились на равнине. И к ним медленно, не спеша, подходили отделившиеся от строя китайцы. Деловито, размеренно перерезав всех. Их товарищи наблюдавшие за расправой рыдали, грызя от бессилия кулаки. Тюрки отличные воины. Превосходные наездники, отважные бойцы. Тюркский батыр не ведает страха. Распаленный схваткой не видит крови, забывает про боль. Один на один одолей, попробуй. Но в хладнокровии монголам они уступали. Часто (ох часто) действуя на горячую голову. Говоря попросту пороли горячку.

Тот, кто командовал китайцами сейчас, именно на это рассчитывал. Сперва разбросав по равнине шипы, а после набросившись на обездвиженных. Его воины-мясники потрошили раненых, желая вызвать ярость, гнев и обыкновенное человеческое сочувствие. Кто может остаться в бездействии, слыша как беспомощные визжат и плачут. И видя из-за чего.

Он мог.

Бесстрастно взирая на мольбы десятников и сотников из канглы и кипчаков. Заламывая руки, они умоляли позволить им, расквитаться за друзей и братьев. На что конная стража приводила в чувство пинками и плетьми. Когда в глазах удальцов заплескалась осмысленность, он подозвал всех. Кряхтя сполз с коня. Израненный, пожилой человек, нуждающийся в поддержке, никого не оставил безучастным. Несколько рук тут же почтительно поддержало.

Рахмет жигит (благодарю ребята). Рахмет.

Сказал он ломано.

И начал загибать пальцы, перейдя на гортанный, отрывистый, монгольский тон. Его бесстрастно доводил переводчик.

Этот человек умен. Нас уже ждали. Смотрите, что будет дальше. Половину сил мы положим в атаках, толком не дойдя до противника. До их линий доскачет десяток-другой израненных недобитков. Их освежуют там же. Лучники не помогут. Они бьют с холма, и их стрелы летают дальше.

Кто не верит. Попробуйте.

Часть командиров сорвалась с места.

Есть в нетерпеливости черта, губящая всех кто её разделяет.

Навязчивость мысли на чем-то одном.

Необходимость добиться желаемого здесь и сейчас, во что-бы то ни стало. Отыграться немедленно! Помешательство, зуд, делающие человека игрушкой переживаний, обстоятельств и тех кто за ними стоит.

Которые не всегда люди.

Под Козельском, Бату в подобном застрянет. Будет тысяча за тысячей кидать на стены людей. Обескровит начисто личный, кипчакский тумен, положенный ему как Царевичу-чингизиду. И спасенный лишь своевременным подходом кузенов (Кадана и Бури) всё-таки добьется вожделенной цели. Обменяв тысячи воинов и уважение родственников на городишко. Чье название без него, никто бы никогда не узнал. Таково лукавство, такова злость..

А Субедэй придержал молодцов. Человек пятьсот одержимых местью попробовали пристреляться. Пока половину из них не перебили с холмов.

У него там такие же

Объяснял Субедэй возвратившимся.

Еще есть стрелы, разрывающиеся огнем. Урон от них небольшой. Но они вызывают панику в конях и людях. По нам не бьют потому-что ждут, когда втянемся посильнее. После отрежут отход и всех передавят

Скорее всего..

Он обвел внимающих оставшимся глазом.

Скорее всего, наши табуны уже захватили. Я бы так и сделал.

В подтверждении слов примчался гонец.

Чжурчженьские латники появились на бродах внезапно, отогнав заводных коней и овечьи отары. В безупречной логистике монголов было одно уязвимое место - запасной конь. Генерал Чен не мог им не воспользоваться. Предстояло отступать впроголодь, а отступать предстояло. Субедэй им не лгал. Не обязательно слушать людей, но люди должны видеть, что услышаны.

И что с ними честны.

Потеряв людей и коней, тумены развернулись. Сунский летописец напишет об этом бесстрастно, ГАН МУ:

Царства Гинь Генерал Ваньянь Чень-Хо-Шан разбил Монгольского Генерала Субута в долине Дао-Хой-Гу.

Субедэй-Багатур примет ответственность на себя. И предложит меры, которые будут услышаны. Потому-что в побеждающих обществах есть обратная связь.

Генерал Чен взирал на организованные вереницы, ручейками уходящие вдаль. Он всё понял, этот человек. Что уходил последним, наблюдая с коня. Здоровый глаз сиял любопытством. Пустая глазница зияла усмешкой. На него смотрели с интересом, изучая повадки. Как опасного, диковинного зверя, которому при всей свирепости человеком не стать.

Это была победа. И эта победа была лебединой песней.

Из Кайфына толком не ответили на реляции. В очередной раз предпочтя не заметить опасного для себя человека, чья страшная жизнь приближалась к страшной смерти. И он понял, что уже ничего не спасти.

И нужно спасти кого можно.

Расходимся. Каждый сам за себя.

Объявил войскам Генерал Чен.

Привыкшие к беспрекословному подчинению, они промолчали. Интенданты разделили казну. Всем поровну, всем своя доля. Каждый получил причитающееся и растворился в жизни. Остался только он. Обреченный. Последний великий генерал великой страны. Понимающий её (и свои) силу и слабость. Его Учитель, Генерал - Ваньян Цзунхао, повел бы войска на столицу. Взял город, разогнал Двор. Отстранил бездельников, изображающих деятельность. Трусов, подделывающих храбрость.

У него хватило бы на это характера.

Мужества жить, а не умирать, которое всегда больше. Умереть может каждый дурак, жить попробуй, - повторял Цзунхао и был прав.

Мы всегда меньше своих учителей, какими бы большими себе не казались.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1230-1231 гг. Осень-весна. Северный Китай. Монгольские войска упираются в Хэчжун-Фэнсян. Линию укреплений, не позволяющую оперативно форсировать Хуанхэ. Начинается серия осад, которую характеризует крайнее упорство.

И исключительное безволие.

Продолжение. Предыдущая часть (и ветер перемен) колышется ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Если тебя бросили, ты не представляешь, какой шанс тебе выпал.

Мужчина бросал жену. Точнее женщину. Сложно сказать были-ли отношения благословлены родителями и узаконены государством. Хотя её поведение напоминало поведение содержанки. И в то утро я стал невольным свидетелем отвратительной сцены. Всё начиналось буднично. Я по привычке прогуливался поздним утренним часом. Когда про завтрак успеваешь забыть, обед на подходе, и до него еще можно чего-то сделать.

Как же Небо позаботилось о человеке!

Подарив ему усталость, сон, распорядок дня, удовлетворение от дел, подкрепление пищей. И возможность находить во всем том утешение и отраду. Об этом я размышлял. Приметив краем глаза бодрую, высокую женщину в изысканном платке из черного шелка. Оставаясь целомудренными, её одежды стройности не скрывали. А походка была уверенной, говоря о намеченной цели. Так идут забрать со двора вздорного сорванца сына. Или купить пучок травы для уже готовящегося супа. Но женщина эта шла за другим.

Ненавижу тебя! Ненавижу!

Услышал я крики.

Они были обращены к плотному крепышу. Ниже её на голову мужчине, с естественной (от природы) статью. От которого веяло силой и основательностью несмотря на небольшой рост. Породу не спрячешь.

Ты меня оставил одну! Ты меня оставил без денег!

Ты (меня!) без всего оставил!

Убивалась женщина, не стыдясь ни себя ни окружающих.

И колотила хрупкими кулачками по крепким плечам. Мужчина же не резко, но уверенно, отвел её руки. Давая понять, что она лишена права на это. И как бы соглашаясь с правотой излагаемых доводов. Предложил принять сложившееся как есть. Без надрыва и крика. Хотя и старался в глаза не смотреть.

Ты меня ненавидишь. Ты меня ненавидишь. Это всё.

Разводил мужчина руками.

Даже я заметил, что он повторился. Что уж о ней говорить, взмахнувшей крылами раненой птицы и взмолившейся во весь рот.

Не бросай меня! Не бросай!

Вопияла она криком всех женщин, брошенных искони и вовеки. Сменяя горделивую заносчивость на беспредельное раболепие.

Сразу предупреждал, она была отвратительной, эта сцена. Однако не всё случайно увиденное является таковым. И из всего увиденного можно и нужно извлекать пользу. Я пошел дальше, своим путем. И хоть дальше ничего не видел. Слукавлю, если скажу будто не знаю, что дальше вышло.

Дальше они помирятся.

И для неё это станет очередной ступенькой на дно. И она же заплатит за неё, разменяв время и волю на временное успокоение. Такое бывает часто. Всегда бывает, если будем честны. Когда отношения с более зависимой стороной пересматриваются. А значимость одного повышается за счет унижения другого. В любви, на работе, в дружбе. Везде и всегда происходит эта переоценка. О союзнических и государственных отношениях промолчу.

Всё равно не поверите.

Вдруг. Резко. Ни с того, ни с сего.

Один (одна) начинает последовательно отстранятся. Выкидывает. Капризничает. Угрожает. Предлагает что-то невыносимое. Чего-то недопустимое просит.

Не хочешь.. А.. Вот чего и любовь твоя стоит.

Что тут остается. Принять как есть или принять как не надо.

Мужчина был и остался хозяином положения. Её хозяином. И вопрос не в том оставит ли он её (своей) женщиной. А позволит ли остаться своей рабыней. Разрешив вцепиться ноготочками в ускользающее счастье стирки исподних вещей. Под которое так сладко мечтается как её любят, как дорожат. И скоро (пусть не совсем) обязательно наступит долгожданное счастье.

Ты уже в него наступила, дура!

Завтра он другую бабу приведет. Еще и её исподнее стирать будешь.

А ведь целый мир уже почти лежал под ногами. Не боюсь признаться, что ей позавидовал я - Янь Ши. Состоятельный и состоявшийся человек, ставший и строгим отцом и добрым мужем. Побывавший воином, мясником, бродягой, спекулянтом. Китайским солдатом, монгольским темником. Гнивший на военных обочинах. Возлежавший в в царских дворцах.

Понюхавший и червей и розы.

Наместник огромной области с тигровой пайцзой. Я обладаю властью Великого Хана, что делегировал мне свои полномочия в обмен на мою верность. По меркам простых людей я могу многое. Почти всё как им кажется, этим простым людям. Не могу только, взять и изменить свою жизнь просто. Как могут они. Прямо сегодня! Прямо сейчас! Начав всё сначала. У власти золотые веревки, но это не значит, что ты можешь свободно ходить.

Оттого то я часто стараюсь улизнуть из дворца.

Бродя по базарам и улочкам в одежде простолюдина. Раскланиваюсь с бездельниками, прислушиваюсь к разговорам, глажу котов. Как голодный, который крутится возле харчевен без денег на хлеб. Пытаясь хотя бы запахами наполнить чрево. У неё было всё.

Возможность устроиться стряпухой, прачкой.

Ткать, прячь, торговать овощами. Переругиваться с товарками, перешучиваться с дураками. Отвергать и принимать ухаживания многих. Вместо того, чтобы облизывать сапоги одному. Перед ней был новый труд, новые возможности, новые люди. Дурные, хорошие, хороших больше! Она сама становилась другой. Становилась новой. Новизна обновляет всегда.

И какой же красочный, интересный мир открывает Небо обновляющемуся (решившемуся на обновление) человеку. Какое море Небо ему открывает. И как часто он предпочитает этому отражение в луже. Мечтая о недоступном, держась за привычное. Недоступное привычным не сделать.

Новые люди

У больших - большие ошибки, но платят за них маленькие.

Значение укрепленного района Хэчжун-Фэнсян прекрасно понимали Чингисхан, и Мухали оставленный им на хозяйстве. Первый особенно. Поскольку обладая трезвым умом, ясно представлял ситуацию. В которую завел других и сам оказался. Распотрошив в полевых боях кадровые чжурчженьские части, Потрясатель Вселенной неожиданно столкнулся с непреодолимым препятствием. Естественными и рукотворными преградами, искусно переплетенными китайским гением.

И их гарнизонными войсками.

Что изначально, не принимались во внимание вовсе. А после сделались зубодробительным камнем и костяком новой армии Цзинь. Защитная война оставалась китайской стихией. В ней ханьцы плавали как рыба в воде, трудясь муравьями. Сутками, неделями, десятилетиями приспосабливая рельеф к потребностям обороны. Монгольским разведчикам оставалось наблюдать бесчисленные вереницы носильщиков с камнями в руках и кулями на спине. Тысячи землекопов, чью работу останавливал только дождь.

Китайцы в дождь не работали.

В Поднебесной это священное право сродни немецкому Feierabend. Дарованная Небом традиция, на которую земные властители посягать не могли.

Выслушивая доклады дозорных, Великий Хан наблюдал тупик в каковом оказался. Распалив в кочевниках хищнические страсти, он не мог повернуть назад. Приказав головорезам вернуться к охотничьим угодьям и пастбищам. Паразитизм глубоко проник в структуру общественной ткани. Подменив её собой сродни раковой клетке. Стремление грабить, властвовать, помыкать. Жить чужим трудом, умываться чужими слезами, мазаться кровью других.

Чумной блохой прыгало с носителя на носителя.

Развращенные грабежом и убийствами степняки, не могли вернуться к обыденной жизни. Обычный труд их уже не манил. А облик милой, луноликой жены с глазами светлячками остался лишь в песнях. Вытесняемый сотнями доступных невольниц, на любой вкус и цвет. Завороженные видом пожарищ городов-миллионников, его люди усмехались простому кизячному костерку.

Оставалось нападать, нападать, нападать на соседей.

Ближних, дальних, всех. С поводом, без повода, без вариантов. Пока не обнаружится соперник под стать, или кровавую пляску не остановит самое время. Еще, он очень не доверял инородцам, и терпел их скрипя. Ни о каком вовлечении иных народов в постройку Империи, при старом Чингизе не могло быть и речи. В Китае оставалось ежегодно разорять уже захваченные земли, удовлетворяя страсть молодцев к грабежу. Теряя ограниченное количество людей в бесчисленных стычках. Взять южные столицы чжурчженей, Хан не мог.

Мешала Хуанхэ и линия укреплений.

Захватить их было труднее, чем потерять армию. Но и не брать, останавливая войну, он не мог. Самое, вызванное из небытия, бытие народа-войска. Не предусматривало никаких остановок. Всякий кто останавливал войну - умирал. Только перерыв, отоспаться и отожраться. Мусульманский шах Мухаммед, разделивший ответственность за преступление подчиненных. Преподнес царский подарок, дав законный повод отправить орды убийц на Запад.

А Мухали остался разбираться с Китаем.

Хэчжун он взял в 1223 году, незадолго до смерти. Но Фэнсян не поддался, оставшись за Цзинь, после сорока дней непрерывных боев за Цзинь. В чжурчженей это вселило такую уверенность. Что появились отчаянные головы, отстаивающие необходимость. Не отбиваться от захватчиков, но захваченное отбивать. Многим это казалось - немыслимым, робким - недопустимым.

Смелые (как всегда) действовали по-своему.

Дождавшись пока заболевший Мухали отступит.

Генерал Сяо Шу из Фэнсяна, с наскока отбил Хэчжун. Среди прочего в руках цзиньцев оказался Ши Тхань-Ни - роковой перебежчик. Гениальный советник монголов. Человек того типа, что обеспечивают победы, предпочитая оставаться в тени. Ши Тхань Ни умертвили. На Мухали это произвело тяжелейшее впечатление, поспособствовав и его преждевременной смерти.

Унаследовал Советнику родной сын - Ши Тхань Цзэ.

Талантливый полководец. Первый монгольский темник китайского происхождения. Он немедленно атаковал, побуждаемый местью. Сяо Шу предусмотрительно отступил за Хуанхэ (в Фэнсян). Запалив за собой судовые мосты. Командование китайскими гарнизонами перешло к генералу Арудаю. Несмотря на чжурчженьское происхождение, тот оказался исключительно робок. Предпочитал действовать отбиваясь.

ГАН МУ:

Выжимал из народа сок.

Денно и нощно гонял людей на рытье рвов и строительство укреплений. Когда же монгольско-китайские части подошли вплотную к крепостным стенам. Арудай дрогнул. Предпочтя боям объяснения, почему бои невозможны. Цзиньский Двор получил очередную реляцию заранее битого генерала. Которые так устали читать в Кайфыне.

Реляция представляла Хэчжун очередной.

Не имеющей значение крепостишкой. Чья потеря (сдача) лишь улучшит положение войск. Позволив уплотнить тактические и оперативные порядки. Сузит фронт и нарастит глубину защиты. Снова.. Новый Император Ай-Цзун успокоительные речи слушать не стал. Они изрядно ему (и всем) надоели. Вместо этого, Арудаю предписывалось зубами держаться за камни. Но (при этом!) действовать по обстановке. И (самое главное!) оценивать её самому.

Набитые монголами шишки, подвели чжурчженей к необходимости полного делегирования полномочий командиру на местах. Развязав низовым офицерам руки. Введя предпосылки будущей прусской - Auftragstaktik. Что создавало непривычный для Цзинь элемент гибкости военного управления.

Но не всё так гладко..

В то же время, на фронт выехал Государственный Инспектор. И к его прибытию, Арудай успел оценить обстановку по-своему. Сдав укрепленный город с потрохами. И предварительно спалив его дотла, чтобы никомуничего не досталось. По возвращении ко Двору, вердикт Комиссии был однозначен:

ГАН МУ:

Хэчжун есть важная крепость, в которой заключается основание престола. Если неприятели овладеют городом, невозможно полагаться на преграды великой реки.

Мясорубка возобновилась без промедлений.

Несколько лет Хэчжун переходил из рук в руки. Пока свежие, полнокровные цзиньские части, окончательно не отогнали изнуренных монгол. Что до Фэнсян, стоящего за спиною на другом берегу Хуанхэ. Он был не по зубам монгольским войскам изначально. Обладая громадными укреплениями и крепким, многочисленным гарнизоном, закаленным в боях. Но главным преимуществом был командующий - Ши Чжань Хэси. Генерал-наместник, который не просто организовывал оборону, но проживал её как лучшую жизнь.

Как всякий счастливый человек, делая то, для чего предназначен.

Прошло девять лет.

Монголы возобновили большую войну. Оказавшись перед теми же людьми, в том же месте. И хотя люди появились новые, старые привычки не давали пойти новым путем. В Фэнсян оставался Ши Чжань Хэси. А Хэчжун удерживали братцы Цаб Хо Агэ и Бынь Цзы Агэ, прозываемые Солома и Доска. Оба принадлежали к царствующему дому - Ваньян. Первый получил прозвище за то, что утешая душеньку, сжигал пленников на соломе. А второй назвал какого-то или какую-то.. при Дворе доской.

За что его самого так прозвали.

Всем им предстояло столкнуться с войсками Угедэя, Толуя и Субедэя. Которые вступили в Цзинь с окончательными намерениями.

И не имели желания ждать.

Человек рачительный в должности

Один делает, чтобы делать. Другой, чтобы сделать.

Вся разница между неудачником и успешным. Жизнь не такая уж сложная штука, как по мне. В этот раз монголы подошли по-другому, засучив рукава. Готовые на потери, лишь бы был плод. Замысел оказался простым и искусным. Главные войска во главе с Угедэем подходят к Фэнсяну, минуя Хэчжун. Последний решили оставить на потом, поступив правильно. Крепость считалась второстепенной, но стояла на пути. Отчего атакующие неизменно тратили на неё время и силы, лишь бы в тылу не мелькала.

Основные силы цзиньцев оставались в Фэнсян.

На противоположном берегу Хуанхэ. Откуда в Хэчжун всегда можно было перебрасывать по воде подкрепления. Вместо прорыва, неприятель получал долгую, изнурительную кампанию. А когда с трудом выносил ноги, китайцы быстро забирали Хэчжун назад. И всё повторялось по-старому. Не в этот раз. Десять туменов отборного войска перешли Хуанхэ севернее, и первым делом заблокировали Фэнсян. День за днем отрезая укрепленный район от линий снабжения. Проложенных из Тунгуани с юга.

Где стояла эта громадная застава в горах.

Запирая единственное ущелье, позволявшее прорваться с запада в Цзинь. Значение Тунгуани было огромным. Не будет преувеличением, что чжурчжени поставили всё на крепость. Что было ошибкой, конечно же. Ставящий всё - всё теряет. Каким твердым камню не быть, ум найдет как его обработать. Тунгуань гарнизон в 200 тысяч свежих, откормленных войск. Сильных, но отвыкших от дела. Весь обрубок, оставшийся от огромной страны, работал на их содержание. Император с сановниками боялись дышать в ту сторону.

Пожелания военачальников неизменно и стремительно выполнялись.

Распоряжалась всем Большая Двойня. Генералы Ваньян Хэда и Ира Пуа. Спасители Отечества! Льстецы не стыдясь, так их называли. И сами военачальники бесстыдно внимали лести. Глупо. Как по мне (Янь Ши) лишь по смерти человека, похвала ему чего-то стоит. Да и тогда желательно подождать, пока пройдет корысть и улягутся страсти. А если тебя хвалят прижизненно, вспомни про смерть и подумай зачем всё это. И к чему приведет.

Против Хэда и Пуа отправили Субедэя.

Мигом определившего природу обоих, своей волчьей сметкой. Войск у Субедэя было около 30 тыс. Намного меньше, казалось бы. Но какие это были войска. Сухие, поджарые конники. Пребывающие в постоянном движении, усвоившие жару и холод. Научившиеся жить впроголодь, брюхо набивать наудачу. Зажиревший в неподвижности гарнизон, воспринимался этими людьми как добыча. И они были правы почти во всём, Субедэй и его стая. Не заметив в тени зеленеющих зарослей и тучных стад, притаившегося тигра.

Третью группировку возглавлял Толуй, выполнявший второстепенные задачи.

Осада Фэнсян, знаменующая начало кампании, была скорее последовательной, чем яростной. Никогда монголы не собирали столько осадных машин в одном месте. Только с одной (уязвимой) стороны крепость обрабатывало 200 камнеметов. Не тех, далеко не тех, что чжурчжени видели ранее. Теперь осадные усилия монголов обслуживали мусульманские мастера. Их изделия с противовесами (манджаники) бросали громадные валуны и били точнее.

Местность была горной.

Недостатка метательных средств не испытывалось и удары производились в три смены без перерыва. Одна команда приходила на место другой. С самого начала охват удался. Упорные за стенами, китайцы неохотно схватывались со степняками на открытом месте. Вылазки были редки и предполье цзиньцы отдали легче, чем надо. Устроив себе ловушку и будущий голод. Недостатком же осаждающих был хашар, вернее отсутствие оного.

Население в местности было редким.

А Советник Елюй Чуцай уже убедил Угедэя, даровать китайцам положение подданных. Платившие подать получали защиту. Гнать их плетьми и мечами на стены. Безжалостно как в захваченных странах, было нельзя. Все понимали ответственность перед Небом. К тому же и китайцев страданием соплеменников, было трудно пронять. Родной брат, гонимый на укрепление, никого не смущал. Ему пробивали голову камнем, ожидая следующего.

Где людей много, на людей наплевать.

Но осада из-за этого затянулась, а Великий Хан не мог ждать. В отличие от Толуя и Субедэя, Угедэй впервые возглавил войска.

И на него устремились беспощадные, сравнивающие взоры..

Помните (сомневаюсь..) я обещал рассказать про бороду. Время пришло.

Осада затягивалась. К ханской досаде - наместник Ши Чжань Хэси не собирался сдаваться. Изыскивая новые средства и действия, чтобы отразить противников и попить им крови. Проломы заделывались монгольскими же валунами, а воины устремляющиеся в них оставались здесь же. В различной степени разложения. Как нельзя кстати подоспел Императорский посланник Фынь Ян Дэн, с очередным предложением мира.

ЦЗИНЬ ШИ:

Известен ли тебе ваш главнокомандующий в Фэнсян?

Спросил раздраженно Великий Хан.

Посланник кивнул утвердительно.

Каков он?

Человек рачительный в должности.

Отвечал Фынь Ян Дэн, и дальнейшее было немыслимо.

Когда ты склонишь его к подданству, будешь освобожден от смерти. В противном случае будешь казнен.

Посол встретил угрозу бестрепетно.

Я был послом с бумагой для заключения мира. Склонять к подданству главнокомандующего не мое дело.

Притом, если я пойду склонять главнокомандующего к покорности, погибну. Возвернусь ли в свое государство, равно должен умереть.

Лучше уж умереть сегодня, на этом месте.

Бессилие разозлило сильнее.

Цзиньца заключили под стражу, ежедневно приводя под светлые очи. И справлялись не изменил ли он мнения, заранее зная ответ. Наконец, Угедэй дал волю злости, проявив натуру мелкого пакостника. Убивать посланника Хан не посмел, но не убийством единым живы власти.

Фынь Ян Дэн! Твое преступление достойно казни. Только издревле не существовало закона убивать послов, посему я тебя не казню.

Но ты дорожишь своей бородой, как жизнью.

Гвардейцы скрутили вельможу.

Один оттянул волосы, второй махнул ножом. И длинная борода знатного мужа отлетела в сторону. Обнажив подбородок, как у юнца, невольника или беспутного прожигателя жизни. После, отважного Фынь Ян Дэна отослали пленником в один из захваченных городов.

Прим. Автора. В Средневековье лишение бороды - форма бесчестья. В отношении посланника - жест окончательного разрыва с его господином. Младшие Ростиславичи обошлись так с послами Андрея Боголюбского, спровоцировав его на последний неудачный поход на Киев. А хорезмшах Мухаммед соответственно, попытался так досадить Чингисхану.

Положение осажденных ухудшалось.

Принуждая чжурчженьские власти к срочным мерам. В крепость Тунгуань, расположенную южнее, один за одним приезжали гонцы. Побуждая генералов Хэда и Пуа к действию. Но то были генералы старого времени, чуждые новых мер. Хэда и Пуа годились для прежних войн. Когда, объявляя войну думают о мире, а заключая мир предполагают войну. Они могли держать оборону мест, побеждать в стычках. Давать наставления, принимать похвалы.

Даже трактаты писать, ученые.

Только не резаться на камнях насмерть. Как матерые волки. Стараясь дотянуться до глотки, прежде чем дотянутся до твоей. А эта последняя война достигла накала, когда режутся до последнего. Посланцы возвращались в Кайфын удрученными, передавая Императору слова генералов.

ЦЗИНЬ ШИ:

Пока.. они не находят удобного случая. А когда оный представится, войско тронется непременно.

Или

Пусть прекратятся у монголов съестные припасы. Тогда, если захотят сразиться - не успеют. Если захотят остаться на месте, будут не в состоянии.

Таким образом, дойдут до изнеможения сами собой.

От себя, гонцы добавляли про генеральский страх.

При всем желании, не увидеть его было нельзя. Верные долгу, посланники испросили мнения троих генералов помельче. Из которых Фань Чжэ и Дин Чжу были честны, не желая обманывать Императора:

Неправда, что наши полководцы намерены дать сражение по ослаблении неприятельских сил. Монгольское войско многочисленно. Легко ли с ним сразиться? Посему-то мы двигаться и не смеем.

Еще и Субедэй-Багатур крутился поблизости.

Готовый подловить высунувшуюся армию на марше. Эту опасность также надо учитывать, добавляли два генерала. Третий молчал и когда посланцы задали вопросы, им хватило одного взгляда. Горящие глаза были исполнены черным пламенем, и ничего кроме злости в них не осталось. Генерала звали Ваньян Ваньян Чен Хо Шан. Он и отправился к Субедэю. А рассказ об их встрече я припасу на следующий раз.

Император оказался расстроенным

Я заранее знал их трусость.

Сказал он в сердцах. Отправив посланника (его звали Бо Хуа) снова. Передать повеление, исполненное мольбы.

Прошло много времени, как осажден неприятелями Фэнсян. Опасно, что защищающее войско не выдержит.

Генералы!

Выступите с войском из крепости. Сделайте вид, будто намереваетесь сразиться в Хэчжоу. Монголы узнав о сем, пойдут на вас без сомнения. Таким образом, облегчится бедственное положение города.

Так они и пошли..

Генералы предпочли подпустить тумана войны.

Попросту говоря наврали своему Императору. Посланник Бо Хуа спешил ко двору, когда его нагнал вестовой с докладом. Где говорилось, что Хэда и Пуа верные долгу, поспешили исполнить приказ. Вывели войска и столкнулись с монголами в сшибке. Одолеть не смогли. И чтобы сберечь солдат, отвели их назад, под защиту высот и камня. Вообще.. военные со всеми своими регалиями и спесью, заядлые хитрецы. Если есть возможность поводить за нос штафирку штатского, никогда её не упустят.

Хотя и сами остаются с носом. Ну или без оного, как повезет.

В их вранье никто не поверил. Но Двор принялся успокаивать сам себя. Евнухи и наложницы деловито обсуждали военные сводки. Обменивались соображениями стратегии. Пестрили понятиями, не вдаваясь в тонкости смысла. Что говорить.. в среде придворных блудниц, Сунь Цзы стал самым желанным мужчиной. Многим не терпелось познакомиться с ним.

А иным удалось, скорее чем надо бы..

Фэнсян погибал. Зима оказалась голодной, страшной. Камнеметы били без продыху. Провизия к монголам шла без перерыва. Целыми тушами варили овец и быков. Аромат пуще кулака бил в голодные ноздри. К весне сожрали лошадей, ворон, крыс, кожу. У последних защитников, кончились последние силы. В проломах, монголов встречали утомленные, исхудавшие люди с синими кругами вокруг уставших глаз.

Варвары прорвались внутрь и всех перебили.

Наместник Ши Чжань Хэси встретил смерть стоя. Отбивался мечом пока тело не пронзили копья. И даже тогда, прежде чем умереть, успел кого-то еще ранить. С падением Фэнсян, надежды Цзинь на успех в войне (и какое-то будущее) окончательно рухнули. Вожди Империи остались старыми людьми, приспосабливающими старый опыт к новому времени. В котором не было место тому, кто не хотел обновляться. А меняться они не хотели.

Да и воевали лишь за то, чтобы ничего не менять.

Чтобы всё оставалось по старому.

На круги своя

Ну и что, что женат..

Секретничала товарка с подругой умнее себя. Судя по тому, что разума смолчать у той хватало. День клонился к обеду, мне пора было возвращаться. Насытившись представлениями о народе, заботиться о благе которого я был поставлен. На сегодня это был последний из услышанных разговоров

Завершался он так

Какая разница, кто тебя.. кормит.

Действительно.

Зачерствев, посмеиваясь над всем, я потерял возможность чему-нибудь удивляться. Не покидало только смутное ощущение. Будто я уже слышал похожее или видел к чему всё похоже придёт. Оттого наверно, что когда слышишь новую дуру, отчетливо вспоминается старая. Что уже там, куда новая так стремится. Ничего не меняется. Никто в массе.

Обычно, люди лгут. Будто знают, что будет. Я солгу, будто не знаю. Подробности можете представлять сами, но.. осмотритесь вокруг. Ничего из этого не будет точно. Точка.

А чтобы не валяться у чужих ног. Нужно встать на свои.

Подписывайтесь на канал! Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1230-1231 гг. Северный Китай. Переговоры проваливаются не начавшись и монгольская группировка возобновляет боевые действия по всему фронту. Первым под удар попадает укрепрайон Фэнсян. Чья судьба определяет, что будет дальше.

И что будет вообще.

Продолжение. Предыдущая часть (и очевидные вещи) проговариваются ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Самое страшное, что самое лучшее таковым не является.

Когда-то (у меня еще имелась семья) имел я (не) продолжительную беседу с отшельником, подвизавшимся в горах Шаньдун. Уже не молодой, тип этот не выглядел добродушным. Скорее устранившимся, отстраненным. Сдержанно себя вел, смотрел без внимания, а на вопросы отвечал кратко. Давая понять, что разговор со мной (тогда еще тысячником) для него не особенно важен. Ничего дать я ему не могу. И взять у него тоже.

Подобное поведение было вызывающим.

Так и подмывая устроить ссору или чем-нибудь уязвить. Отсутствия интереса к своей персоне я не терпел. Всё-таки много во мне тогда было бабьего. Или не повзрослел до конца, просто. Надо сказать, что к встрече я долго готовился. Надеясь и поговорить по душам, и найти родственную душу, и просто наконец выговориться. Тяжело это, жить про себя.

И всё при себе держать.

Прослышав про мудреца давно, к встрече я готовился тщательно. Совершив ошибку большинства. Заставляющую людей вступать в беседу задолго до её начала. А после вываливать на собеседника весь разговор с ним же.. И тому не остается ничего, кроме как побыстрее уносить ноги. Предпочитая оставить другого с недосказанностью, чем себя со скукой.

Притом, что разочарованы все

На мои излияния Отшельник отвечал односложно

Да. Нет.

Большей частью.

И беседу не развивал, заставляя под себя подкапываться. Выдумывая, чем бы еще продлить взаимную тягость. Я к тому времени жил уже достаточно долго. Повидал вдоволь людей, много в чем поучаствовал. Может быть просто был здоров от природы. Чтобы такие уловки на меня действовали. Я не тянулся за равнодушными. И где не видел интереса к себе, там терял и собственный.

Но досада еще подмывала.

Хотелось оставить последнее слово за собой. И как-нибудь уязвить упрямца, которого не смог разговорить. Глаз человека злобная вещь и прищурившись я усмехнулся. Заприметив за умудренностью обычную трусость. Заставляющую столь многих избегать жизни, вставая над схваткой в величавой позиции созерцателя. Как скала над потоком. Вместо того, чтобы жить, бороться и отгонять смерть. Насколько возможно дальше, и дольше.

Избегание равно присуще мудрецам и трусам.

Но первых не так уж много. А вторым избегая, первыми не стать. Утомившись видимым безразличием даоса. Его равнодушием ко всему и всем(ко мне в первую очередь). Обесцениванием наболевшего: быть или не быть, иметь или не иметь, уметь или не уметь. Я спросил, не скрывая насмешки:

Мудрец! Подскажи, что самое страшное в мире?

Обычный человек.

Ответил он мне, не задумываясь. И глаза светились столь ясно, что заставили поежиться и меня. Уже тогда я понял, что никого (и ничего!) он не боялся. А сейчас признаю, что он оказался полностью прав.

С этого и начнём, пожалуй.

Борцы за народное счастье

Внимание самая дорогая вещь, но её меньше всего ценят.

В прошлый раз я (Янь Ши) упомянул три Больших Посольства государства Цзинь к монгольским правителям. Но описал из них, всего (лишь!) два.. Надеясь, что внимательный читатель поправит. Справившись о третьем Посольстве и обстоятельствах связанных с ним. Хотя конечно лукавлю, и не надеялся ни на что. Будучи сам, до крайности невнимательным человеком.

Будучи человеком сам.

Умей мы (люди) внимать жизни, половина её сложностей отступила бы от нас. А от другой половины мы отступили бы сами. Но.. мы такие как есть, и жизнь нашатакая же. Третье Посольство состоялось во время осады Фэнсян.

Прежде чем рассказать о нём, и о ней. Описав оборону, штурмы. Беспредельный героизм и запредельную трусость. Действия и бездействия генералов. Могущество и бессилие императорской власти. Прочее из трагических обстоятельств, ибо хорошему там не было места. Прежде чем поведать про всё, что монголы там сделали. Расскажу, почему они пришли туда. А еще раньше, бороде уделю внимание. Зачем? Узнаете после. Не просто так.

Здесь ничего просто так не пишут.

Борода не единственная из составляющих мужественности. Но без бороды, мужественность не будет полной. Хочешь узнать, имеет ли человек характер, посмотри как он содержит лицо. Не обязательно у выбритого характер отсутствует, но у бородатого характер есть. Плохой ли, хороший - дело другое.

И речь сейчас не о том.

Что из внешности мужа можно сравнить с бородой? Что её дерзостнее? Что верней? Что насмешливей? Что прекрасней! Что более неё свидетельствует о праве мужчины быть собой. Быть в своём праве.

Воистину, зная о трудностях жизни, с какими сталкиваются мужи. Небо оставило им бороды, чтобы они могли посмеиваться над ними. И требуя от мужей смирения, сохранило за ними их как остаток нахальства. Чтобы при покорности сущему, они не забывали о преодолении обстоятельств. И шли вперед, не сожалея о прошлом. Мужчина самовластен, пока есть борода.

Ничто над ним (с нею) не заимеет гнёта.

Никакие женщины. Никакое государство. Довлеющих женщин он заменит покладистыми. Вместо угнетающего государства поищет способствующее развитию свойств. Или построит второе на месте первого, не переставая посмеиваться в бороду. Такова уж мужская природа. Насмешливость её часть, а борода её выражение. Если (когда!) кто-то или что-то намеревается на неё покусится. Лучше остаться без них, нежели без неё.

А по мне, лучше головы не сносить, чем носить безбородую.

Безбородая голова тянет ярмом. И ярмо сама по себе по сути. Где покушаются на само мужского начала. На само бытие мужей. На их сущность, самовластье и подобие Небесам, выраженное наделенностью свободной волей. Правом за себя решать. Самому делать выбор. Там первый удар нанесут в бороду.

А кто отдаст бороду, и себя отдаст следом.

Такая уж вещь борода. У кого есть, ничего объяснять не нужно. У кого нет, ничего не надо объяснять. Сами поймут, когда дорастут, когда вырастет. И оставив (на время) беседу о бороде.

Поговорим наконец-то о войнах.

Главный вопрос кампании и войны.

Почему удар наносился на Западе. Где монголы вынуждены были идти напролом. Продираться через горные гряды, перепады ущелий и скалы. Штурмовать бесчисленные крепости с сытыми гарнизонами. Напарываться на частокол копий. Вязнуть в вереницах окопов, обустроенных за десятилетие ожидания нападения. Зачем нужно было переть на самый сложный участок обороны на Западе. Когда казалось бы есть удобный Восток.

А потому что и там, ничего не было просто.

Судя по всему (в отличие от моих современников) мои читатели являются образованными людьми. Военная терминология им знакома. И понятие оперативного насыщения, их в замешательство не приведет. Так вот, захватывая обширные территории Северного Китая, оперативно их насытить, монголы не могли. Степняков на всё не хватало, если говорить проще.

Поднебесную можно завоевать, удержать Поднебесную невозможно.

Мало-помалу, на Востоке рухнувшей Цзинь к северу от Хуанхэ, возникло своеобразное разделение власти. Собственно власти не было никакой. А кто ею был, был самозванцем. В провинциях Шаньдун, Хэбэй, Даминфу появилось несколько силовых центров во главе с примечательными людьми. Что возникают при смуте как водная рябь на ветерке.

Приятного мало, но.. лучше застойной ряски.

Самыми заметными были генерал (с маленькой буквы) предатель Вушань и Ли Цуань, единственный (оставшийся в живых) из крупных предводителей движения патриотов. Ли Цуань действовал совместно с братом Ли Фу. Что будучи старшим по возрасту, уступал младшему в характере и силе.

Что тоже встречается часто.

Позднейшее движение патриотов цзиньцы называли "Красные куртки" или просто "бунтовщики", действуя соответственно. Пойманных оставляли без суда, казненных без погребения. И если кто-то даже из предателей мог рассчитывать на снисхождение. Жизнь научит всему. То со "злодеями красных курток" чжурчжени до конца поступали безжалостно.

Как с разрушителями основ.

Появились патриоты загодя, до монгольских войн. Которым движение и было обязано своим размахом. Породила их городская среда. Где в одно время возникло несколько независимых друг от друга кружков. Куда тянулись образованные горожане, интересующиеся историей, литературой и правом. Изначально беседы велись на упомянуто отвлеченные темы. И лишь после, решающим стало недовольство всесторонним вмешательством государства в частную жизнь. Так это было или нет, до сих пор спорят.

Из тех, кто остался жить.

Люди разные. Одному проверка жилья не в тягость. Другой от проверки на дорогах рычит как волк. Но.. начитанность всегда вольнодумство. И чем страшней государство, тем умники для него страшней. Сегодня никто (кроме выживших сотрудников Тайного Управления) не припомнит имен предводителей мнений. Мечтателей и говорунов, возгласивших о необходимости преобразований. От них не было особого вреда, особой пользы.

Поэтому чжурчжени их особенно не давили.

Давали жить. Вербуя изменников в среде и насыщая её провокаторами для выявления буйных малых. Которых и умерщвляли одного-двух для острастки. Варево было мутным, бродило в себе и не могло выплеснуться наружу. Смелые среди начитанных есть, но для восстания нужна глупость. Она и появилась в достатке, когда идея волновавшая умы горожан проникла в народную толщу.

Породив такое, что её родители лишались ум.

Вопросы этики, морали, легитимности и происхождения власти, занимали народные умы мало. От горожан они переняли общее недовольство положением дел и красные рубашки. Традиционный цвет местной одежды. Превратившийся в знак приверженности к старине и верности законной (истинной!) власти. А не этим летучим мышам.

Из уст в уста в народе передавалось следующее.

На Севере правит плохой император - ненастоящий. Повышает подати, притесняет народ. Не даёт вздохнуть от повинностей и чем-нибудь заниматься. Отнимает лучшие земли у ханьцев, отдавая своим князьям. Забирает сыновей в гарнизоны и трудовые войска. Дочерьми набивает гаремы. И человек в его царстве лишен малейшей возможности состояться.

От автора.

Упреки обоснованы, во многом. Цзинь была предельно зарегулированным государством, отменявшим человеческое право на обустройство личной судьбы. В миллионной армии мирного времени, большая часть солдат использовалась на казенных работах. Земли пустели. Попытки самореализации пресекались. Господствовал бессмысленный, принудительный, непроизводительный труд.

Но на юге есть другой Император - добрый!

Что денно и нощно думает про народ, желая облегчить его условия. Плачет, не смыкая глаз, о его бедствиях. И безмолвно вопиет, найдутся ли (!) в Поднебесной герои, готовые помочь сыну Неба спасти простой народ.

Нужно-ли говорить, что герои нашлись.

Во всех областях проявились брожения во главе со стихийными вожаками.

В отличие от мечтателей горожан, люди эти были деловиты, по природе сильны. А борьба друг с другом и властью, еще более закалила врожденные свойства. Придись волнения на спокойные времена, Империя управилась бы не заметив. Но монгольский удар перевернул управление вверх тормашками. Целые области оказались во власти вождей-разбойников в красных рубахах.

Объявивших себя подданными настоящего сына Неба.

На первых порах все патриоты, так или иначе присягнули Сунскому Императору. На что монголы смотрели сквозь пальцы. С Сун они не воевали. А всё что вредило Цзинь, было им на пользу. Столкновения красных курток и правительственных войск носили предельно ожесточенный характер. Это была экзистенциальная борьба. Отвергавшая возможность противоположной стороны - быть, в принципе. Что-то подобное имело место при разгроме Жакерии и украинских походах Стефана Чарнецкого.

Еще и между собой восставшие воевали.

Спустя годы, пройдя сито внешнего и взаимного истребления, наверху оказался некто Ли Цуань с братом Ли Фу. Осуществлявший фактическую власть на огромных просторах Шаньдун и Хэбэй.

Изначально всё было чинно.

Они признали южного сына Неба, южный сын Неба их. Над городами и весями реяли знамена Сунской Династии. А по морю хлынул невиданный, нескончаемый поток контрабанды. Наводнивший серые поселения бывшей Цзинь, высушенной десятилетиями ограничений. На рынках деловито сновали молодцы в красных рубахах, а народ был предоставлен себе и.. счастлив. У больших людей были свои большие дела. И в его маленькие дела они не лезли.

Не так много народу и надо (для счастья), в покое бы только оставили.

Но в верхушке патриотов идея борьбы за народное счастье вытеснялась соображениями выгоды. Вскоре между деятелями возникли разногласия, из-за денег. Ли Цуань зазнался. Самовольно поднялся на Тайшань - священную гору. Лишь Императоры (настоящие!) могли испрашивать на ней благ для народа. А теперь он - простолюдин.. бахвалился, обещаясь сложить голову за Престол.

Конец всему положило противостояние за солеварни.

Шесть заводов принадлежали генералу Чжан Линь. Цзиньскому перебежчику, назвавшемуся подданным Сун. Он имел справный вид, исправный доход и ни с кем не собирался делиться. Когда брат народного предводителя - Ли Фу, захотел половинную долю. Генерал развел руками, предлагая сколько угодно соли, но не возможность распоряжаться своей частной собственностью.

Не для того старых свергали, чтобы новые себя по старому вели.

Ах так!

Воскликнул Ли Фу, пригрозив.. доносом.

Ты забыл милости? Дождавшись Инспектора, я оружием получу твою голову.

Выходцам из рабских государств трудно избавиться от рабских привычек.

И генерал смекнув что к чему, отправил прощальное письмо в Южную Столицу. А сам взял, да и отправился к монголам. Став вторым (после меня) высокопоставленным перебежчиком. Где обласканный Мухали, присягнул Великому Хану. Сделавшись его человеком в Шаньдун и приречной области. Тронуть его, значило тронуть монголов. Ли Цуань понял это, и отступил.

К нему мы еще вернемся.

А пока расскажем о генерале Вушань. Виднейшим представителе великой войны, чьи метания напоминали комету с хвостом. Без него не понять, почему монголы не пошли в Цзинь с востока. Генерал Вушань был заурядным военачальником. Командиром захолустного гарнизона крепостцы в Хэбэй, которую сдал монголам в 1220-м году.

Его приняли на службу, определив заместителем к Ши-Тхань-Ни. Действительно выдающемуся человеку, китайскому советнику Мухали. Которому тот обязан всеми (всеми.) победами в Поднебесной.Приняв перемену судьбы, Вушань тянул генеральскую лямку. Ли Цуань царствовал без регалий и имел доход. Все друг с другом воевали, и торговали. Жить становилось лучше, веселей. Всё постепенно налаживалось.

А потом умер Мухали, и Цзинь перешла в наступление.

Wind of Change

То, что люди не замечают зла. Не значит, что зло их не заметит

Всё началось с одновременного удара двух полководцев. Ваньян Кай - цзиньский фамильный принц. До смуты владевший в Шаньдун громадными землями, наведался на хозяйство. Отбив у монгольских вассалов крепость Цэчжоу. В то же время военачальник Ван Тин Юй

ЦЗИНЬ ШИ:

Поразил злодеев "красной одежды" при Цао-Чжэу.

А хроники Южной Сун добавляют

Что в сражении был убит монгольский полководец Ши-Гуй. Скорее всего перебежчик, судя по имени. Бедствия на том не закончились. Мухали прочно застрял в западной части Цзинь. Штурмуя укрепленный район, состоявший из важнейших крепостей Хэчжун и Фэнсян. Чьи названия еще неоднократно попадут в хроники. Битвы возле (и в) них происходили жестокие. И не будет преувеличением сказать, что по весне кости белели чаще подснежников. Хэчжун - Мухали взял (ненадолго).

А вот с Фэнсян пришлось повозиться.

Руководителем здесь был Ши Чжань Хэси, человек деятельный и упорный. Не падавший духом, сколько бы камней не упало сверху. Монголов он побьет не раз, и крови им попьет много. А периодическая осада затянется на 12 лет. Сорок дней Мухали штурмовал крепость денно и нощно, не жалея камней и людей. Когда хашар закончился, а камнеметы устали, Наместник Китая удалился назад. Оставив советника Ши Тхань Ни держать Хэчжун, завоеванный трудно.

Тем болезненнее последовал удар.

Цзиньский военачальник Сяо-Шу ворвался в крепость неожиданно, изгоном. Взял её с наскока и убил Ши Тхань Ни. Виднейшую личность, серого канцлера, знавшего слабости бывших господ и сделавшего их силой нынешних. Успехи Мухали были обязаны ему большей частью. Что монгольский полководец и не скрывал, передав полномочия и войска Ши Тхань Ни - сыну. Полководцу Ши Тхань Цзэ, одному из первых китайских темников на монгольской службе.

Ши Тхань Ни был перебежчик и предатель, выдавший секреты и уязвимости Цзинь её врагам. Но в его защиту нужно сказать слово. Именно он ограничил насилие в отношении населения, которое к войне непричастно. Его совету Мухали внял, издав приказ по войскам, не чинить бед беззащитным. Повеление выполнялось беспрекословно, прекратив кровавую вольницу на местах. А монголам добавив сочувствующих среди местного населения.

Их прекратили убивать, да еще и налогов почти не брали..

Вскоре Мухали умер и смешалось всё.

На бывшем востоке Цзинь, в провинции Шаньдун появились многочисленные войска сунцев, возглавляемые полководцем Пхин И Бинь. Получившим распоряжение навести порядок среди вассалов, нынешних или бывших. Учитывая происхождение (Южные Династии традиционно избегали крайних мер) приведение к покорности производилось мягко.

Но решительно.

Первым склонился патриот Ли Цуань. Он вместе с братом Ли Фу принес повинную, связав предыдущие выходки с головокружением от успехов. Полководец раскаяние принял, приказав братьям действовать при себе. И красные рубахи увеличили сунское войско вдвое. Округа Шаньдун ранее присягавшие монголам, падали к ногам победителя.

Это заставило заметаться Вушань, генерала-предателя.

Судя по всему, новым господам он не сочувствовал. К сунцам идти не хотел. А тянулся к Цзинь, которую предал. И вину пред которой хотел искупить, кровью. Для этого Вушань убил Ши Тхань Ни, сына того самого советника и его полного тезку. Чьей головой прощение и заработал. Новость о смерти брата, Ши Тхань Цзэ застала в путешествии на Север в область Чжунду (современный Пекин). Он немедленно бросил дела, собрал корпусных офицеров и бросился назад мстить. Попутно отбивая Шаньдун для монголов.

Их новый руководитель Боро (сын Мухали), усилил Ши 3 000 лучшей конницы. Её возглавил нойон Саритай - будущий покоритель Кореи. Они тут же ударили на Вушань, разбив его с треском. Генерал улизнул на Запад, в цзиньские крепости. Получив от Империи высокую должность в войсках.

Прим автора. За Цзинь, Вушань будет воевать до конца. И его войско станет чем-то вроде армии Венка, деблокируя столицу с таким же успехом.

С появлением Саритая для многих кончилось всё. Но для Шаньдун и меня (Янь Ши) всё начиналось. Последующие события стали первым прямым столкновением монгольских и сунских войск. Цзинь затаила дыхание, надеясь, что противостояние заклятых врагов перерастет в большую войну. А меня, зная слабостях (жену и детей я потерял до того), генерал Пхин И Бинь привязал неподобающим образом.. Взяв в заложники новую семью

С красным отребьем силы сунцев удвоились

И всё же их не хватало, чтобы мне прямые условия выставлять. Тогда назвав меня от имени Генерала старшим, его посланник обрадовал новостью. Сообщив, что городишко Цин Яй где проживало моё новое семейство, занят сунцами. И приняв мою супругу с малолетним сыном под личное покровительство, Пхин И Бинь с нетерпением ожидает старшего брата в своем лагере. Желая скорее заключить его в объятия.

Терять еще и эту семью не хотелось.

Как и пресмыкаться перед сунской тварью. Очень уж чесались кулаки. Сделал я вот что. Отправился к Генералу со своими людьми. Перед тем сообщив точное время и направление движения монголам. Ши Тхань Цзэ и нойон Бэлхэ ожидали нас в месте куда я вызвался быть проводником. Перед этим выразив восторженные верноподданические чувства и настойчивое стремление заслужить снисхождение Императора.

Успокоившись под его рукой.

Всё случилось быстро.

Немного отступим. Видели ли вы человека, отступающего в шаге от цели из-за угроз семье. Если и не видели, наверное слышали о таком. Обычно всё заканчивается плохо, но у меня закончилось хорошо. Наверное. Предварительно, я настойчиво довел до переговорщика (того самого), что он лично. Лично. Отвечает за безопасность моей семьи. И вся её охрана за неё отвечает. Не передо мной, перед жизнью. Так что случившееся со мной, не отменит случившегося с ними. Лично. С каждым.

Верность собак держится на страхе, и страхом перебивается.

Не поверите, но семья спаслась. В полном составе. А генеральские псы сделались моими собаками. Что до него. Взяв у него часть его людей, я вызвался возглавить атаку и соединился с нойоном Бэлхэ. С ним мы и напали на Пхин И Бинь возле горы Вумешань. А когда сунский строй смешался, с тыла налетели Ши Тхань Цзэ с Саритаем.

Всё было кончено.

Но Генерал хоть и был скотиной, принял кончину как настоящий солдат. Отказавшись присягать Чингисхану.

ГАН МУ:

Пхын-и-бинь грозным голосом сказал:

Я подданный великого царства Сун. Справедливость не дозволяет мне служить другим.

После сих слов он умер.

Умер не сам, как понимаете.

Что надломило, не меня одного. Все мы (герои Поднебесной) были предателями. Дважды, трижды, четырежды, считай дальше. Бегали из Цзинь в Сун. Из Сун к монголам. От монголов назад. Вид человека, сохранившего постоянство перед лицом смерти, конца, действовал подавляюще. Хотя скот и угрожал жизнью супруги и сына, зная о судьбе предыдущих. Слабые люди играют на слабостях и окружают себя слабыми людьми. Но тогда я понял, что и сам не силен, а значит

Моя молодость кончилась.

Осень патриархов

Последствия монгольской победы в Шаньдун не замедлили.

Обогнув западные горы (провинция расположена между побережьем и горным хребтом) отряды кочевников заполнили местность. Избежать взаимодействия с ними было невозможно, убежать тем более. И перед силовыми вождями, привыкшими присягать одновременно двум-трем государям, выбор встал недвусмысленный:

Умереть или покориться.

Дольше всех крутился Ли Цуань.

Вождь красных бунтовщиков - патриотов. Метался, менял покровителей, обещал, угрожал, грабил. Некоторое время монголы его терпели. Не желая окончательно портить отношения с Южной Сун, чьими подданными объявили себя красные куртки. Но драться за них всерьез, сунские сановники не собирались. И монгольские нойоны это хорошо понимали.

Момент истины для Ли Цуань наступил в 1226.

Его заблокировали в городке Цинчжоу. Обнесли крепость земляным валом, а по ночам спускали свирепых псов, обученных нападать без лая. Возник голод, ели людей, стойкость пошатнулась. Вождь решил покончить разом со всем. В окружении зажженных свеч обратился лицом к Югу. Учинил поклон Императору, достал нож и.. В последний миг соратники его удержали. Уловку поняли все, но вида никто не подал.

Хотелось жить.

Ли Цуань сделался подданным Великого Хана. В Шаньдун возвратился позабытый Чжан Линь. Соляной генерал, обиженный судьбой и Ли Фу, старшим братом повелителя красных. Последнего генерал тут же убил. А сам немедленно умер от руки Ли Цуань. Монголы на грызню вассалов смотрели с насмешкой, как пастухи на драку собак.

А Ли Цуань после пережитого изменился.

Просил отпустить его на Юг. Клялся, что бунтовать не будет. Отрубил себе палец в подкрепление слов. Приняв дар, монгольский нойон прищурился. Бунтовщика сделали ответственным за сбор податей в Шаньдун и Хэнани. Так непримиримый борец за китайскую верность, сделался верным монгольским псом. Носил их одежду и даже уйгурское письмо перенял. А налоги вышибал с рвением, какого и у цзиньских чиновников не было.

Это отворотило людей.

Людям всё надоело. Все устали от всего, от всех. Сунцы, монголы, красные. Только грабили и грызлись за власть. Мало-помалу повсеместно начали с теплотой вспоминать о прежней жизни. При чжурчженях. Да, жили не так хорошо, но и не так плохо. Спокойно жили. Порядок был. Ближайший соратник Ли Цуань - Го Ань Юн, его тень с первых мятежных дней. Исчез как тень в полдень, еще и любимую жену прихватил. Говорят.. по согласию.

Он оказался у монголов.

Уговорив отнять полномочия у старого дурака с выпадающей шерстью. От которого бегут даже женщины, ибо ни на что неспособен. Рассмеявшись, монголы пошли на встречу. Плевать они хотели какой кобель покрывает округу, лишь бы доходы шли. Тем более собственных сил не хватало. А Го Ань Юй возвратившись, собрал генералов. Главарей, вожаков, убийц. Представ перед ними в одеждах Цзинь, а не опостылевшим монгольском платье.

И все (до единого) приняли перемену без слов.

Чжурчженьский Дом простил.. бунтовщиков. Прислав посланника с утешительными речами и императорские дары. Бывшие мятежники, отказав с усмешкой вначале. Приняли их как положено, на коленях. И дорога в Цзинь с Востока, для монголов была потеряна окончательно.

Они убили семью Го Ань Юн. И это всё, что они смогли сделать.

А я смертельно устал.

Впервые за двадцать лет войн, измен, бегства. Как затравленная собаками, загнанная охотниками дичь. Не желающая ничего. Кроме того, чтобы всё закончилось поскорее. Убейте уже что-ли. Устал от беготни, устал от переменчивости, от людей устал, от себя. Валился на циновку и валялся без сил. Пустыми глазами пустые углы рассматривал. Пусто всё стало в жизни, да и пусть. Такое состояние и привело к отшельнику в Шаньдунские горы. Хорошо, что он не стал любезничать со мною тогда, дуть на мои раны.

Это бы точно убило.

А пинок добавил злости, и злость спасла. И так от всего тошно, еще и этот воротит нос, тварь старая. Нет уж, буду жить, не дождетесь.

Поглядим еще, кто раньше сдохнет.

Спускаясь я набрел на ручей, набрал пригоршню, посмотрел в отражение. Самое страшное на земле - человек обычный. Из обычных людей составляются самые необычные (и страшные) вещи. И если не ломать голову долго. Системы нужны, чтобы всё работало. Антисистемам важно, чтобы не работало ничего.

Но если ветер решит поменяться, ты ничем его не удержишь.

Он поменяет всё.

P.S. Но причем здесь борода? Возникнет вопрос у внимательного читателя. А притом. Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1230 год. Северный Китай-Внутренняя Монголия. Поражение западной группировки войск требует от Великого Хана немедленных действий. Угедэй колеблется, выбирая между талантливым родственником и неукротимым врагом.

На счастье монголов, другая сторона тоже совершает ошибки.

Продолжение. Предыдущая часть (и вчерашние тени) исчезают ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Мудрость не трусость, но трусость за неё прячется.

Началась весна, запахло землей. Гребли всех, кто гребся. Поля зеленели, скотину тянуло на гон, облака дышали на вытянутых руках. Печальный скрывался со свету. Унылый ломился из дома. Помешанный воплощал наяву, что пряталось в сердце. И хоть та весна не обещала быть долгой.

Толку никто от неё не ждал.

Монголов побили второй раз за кампанию. Неожиданность и неопытность, оправданием уже не служили. Под удар попали тюркские и монгольские части. С проверенными командирами, под началом соратника Самого (Чингисхана). Поражение Дохолху-Черби стало ошеломляющим, заставив поумерить ожидания и охладить пыл. Впервые в Ставке задумались, что исход этой войны не предопределен. И всё еще может перемениться. Это жизнь. А отсутствие предопределенности ее самое главное (и прекрасное) свойство.

Чжурчжени совокупно имели до 400 тыс. воинов, распределенных по оборонительным линиям, горным заставам и крепостям. Великий Исход на Юг (за Хуанхэ) состоялся 15 лет назад. Всё это время страна (её остатки) готовилась к обороне. Прокладывая канавы, выстраивая частокол, образуя насыпи. Делая всё, чтобы на одном участке не просочилась стремительная конница. И в образовавшуюся брешь не хлынул поток. Помимо рукотворных укреплений, Империю Цзинь защищала река и горы.

Оборона оказалась глухой и казалась непроходимой.

В чём была сила и слабость выбранной чжурчженями стратегии. Серия поражений в 10-х гг. (13 века) оказалась столь болезненной, что отбила у Цзинь всё желание наступательных действий. Любая мысль о походе была сродни ожогу. Предложение ударить на монголов встречалось топотом ног и криками. Все операции (а они были) касались преимущественно сунцев, тангутов, сепаратистов, самозванцев, бунтовщиков. Главного же врага не замечали старательно, как слона в комнате. И, что самое главное, старались не провоцировать. Потеряв драгоценные часы и годы.

Чингиз потрошил Среднюю Азию.

Блуждал по Восточному Туркестану. Обрушился на Западное Ся всей своей увядающей мощью. А Цзиньский Дом всё это время надеялся заключить договор. Договорившись до того, что и надеяться стало не на что. Тактика и стратегия действий заключалась в изнурении противника. Считалось, что немногочисленные (по китайским меркам) монгольские армии будут стремительно таять даже без сражений. По естественной убыли.

На все провинции монголов не хватит.

А когда иссякнет наступательный потенциал, наступит неизбежная деградация. Вылезут внутренние дрязги, грызня за добычу, борьба за власть. Степное образование без системнойпросядет как дом, построенный без фундамента на рыхлой земле. Тогда то Империя и вернётся! С её властными структурами и институциями государства. Возвращая своё и воздав по заслугам.

А до этого, придется просто ждать.

И жить, по возможности просто. Выбранная стратегия воплощалась цзиньцами с завидным упорством. Они шли на любые ухищрения и унижения, лишь бы получить хотя бы худой мир. Пока возвращение Чингисхана не возвестило миру, что никакой мир невозможен. Чжурчженьские предложения отвергли с насмешкой. Их подарки бросили им в лицо. Прямо говоря:

Всё, что у вас, и так наше.

И не нужно нам наше дарить.

Прямо отрицая субъектность второго участника

Монголы перестали воспринимать Цзинь договаривающейся стороной. В качестве великодушного жеста, Чингисхан предложил оставить Императора Хэбейским Ваном. Чтобы тот променял титул Хуанди (сын Неба, Император) на титул Ван (областной правитель, наследственный царь). Превратившись в незначительного царька с обязательствами вассалитета. Включающего (среди прочего) регулярные визиты в монгольскую Ставку. Терпя там унижения, выказывая покорность и рассчитывая на снисхождение. И в этом имея честь.

Злее зла честь татарская..

Не дадут соврать русские князья.

Чьи поездки в Орду необратимо сломали психику власти. Когда мытная служба у татар осталась нераскаянной, а значит и не прошла. Обратившись в Опричнину, Крепостное право, Коллективизацию и.т.д. Полную потерю доверия к себе и людям, а потому и полную потерю уважения к себе и им. Так уж устроена человеческая душа. Что самое маленькое унижение вредит ей больше, чем самые большие побои. Последние лечит время, о них вспоминают со смехом, рассказывают друзьям. А в унижениях не признаются даже себе, и никакое время их легче не делает.

Нет ничего хуже, чем из страха побоев, соглашаться на унижения. Человека это касается или страны. Но.. понимание это одно, а жизнь другое. На подчиненный статус, чжурчжени не пошли. Попыток замириться не оставили, а попутно отражали атаки в разных местах.

Когда Варвар почил.

Его потомки не стали (почти) свариться. Подготовив монголо-тюркскую армию вторжения в 130-150 тыс. конных. Кочевая Империя не собиралась мириться. Кочевая Империя собиралась добить. Это была данность, которую следовало принять. Принимать, которую не хотелось.

Удивительно, но умиротворение агрессора не сработало.

Хищник отдохнул, зализал раны, отъелся на других землях. Переварил кипчакских рекрутов, хорезмийских военспецов с маджаниками. И возвратился жрать с новыми силами. Больше не ограниченный технической отсталостью и ресурсной нехваткой. Что-то нужно было делать. Прежде всего прекращать выказывать травоядность. Тем более и необходимые возможности были и подходящие люди нашлись.

Неслучайно монголов разбили дважды подряд.

Генерал Чен сделал бы это (и сделает!) и в третий. Не будь он сам третьим с конца, в списке чжурчженьских генералов-принцев. Люди принимающие решения в Цзинь, охотно использовали его победы. Но победителя принимать в свой круг опасались. Страшась потери власти больше, чем потери страны. Забывая (да и не зная), что власть это не насилие над людьми, а взаимное доверие между ними. И где пропадёт доверие, не будет и власти.

Падение Цзинь случилось бы года на два раньше.

Если бы Угедэй с окружением не вцепились в трон, как и их цзиньские оппоненты. Избранный отцом за посредственность. Северный Хан пытался не столько руководить сам, сколько замкнуть на себя руководство. Расставлял своих людей, оттесняя от управления более талантливых родственников и полководцев. Пусть попроще умом, зато на душе поспокойней.. Отрицательный отбор незамедлительно отразился на результатах.

Не делиться властью то же, что её потерять.

Отец такие вещи понимал превосходно. И принимая свою ограниченность (например в военных делах), не тиранствовал. Спокойно делегируя полномочия способными. Как удержать трон, если оттеснять от него выдающихся? За доверие Чингизу платили верностью. Что и породило один из самых эффективных примеров меритократии в военной истории и вообще. Верность монголов обеспечивали не страх с корыстью, но взаимное доверие и ощущение причастности общему делу. Их потеря означала потерю всего.

Перед началом последней Цзиньской Кампании и Ханская Ставка и Императорский Двор встали перед выбором.

Поделиться властью или потерять всё.

Отворить клетки. Выпустить тигров. Дать полную свободу действий. Принять все, связанные с этим риски. Полосатые сами решают, когда (и кого) есть. Либо ограничить самостоятельность генералов-принцев. Принимать непоследовательные, половинчатые меры. Колебаться. Опаздывать. Замедлять. Решать, когда решать уже нечего. Приказывать, когда приказы некому выполнять. Выбор был между страхом и страхом.

И от того, какие страхи царей возобладают. Зависело, какая страна будет жить.

Тигры и обезьяны

Дело не в том, что люди задают вопросы. А что не тем, и не там

Я (Янь Ши) снова получил слово, и хочу поблагодарить за урок. Признаю, что в предыдущих записках, говорил о себе избыточно много. Совершив обыденную ошибку посредственности. Когда люди излишне думают и говорят о себе, полагая будто это кому-нибудь(кроме них) интересно. Одна из причин отсутствия тем для разговоров. Заставляющая неловко молчать, чем-либо скреплять общение или.. чем-нибудь его смачивать..

Иначе выслушивать бесконечное

Я был, я мыл, я бил, я купил

Невозможно.

Я! Я! Я! Я! Моё! Моя! У меня!

Чем меньше этого в разговоре, тем он содержательнее.

И какую бы занимательную жизнь этот Я не описывал, это не более чем часть жизни. Которая много содержательнее и много шире. А люди только и делают, что преувеличивают свое значение в ней, и своё на нее влияние. Мужчина полагается на силу своих мышц. Женщина на влияние своего чувства. Первые выпячиваются, вторые таятся, все обманываются. Почитая себя источником жизни, а не тем, кто нуждается в нём.

Посему и не буду говорить о себе, много.

Расскажу-ка лучше, как отара овец попыталась договориться с волчьей стаей. Обезьяна решила поживиться тигриными шкурами. А сановники Империи Цзинь возомнили себя хитрецами. Решив, что способны обмануть жизнь.

В отдельных её проявлениях.

Лучший бой тот, который не состоялся.

Избежать драки, значит победить в ней. Когда два тигра сходятся на равнине, выигрывает обезьяна на холме. Слышали наверное такое? Не сомневаюсь. Кому не приходилось слышать заурядности, воспринимаемые на слух и повторяемые без осмысления. Дослужившись до темника и дожив до седин, я (прошу прощения за неуместность) и сам пришел к выводу, что ссоры желательно избегать. В мире много злодеев. Водятся сумасшедшие.

Кто-то временно теряет рассудок.

Кто-то навсегда. Ревность. Пьянство. Корысть. Чего только не влияет на человека. Один и тот же, может быть самым добрым и самым злым. Легко попасть не в то время. Не в то время. Не в те обстоятельства. Не к тому настроению. Но недоразумение губит больше, чем всё перечисленное вместе. И если есть возможность уклониться от столкновения - уклоняйся.

А что делать, если такой возможности нет.

И какая обезьяна (и как) может выиграть от драки тигров, если драка идет за неё? И даже если два тигра друг друга убьют , выиграет не обезьяна, а третий тигр. Который её и съест.

Монголы не врали.

С первых походов Варвара показывая цзиньцам, что те для них еда. В другом качестве их не принимают. И будут говорить с ними лишь о том, в каком качестве те готовы подать себя к столу сами. Всё. Сколько было даров. Сколько уговоров. Каких знатных посланников не отправляла Империя к белой кошме. Каких прекрасных принцесс не отдавала во вшивые юрты.

Ответ не менялся.

На колени. К ноге.

Готовность унижаться, избегая сражений

Сделала так, что в монгольских глазах, чжурчженьский посол перестал считаться за человека. Сделавшись кем-то вроде собак. Заглядывающих в глаза и докучливо скучающих возле юрты. Если говорить по справедливости, в этом отношении имелся свой (варварский!) смысл. В отличии от нас (китайцев), чжурчженьское племя степняки почитали за таких же как сами они волков. Уважая силу и подчиняясь ей.

А почуяв слабость скопом набросились.

Как и бывает в природе. Где вожак сменяется вожаком, а заматеревший выводок изгоняет ослабевшую стаю. От чжурчженей ждали последней схватки. Яростного оскала, клацания зубов, вспоротого брюха, рваных ран на ногах и морде. А они принялись тереться о землю и подставлять живот. Ну не псы ли? Говорю с варварской точки зрения..

Империя сделала всё, чтобы у неё ничего не вышло.

1217-1225 гг. когда отсутствовал Чингисы, наступательные меры проводились вяло. Весь расчет строился на оборонительной линии, проложенной по Хуанхэ и через горные кряжи. Где только в одном гарнизоне Тунгуань томились войска в 200 тыс. Полностью выключенные из боевых действий, они разучились воевать, но не жрать. И вся страна кормила этих бездельников. Даже не сведущий в военном деле увидит в этом полное безрассудство.

Равнинные земли севернее реки (Хуанхэ) отдали монголам.

Те не просто хозяйничали на них, но заводили союзников и привлекали на службу. Делая невозможным, предполагаемый размен территории на потери. Слишком легко чжурчжени всё отдавали. Слишком быстро отошли. И теперь вместо монгольских атак, им всё чаще приходилось отбивать китайские.

Не говоря об утрате главного преимущества.

Стратегическая глубина была потеряна.

Войска уже не могли беспрепятственно отходить. Отступать было некуда, позади столица. За спиной трепетали Кайфын (Бяньцзин на карте) и плодоносные районы, забитые населением бежавшим с Севера. Позволить монгольским туменам зайти за новые рубежи. Значило то же, что шайку негодяев пропустить в дом, к жене и детям. Притчи и присказки о битвах, которые лучше избегать и обезьянах подсматривающих за тиграми, это хорошо. Но иногда нет другого выхода, кроме как умирать и убивать.

Становясь тигром настолько, насколько это возможно для обезьяны.

От автора. Максимальная глубина остатков Цзинь не превышала 400 км в самом широком месте. Исключая оборонительную стратегию и борьбу на своей земле как данность. В наши дни в похожей ситуации находится Израиль, не имеющий стратегической, оперативной и тактической глубины. Когда война на чужой территории не выбор, а его отсутствие.

Я (Янь Ши) и другие китайские темники удивлялся, почему цзиньцы не поддержали тангут. Отказавшись от последней возможности сохранить государство. Об этом мало говорят, но.. Из мусульманских земель Чингисы вернулся ослабленным. Генерал Субедэй был разгромлен некими мятежниками в далеких северных странах. Его соратник Джэбэ погиб. И общее войско варваров, едва ли многим превышало 100 тысяч.

С ними то он и бросился на тангутов.

Знал свою слабость. Боялся. Спешил. Отсюда и его к ним жестокость. А вот поддержи 300 тыс. тангутских войск еще 400 тыс. чжурчженей.. Наверное записки мне бы писать не пришлось. А шкуру мою вывесили бы в отвоеванном Чжунду (Пекин) на стенах, рядом со шкурами других предателей. Да и о Чингисы бы вспоминали не часто.

Его история, Историей бы не стала.

Но.. людям хочется грез. Они считают себя умней обстоятельства. Наблюдая за явлениями, отрицают их. А стараясь всех обхитрить, лишь себя и обманывают. Ну и еще какого-нибудь дурака, который ничего не слушает, всему верит и смотрит свысока на то, что его превышает. Бросая:

Я работаю!

Или

Я рожаю!

Будто делает одолжение жизни, а не живет у неё в долг.

Посланные посланники

Когда кажется, что мир у ног. Посмотри под ноги.

Так получилось, что все три Больших Цзиньских Посольства проходили у меня на глазах. А на двух последних из них, я присутствовал непосредственно. Почему и осмеливаюсь вновь упоминать о себе. Выставлением себя уподобляясь городской, а то и деревенской временами, черни. Но, что было того не скрыть, а что скрыли, не значит не было.

Первый визит почтительности, цзиньцы нанесли Чингисы.

Тот только вернулся из мусульманских земель, утомленный дорогой и насыщенный кровью. Монгольское войско походило на отъевшегося тигра. Расправившись с забитым буйволом в несколько присестов, оно шатаясь убралось прочь. Оставив недоеденное червям и падальщикам. Той породы, коею выталкивает на поверхность любая смута. Воровские генералы, разбойничьи цари. Менялы, выуживающие жемчуг за зерна и фамильные драгоценности за лепешку. По ком в благополучные времена плачет веревка.

И от кого в безвременье плачет земля.

Монгольские войска все страны за собой оставляли такими. Будто кто-то намного умнее, учил их предоставлять людей себе и друг другу. Дав повариться в собственных добродетелях, прежде чем назначить ответственного и навести порядок. Я и сам из таких ответственных, знаю о чем говорю. Недалекие (тираны) всех запугивают и всё запрещают. А кто умнее, напротив, разрешит людям всё. Что бы они сами испугались себя, и сами всё себе запретили.

И приняли любую власть, лишь бы взнуздала пасть.

Возвратившийся Чингисы выглядел изнуренным. Годы покрыли бороду сединой, избороздили морщинами щеки, иссушили телесные мышцы. Груз близкой смерти, тяжелеющий ежечасно, лежал на тонких плечиках ржавого Старика. Смерти он ждал, но не хотел очень. Чего бы там не врали прихлебатели и стихоплеты.

Великий, мудрый вождь, не ведал, что есть ложь.

На смерть взирал он прямо, без страха и обмана.

Янь Ши не поэт, конечно же. Но при случае и я подобное сочиню.

Это не поэзия, а насмешка. Удивительно как тираны этого не понимают. Награждая не плетьми, но золотом, за такие стихи. Всё-таки самолюбие делает глупым и самые мудрые бессильны перед ним. Чингисы же был раздавлен страхом смерти. Прижатый к земле как тангутский верблюд, вьюченный до отказа. Первые посланники с Цзинь (1225 г), привезли огромное блюдо отборного жемчуга. Увидев жалкого, подавленного старика. Отрешенного от всего, что не касалось продления кровавой жизни. За лишний год которой, он отдал бы все свои завоевания.

И все чужие жизни.

Жемчуг вышвырнули на равнину на глазах у послов. А монголом пред тем объявили, что каждый у кого отверстие в ухе, может его брать. Бесхитростные варвары схватились за ножи тут же. Принявшись протыкать мочки и вставлять дары цзиньского сына Неба туда. Понаблюдав зрелище Чингисы уполз в шатер.

Где скулил как щенок и вымаливал время.

Цзиньцев больше не приняли.

Уже по обращению с их дарами, они могли понять как к ним относятся. Чингисы, представитель Южной Династии (Сун) еще правит, потому я намеренно опускаю Императорский Титул, говоря о монгольском царе. Чингисы истребил Ся. А вместе с ней последнюю цзиньскую возможность воевать на чужой территории, избегая военного краха. Упомянутые державы загодя заключили Союз. Тангутский сын Неба признавался младшим братом цзиньского сына Неба. И соблюдай люди договоренности, кто знает, как бы они жили. Но наверное жили бы, как-то.

А сейчас, когда я (Янь Ши) пишу эти строки, никого из них в живых нет.

Старая гадина подыхала кроваво. Чего-чего, а злости змеюке хватило до конца. Когда же неизбежное всё-таки состоялось, цзиньцы.. Еще раз прислали посланника. Выразить соболезнование, принести подношения духу умершего и разделить горести с Монгольским Двором. Генерал Чен. Ах, если бы Ваньян Чен-Хо-Шан руководил Империей. Он в таких случаях, приказывал устанавливать соломенное чучело усопшего в нужных ямах для солдатни.

Чтобы каждый почтил подобающе.

Но Кайфын решил проявить участливость. Сблизившись с монголами за счет общей беды. Такой человек ушел..

Такого отца потеряли..

Смахивал слезу Императорский посланник Агуда.

Это имя неслучайно, и говорит о чжурчженьском происхождении переговорщика. Послом выбрали представителя царствующей Фамилии, тем самым выразив жест. Не говоря уже о дарах и богатствах. Тщетно. Знатность и уважение не умилосердили Великого Хана.

Угедэй остался непреклонен

Твой хозяин долго не покорялся. Вынуждал прежнего, старого Государя вступать в сражения. Могу ли я забыть это?

И для чего эти траурные подношения!

Цзинь оказывалась виновной, еще и в смерти бедного Старика..

Которого изнуряла при жизни, не давая покоя и заставляя воевать без желания. Не говоря уже об общей (непростительной!) непочтительности к старшим. Важно, что упомянув Особу Императора, варвары использовали слово - хозяин. Твой хозяин, - говорили они послу. Подчеркивая, что ставят сына Неба не выше главаря разбойничьей шайки, отказывающегося преклонить колени.

И сохранить голову.

Цзиньцы убрались восвояси. Упомянутое (второе) Посольство произошло в год Быка (1229 г.). Незадолго до того (в 1228 г) Генерал Чен в первый раз расколотил монголов в долине Да-чан-юань. А спустя год после визита Посольства, нанес им второе поражение в Вэй-хой-фу. И вот тут то случилось самое интересное, чего обычно описатели упускают.

Угедэй забеспокоился и отправил переговорщика.. сам.

Неудачливый Дохолху-Черби едва унёс ноги. Последние годы его жизни покрыты мраком. Говорят начал еще чаще повторяться, находя притом всё меньше слушателей. Неудачников не слушает никто, хоть у варваров, хоть в Поднебесной. Но каким бы не был неудачливый генерал, тень военного поражения всегда опускается на облик государственной власти.

Историю описанную ниже, постарались побыстрее забыть.

Разве что сунцы в своих хрониках, о ней вспоминают. Неудивительно. Победители и побежденные всегда себя приукрашивают. Их послушать, всё происходило не там и не так. И вообще они (почти что) не проиграли. Или не проигрывали никогда. Поражение монголов оказалось столь чувствительным, что заставило отправить переговорщика по имени Онъоло, в Цзинь. Где того, вспомнив старые имперские выходки, встретили соответствующе.

Наглость всегда роится, не в тех кто бьется, а кто вьется рядом.

И победа Чен-Хо-Шана вознесла важность отдельных цзиньских генералов до небес. Генерал Ира Пуа, второй (после Ваньян Хэда) в войске, самовольно задержал переговорщика. Онъоло томился в китайском стане, не допущенный в Кайфын ко Двору. Некоторое время его удерживали. По замыслу Пуа подвешенное состояние должно было добавить варварам неопределенности и подпустить страху. Тут еще подоспела успешная деблокада крепости Цин-ян.

От которой Ира Пуа отогнал монголов.

Удостоверившись в собственной важности еще больше. Он решил, что посланнику в столице делать нечего. Не для того стоят Императорские Дворцы, чтобы в них гавкали бродячие собаки. Генерал Цзинь не мог допустить, чтобы существо подобного рода оскорбляло взор сына Неба. Вместо этого, Пса провели перед войсковым строем. И показали копейный лес, не кончавшийся за горизонтом. Чтобы знали на кого раскрывают пасть.

Я уже привел в порядок войска.

И если вы в состоянии драться, приходите.

Усмехнулся напоследок Пуа

Вышвырнул посланника восвояси, к Хозяину.. Нужно сказать, что из всех советчиков, толкающих в людей бездну. Самомнение худший. Никакая алчность, корысть и ярость так плохо не делают. Всех их, так или иначе, ограничивает страх. Даже тупость не столь прискорбна и злоба не столь разрушительна. Тупой не пойдет до крайность, ничего не поняв. Злобный не решится, поняв все хорошо. Но самомнение делает злобным и тупым одновременно. И такого человека ничего уже не спасает.

Вдобавок, Ира Пуа превысил полномочия.

А своеволие генералов всегда чревато осложнениями для держав. Был упущен единственный момент остановить кампанию. Угедэй колебался и не мог выбрать их двух зол. Воевать самому и терпеть поражения. Или передать военную власть Толую и Субедэю. Способным остановить самотек и решить задачу. Великий Хан пошел третьим путём.

Избрав переговоры.

Которые Цзинь выпрашивала долго и унизительно. А когда получила и ей протянули руку, туда последовал жирный плевок.

ГАН МУ:

Онъоло, по возвращении, лично донес о сем Монгольскому Государю

Унижение было страшным.

Выставив Угедэя неудачником и неумехой, переговоры с которым не заслуживают ни времени ни внимания. Выход оставался один. Вернее, никакого выхода не было.

Оскорбленный сим Монгольский Государь, вступил с младшим братом Тулаем в Шень-си с армией.

Субедэя назначили командующим западной группировкой.

Поручив задачу, которую не решил Дохолху. Пробиться через горные заставы, взять Тунгуань и пройти к столице. Сил выделенных Генералу было недостаточно. Собственный тумен, кое-что собранное по дороге в тюркских степях, остатки воинства Дохолху-Черби. Около 30 тыс. воинов совокупно. С ними, нужно было одолеть 200 (тысяч). Возможно Угедэй не очень то и хотел, чтобы победил этот - человек Толуя.

Военную верхушку, которую представлял Генерал и Дом младшего Принца тянуло друг к другу как молодых людей. А когда юноша и девица влекутся взаимно. То сколько не уговаривай, не кричи, через год закричит ребенок. Нужно было, чтобы Сухорукого разбили. И не один Хан выглядел неспособным. Толуя же, он не мог держать при себе дальше.

Недовольство росло, ширились кривотолки.

Чтобы не прослыть тираном и самодуром, Хан отпустил брата вперед. С тремя тысячами конницы, в авангарде. Толуй должен был взять округ Тянчэн с небольшими крепостями, запиравшими подходы к Фэнсян. Огромному укреплении, на противоположной (от монголов) стороне Хуанхэ. Куда Угедэй собирался подойти с основной массой.

Война разгоралась с силой невиданной раньше.

Обе стороны ставили всё и не могли отступать дальше. Для чжурчженей не существовало земли за Хуанхэ. Монголы не могли поступиться образом, созданным ранее. Разрушив легенду о непобедимости, заставлявшую проигрывать им раньше, чем они начнут побеждать.

Что эта война до конца, было понятно всем, кто пытался понять хоть что-то. Но и тот, кто не понимал ничего. Не сомневался, что её быстро не завершить.

Таков путь войн.

Посему Янь Ши - самовлюбленный (и бесстыжий!) рассказчик. Еще немного останется с вами. Войны затягиваются. Никто моложе не становится на войне. И когда человек говорит, что война закончится скоро.

Скорее всего - человек врет.

Подписывайтесь на канал! Продолжение следует.. (ТЕЛЕТАЙП, если заблокируют Телеграмм)

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1230-й год. Весна-Лето. Монголия окрестности Орхон. Северный Китай, бывшая граница с тангутами. Переваривая избрание, Великий Хан Угедэй реорганизует войска, заменяя выдающихся на лояльных.

Что выливается в крупнейшее монгольское поражение в войне.

Продолжение. Предыдущая часть (и возмутительное!) творится ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Всё, что можно сказать о прошлом. Что его уже не вернуть

Никогда этого не понимал. Тягу людей к прошедшему. Что играет злую шутку и с наиболее проницательными умами. Наверное, это с младенчества сидит в каждом. С момента появления на свет. Когда властная, неумолимая сила установленного, выталкивает беззащитную плоть из уютного лона. В беспощадный, холодный мир. Каждый из нас был человеком, выкинутым нагишом на мороз. Оттого мы так боимся жизненных перемен, держимся за ушедшее и цепляемся за предавших. Норовя возвратиться туда.

Откуда если выходят, то только вперед.

Как мы хватаемся за друзей. Не замечая как юношеская веселость, превратилась в озлобленный, скошенный взгляд. Товарища задавленного грехами. Что спустив собственную жизнь, норовит запутать всякую. Или домогаемся встреч с бывшей любовью. Вспоминая золотые деньки (и ночки) с хохотливой девицей, резвой как молодая коза. Не видя перед собой потасканную мужиками и заботами бабу. Заинтересованную лишь в том, чтобы продать (козье) молоко подороже. Да загулявшего зятя возвратить в дом.

Ошиваемся вокруг старых мест.

Высохших родничков, заросших тропинок. Лавочек и ремесленных мастерских, где в молодости трудились. Где нас уже давно не помнит никто. А кто помнит, лучше бы забыл поскорее. Что толку ловить тень вчерашнего дня, когда сегодняшний уже становится тенью. Вырастают дети. Молодые становятся старыми. Жизнь настойчиво тянет в будущее, показывая что прошлого уже нет. И цепляющегося за него, не будет тоже.

Но ведь это так холодно, жить настоящим.

Всегда один, всегда нужно осваиваться. Искать новые места, новые отношения, новых друзей. Втискиваясь розовой кожей, в неприветливый грубый мир. Да что ты понимаешь! Скажет мне иной кто-нибудь! Какие у тебя основания говорить так. Ты хоть когда, хоть кого-то вообще любил? Чтобы стряхнуть прошлое с души, как со стола крошки?

И я на это отвечу, - Да.

Были люди, примирявшие меня с жизнью. О ком-то я уже писал раньше, о других только собираюсь сейчас. И дается мне это нелегко, поверьте. Несклонный откровенничать с кем-бы то ни было, выдавать чувства признаниями и обесценивать слово: - Люблю. Я и так признался во многом, да и к прошлому обращаться не хочу. Во-первых там ничего (и никого) уже нет. Во вторых, ничего уже не исправить. В третьих, было очень уж тяжело.

Дальше, судите сами.

Тень вчерашнего дня

Когда убеждают, что виноват во всем ты. Ты будешь виноват, согласившись.

Северных перебежчиков, сунцы встречали едой и одеждою. А естественное милосердие к ближнему сочеталось с политикой государства. Цзинь.. здесь повествованию требуется чуть-чуть отступить. Цзинь (чжурчженьское царство) около сотни лет господствовало на северных землях. Но большинство китайцев его легитимность так и не приняли. В официальных бумагах Сун, титулы северных "императоров", "сыновей Неба" писали с подчеркнутым небрежением. Употребляя эпитеты "незаконные", "узурпаторы", "разбойники", "главари".

Преимущественно также думало и ханьское население.

На Юге поголовно, а на Севере в значительной степени. Даже там, в трижды покоренных, четырежды усмиренных землях, сыном Неба (настоящим!) всё-таки считали южного Императора. А своего властителя (главу Цзинь) принимали за досадное, но временное недоразумение. Попущение Неба за человеческие грехи. Ожидая, что Срединное государство неизбежно вернется к естественному порядку вещей. И воссоединение Поднебесной неминуемо.

Забавно, что и варвары думали так-же.

К цзиньским "императорам" кочевники не питали и доли почтительности. С которой издревле относились к китайским Династиям. Для монголов этот "император" был всего-то лишь Алтан-хан. Такой же разбойник как и они. Разве что более удачливый и другого рода. Он чжурчжень, они монголы (татары, найманы) всего-то разницы. Тот же скотовод по происхождению, урвавший наиболее лакомые куски. С таким не воспрещается ни за житейские блага драться. Ни за обиды давние мстить.

Всех деревянных ослов чжурчженьским (ослам) припомнили.

Более того, усилившие татары воспринимали Тангутское и Чжурчженьское Царства как естественную добычу. Как молодой ястреб стареющую сову, разучившуюся добывать пищу. Раньше Небо давало время им, теперь же наступило их время. Также как время найманов, кипчаков и других степных объединений. Которые можно (и нужно!) завоевать. Если тебе дали сил для этого. Падение Цзиньского Дома было для всех ожидаемым.

Не понимая этого, не поймешь ничего.

К сунцам, я привел сотню солдат. Воспитанные принудиловкой и нехваткой (как и все северяне) они соблазнились мечтой о безбедной жизни. Где можно наестся досыта. Вволю поспать в тепле, на хорошей кровати. Не надрывать животы на обязательных работах, задарма. В Южной Сун от государственных повинностей можно было легально (и недорого) откупиться. Солдаты не обольщались, что будут облечены в шелк. Но знали, что и как ободранным псам мыкаться не придется. Перебиваясь между оскорблениями и нищетой.

Ко всему в цзинськой армии царила жестокость.

Порядок поддерживался делегированием офицерских полномочий группкам подонков, заправлявших в частях. Собранные по племенному признаку или возрастному, а чаще натурой, допускавшей низости и насилия. Они избивали и измывались над сослуживцами, удерживая массу в постоянном, животном страхе. Чем поддерживался общий порядок. Чжурчжени правили страной завоеванной и никак иначе наладить управление не могли. Оставив человека в покое, они рисковали потерять власть.

И покой человеку лишь снился.

Все имеет свою цену.

И уже через 50 лет после завоевания Северного Китая, для больших наступательных задач армия Цзинь была непригодна. Но для сохранения власти эта цена казалась достаточной. Пока не появились монголы. При Цзунхао (1200 - 1210 гг.), в его армиях навели порядок. Солдат накормили, перестали издеваться и бить. Но затем все вернулось.

И навернулось всё.

Среди прочего и меня обвинили в измене, чтобы другие офицеры поджали хвост. Но вместо того, чтобы покорно идти в эту стылую живодерню. Я убежал в Сун, попросив там убежища. И встретили нас сунцы охотно. Как единоплеменников, натерпевшихся от чужеродной власти. Солдатня моя отъедалась, а я осматривался. Южане сильный, но расслабленный люд. И быстро стало понятно, что особо рассчитывать на них не стоит..

Перебежчиков принимали в прежнем чине.

И быстро продвигали по службе. Моя сотня изъявила желание остаться, и к тому мне еще добавили людей. В прежние времена нас (беглецов) вязали кровью, заставляя с прежними товарищами воевать. Но времена изменились. Цзинь корчилась, от "империи" отваливались куски. Не выдерживая ударов варваров, войска откатывались на Юг, за Хуанхэ. На оставленных землях как грибы возникали мимолетные царства с властелинами на один день.

Восточная Ляо.. Великое Чжэнь..

Отколовшиеся провинции с губернаторами-бунтовщиками. Чжурчжени грозили им карами. Монголы смотрели сквозь пальцы. Удерживать все завоеванные земли у них не было сил. Потому деятельность узурпаторов шла на пользу, помогая играть на противоречиях и поддержке. Они даже помогали таким повелителям отражать карательные экспедиции цзиньцев. Притом, что хватало земель, где вообще никаких повелителей не осталось.

И можете представить, что творилось там.

Не у всех самозванцев хватило бесстыдства назвать себя царями. Выводя из себя источник власти. Да это и бессмысленно в Поднебесной, где вопрос о законности сына Неба является главным. А из него вытекает законность правящих на местах лиц. И если позволения нет, нет и законности. Самозванцы поспешили изъявлять покорность Сунскому двору, ожидая ответного признания. Без которого их жизнь была недолга и немногого стоила.

Сунский Двор был в восторге.

Раздавая земли, которыми не владел. И должности, которые не требовали жалования. А в те места, где правителей не осталось вовсе, посылались охочие молодцы, чтобы там закрепиться. Урожденный Янь Ши, я отправился в Цзинань (южнее современного Пекина), где меня назначили заместителем губернатора. Перед тем настояв на женитьбе.

Чтобы остепенился, хоть чуточку.

Девица досталась мне добродетельная. С почтенными родителями и хорошим (а по северным меркам - огромным!) приданным. Словно бы созданная для семейной жизни. Жена не спрашивала меня о моих делах, и не навязывалась со своими. Знаете вот это всё..

Нужна ли я? Важна ли я? Княжна ли я?

Когда баба мается от себя весь день.

А вечером всю себя вываливает на твою голову. Пересказывая свой день, свои пеленки и всё подобное. Часто к мужчине в голову лезет дурь, а женщина часто и со своей дурью в мужскую голову лезет:

Мы интересны тебе вообще! Я должна теперь стирать и убираться!

Нет, я должен..

От всего подобного я был избавлен, к счастью. Для отвлечения (от себя) супруге хватало забот. Для болтовни хватало тетушек и подружек. С перерывом в год родились мальчик и девочка. И к тому времени (1220-й), было им соответственно четыре и три года. Было соответственно им..

Мое воинство разрослось до 5 тысяч, обеспечивая порядок в Цзинань. Куда входили Чжундэ, Таймин, Цичжоу, Сычжоу и еще нескольких округах. Где не осталось места для бродячих солдат и рыскающих разбойников. Кто не знает, у китайцев их (разбойника и солдата) обозначает один иероглиф. Китайцы вообще к (даже своему) воинству непочтительны. Это не народ-войско. Служба (армейская) у них, отродясь уважаемым занятием не была. И не будет. И сколько ни строй китайцам казарм, они их все превратят в базары.

Торговлю я поощрял повсеместно.

ГАН МУ:

В сие время повсюду производилось опустошение. Только в местах, управляемых Янь-Ши, было спокойно.

Почему народ со всех сторон устремился к нему.

Около 300 000 домов находилось под моею защитой.

Мы числились подданными Южного Императора, значимой помощи от которого не получали. Если не считать таковой пожелание доброго здравия и верной службы. Но со всех сторон поднимались грозы. Варварский Царь Чингисы увел войско на Запад, оставив вместо себя Мухали. Чжурчжени приходили в чувство, доведя войско до двухсот тысяч. Их карательные операции раз за разом проникали дальше, и прибавляли жестокости.

Повсюду сновали желтые (простонародные) предводители.

Красные рубахи, Черные знамена, прочий сброд. Их услугами охотно пользовались губернаторы-самозванцы, подданные Южного Императора и нет. Часть из них, почуяв возвращавшуюся к чжурчженям силу, беззастенчиво переметнулась назад. Их принимали с охотой, оставив расправы на потом. Наконец, монголы заявились в Цзинань с Востока. А 20-тысячный корпус Цзинь, с Юга пошел им навстречу. И что я мог сделать со своим 5-тысячным отрядом мужиков от сохи. Нарочного послать на Янцзы..

Сунский Двор пожелал:

Держаться!

Что я сделать и поспешил.

Приняв единственно спасительное решение.

Отправился к генералу-наместнику Мухали

И перевел все 300 тысяч семей в подданство (и под защиту) Монгольского Хана. Конечно же он не был сыном Неба, но на земле кое-что решить мог. Мухали победил чжурчженей. Положил 20 тысяч, следом разбил 200 (тысяч). Область спаслась, но в моё отсутствие случились досадные вещи. Плохо не то, что люди держатся за старые вещи, а что готовы для этого убивать молодых.

Генерал Ли Синь, временами (мой) командующий, временами (мой) заместитель. Палец о палец не ударил, чтобы отвести от людей беду. Устранившись от ответственности и рисков.

Зато во всеуслышание заявил, что он и его семейство:

Остается подданным Императора Сун

А в качестве доказательства, взял.. и моё семейство убил.

Обоих детей.. Супругу.. Не биться пошел. Ни увел войско. Ни поединка не предложил. По-мужски выяснить, один на один, как Лю Бэй и Люй Бу. Нет, не додумался. Женщину и детей додумался умертвить. Сколько же их таких, помойных крыс. Мелочных подлецов с замахом на благородство. Готовых с беззащитными расправляться, чтобы защищенному насолить.

Я застал генерала на месте.

Он много (и громко) говорил. Вопил про измену, верность. Долг, честь. Вину, что я сам виноват в их смерти. Хотя убил то.. он. Я не слушал. Дал время дотянуться до рукояти, выяснить всё как есть. Он и на это решиться не смог. Я махнул ладонью, после мечом и даже не стал марать об его голову ноги. Ничего кроме трусости, не заставит напасть на детей.

И ничего кроме презрения, она не заслуживает.

Я стал жить дальше. Запретил себе думать, пить, оборачиваться назад, погружаться в болото тоски и горя. Через год первый раз посетил могилы. Заплатил сторожу за последующий уход и ушел навсегда. Все там будем когда-то. Пока живой зачем убиваться. Скулить как пес, расчесывать раны как попрошайка. Живой - живи. Да и семья считалась наживным делом. В те времена жизнь относилась к людям жестче, а они проще относились к ней.

Через пять лет, я помог монголам разделаться с еще одним мятежником-генералом, захватившим Шуаньдун. Он чрезмерно усилился, вошел в подданство к суньцам, вторгся ко мне. Захватил матушку и сестрицу, вынудив присоединиться к нему под угрозой им. Я присоединился.. А его голова отсоединилась, потом. Он еще напоследок орал:

Я подданный великого царства Сун.

Справедливость не дозволяет мне служить другим.

Знал я уже об их справедливости всё. И ничего про неё не слушал.

Хотя, что это мы обо мне и обо мне всё. Я пылинка, песок. Современник огромных событий, когда великие Царства обращались в тлен. И величайшие мужи ничего не могли с этим сделать. Расскажу-ка я вам о злосчастном Дохолху-Черби, и том что с ним сделал, страшный Генерал Чен.

Старый конь

Имя говорит, кем нужно быть. Прозвище, кем являешься.

Имя Дохолху, буквально означает - заика. Но буква описывает не всё. И объясняет то же. Дохолху не заикался при произношении речи, он повторял слова. Почти каждое слово дважды. А завершающее дважды всегда.

Ну что ж. Ну что ж. Хорошо. Посмотрим. Посмотрим.

Завтра, приглашаю вас. Приглашаю вас.

Так это звучало со стороны.

Особенность не являлась нарушением речи. Больше свойством характера, разоблачавшим всегдашнюю неуверенность человека. Повторение слов было для него точкой опоры. Домиком, который он всегда носил с собой как улитка или черепаха. Скрываясь внутрь от смущения и трепетности, заливающих нутро при столкновении с внешним миром. Такая раковина есть преимущественно у всех. Каждый по своему защищается от неприятных ощущений. Или утверждает себя. Кто грубит, кто усмехается, кто насмехается, кто сквернословит.

Дохолху повторялся.

Это заметили, соответствующе прозвав. Всё-бы ничего, где найти безупречного человека, без недостатков. Монгольская Степь не высшее общество и не Академия Ханьлинь. Человека здесь с малых лет учат держаться в седле, а не на людях. И после не шлифуют до блеска, ежедневным упражнением в благовоспитанности. Все бы ничего, если бы не приставка - Черби. Означает это - искренний, чистосердечный. Опять же, если читать буквально.

На деле - Чингисы (Варварский Царь) называл так особо доверенных людей. И слово сделалось титулом - Управляющих. Наделенных широчайшими полномочия во всех землях, лежавших под копытами монгольских коней. Титул носили шестеро. Помимо Дохолху, его родной брат Оголе, а также Толун, Додай, Бучаран и Сюйкету.

Дохолху с Оголе принадлежали племени арулатов, откуда происходил Боорчу. Верный сподвижник и настоящий друг Царя Чингисы настолько, насколько можно дружить с царями. Боорчу мог, и этому братья обязаны возвышением.

Что тоже (бы) неплохо.

Но прозвище Дохолху значило - неуверенность.

А это единственный недостаток, который не может позволить себе командир. Выбор Дохолху-Черби командующим западной группировкой монгольских войск, оказался крайне неудачен. Его назначили как старого коня за предсказуемость и надежность. Не учитывая, какая полосатая кошка бродила в провинции Ганьсу. Бывшей границе Цзинь и Тангутского Царства.

На Военном Совете, зимой 1229-1230 гг., я своих соображений не скрывал.

Государь! Только принц Толуй и Субедэй-Багатур могут сразиться с Ваньян Чен-Хо-Шаном. Только вдвоем они могут попробовать его победить.

А победят, только если ему свяжут руки.

Великий Хан не был по природе беспечен.

Несмотря на пьянство, он (относительно) трезво смотрел на мир. Но пережитое перед Курултаем и его заставило обратиться назад. Смерть отца поставила беззащитным перед бурями и холодом жизни. Он увидел, что особо некому доверять. Что у всех свои сыновья и свои интересы. Никто не торопится защищать и одаривать. Не к кому бежать за помощью и советом. Два года будущего Императора Угедэй прошли в подвешенном состоянии. Просыпаясь утром он не знал, приобретет ли власть или лишится жизни.

Такое и самых сильных подламывает.

А Император Угедэй не был самым сильным, даже в своей семье. И хорошо понимал это. Приняв власть он поспешил возвращать всё как было. Пытаясь выстроить знакомый мир и спрятаться за отцовские тени. Перераспределил войска. Заменив сторонников молодого принца Толуя - старыми сподвижниками Чингисы. СубедэЙ отправился на край света (Уральско-Волжский рубеж Великой Булгарии).

Долоадай и несколько других туменов перешли к сыновьям Угедэя.

Делавшим первые боевые шаги под руководством старых, проверенных воспитателей. Сам Император проводил время, охотясь поблизости озера Орхон. Предпочитая держать при себе свои страхи. Принцы Толуй и Мункэ сопровождали царствующую особу. И для них это было скорее почетным заключением, чем значительной честью. Одни полководцы томились бездействием, других отослали подальше.

Но война-то никуда не ушла.

Оглядываясь, я убежден, что тогда нас спасли чжурчжени. С той же настойчивостью, пытавшиеся свернуться комком в привычном, давно несуществующем мире. Удержав существующее, которого нет. Цзиньский Двор спрятался между Хуанхэ и западными горами. Проход через них, запирался заставою Тунгуань с двухсоттысячным войском. А командовали всем генералы Ваньян Хэда и Ила Пуа. Чьи относительные успехи в обороне, дали основания вознести их имена до небес. Людям не надо много материала, чтобы сделать себе маленьких идолов. Цзиньцы хвастались:

Пока течет Хуанхэ и жив Хэда, бояться нам нечего

Глупое утверждение и замысел глупый.

Запирать 200 000 ртов в обороне, надеясь на одну-единственную крепость и двух (единственных!) мужиков. Оборона без встречных атак всегда провальна. Алебарды ломают самый крепкий доспех. Цзиньцам надо было беспрерывно атаковать, разменивая время и земли на монгольскую кровь. Выстилая поражениями путь к победе. Генерал Чен это понимал превосходно.

Этот был способен развернуть войну и историю.

Наверное оттого Цзиньский Двор и вцепился ему в рукава халата. Опасаясь за остатки недоразумения, какое у них считалось властью. Они удерживали узкую полосу земель между Хуанхэ и Сунами, рассчитывая склонить монголов на переговоры. В ожидании которых два главных генерала докладывали, а один способный им подчинялся. Число войск подчиненных Генералу Чену и задач, к которым его допускали, постоянно и неукоснительно ограничивалось.

И лишь когда поджимало, открывалась клетка.

С весны (1230-й год), монголы пополняли тумены.

За последние войны, тангутскую в особенности, те достаточно поредели. Монгольских кочевий не хватало для поддержания числа и из Большой Степи прибывали тюрки. Юные молодцы. Безусые большей частью, с пробивавшимся над верхней губой пушком. Они попадали в железные руки монгольских сотников. Непосредственно в подразделения татар их не вливали. Поножовщины в этом случае было не избежать, при всей строгости Ясы.

Такова Степь..

Главный удар предполагался на осень. Весною же и летом, тревожить западные границы Цзинь отправили смешанный корпус Дохолху-Чэрби. Несколько опытных монгольских отрядов подпирало тысячи новобранцев. В поставленную задачу входило разорение крепостного предполья провинции Ганьсу. Взятие укрепления Вэйчжоу, приближающего к заветной заставе Тунгуань. А по возможности выманивание цзиньцев на равнину. И расплату за унижение при Да-Чань-Юань, которую все хорошо помнили.

Понял. Понял. Хорошо. Постараемся. Постараемся.

Заверял Дохолху, отправившись в путь.

Угедэй провожал его с теплым чувством. Ощущая привычную, надежную старину. Что никогда не подведет и не оставит. С запахом дымка от костра и похлебки. Когда соратники отца собирались вместе, а их (детей) усаживали в круг. Где каждый норовил уделить внимание и угостить послаще. Выдохнув Великий Хан возвратился в шатер. Коротать досуг в ожидании добрых известий. Подготовив тяжелое золото, для награды гонца, заранее.

Дела не заладились сразу.

Дохолху петлял в ложбинах, тыкался в горы. Нарывался на укрепления, выстраиваемые годами. Где нельзя было оставаться и нельзя оставлять в тылу. К Вэйчжоу корпус подошел изрядно уставшим. Не одна сотня людей потерялась в дороге. И с первого взгляда было понятно, что продолжительная осада невозможна. Только штурм, и то с неопределенным успехом.

С Востока крепость снабжало несколько дорог. А с Западной стороны, откуда пришел Дохолху, они уже всё разорили. Потеряв десяток-другой из-за лучников, Черби скомандовал отступление. Неподалеку находилась долина Вэй-Хой-Фу. Суженная, пологая местность, подходящая для стоянки. Здесь он хотел поставить лагерь и наладить сообщение с гарнизонами в бывшей тангутской стране. Дождавшись осадных мастеров и провизии.

В долине Вэй-Хой-Фу, Дохолху-Чэрби уже ждали.

Солдаты! Солдаты!

Немногословный Генерал Чен, говорил кратко

Все мы умрем. А перед этим, убьем всех.

Рев глоток, вторивший Генералу, превратился в тигриный рык.

Они знали, он никогда не отбивается. Никогда не бьет. Всегда убивает. И только с этой целью за ним шли, глядя на поднятое высоко Золотое Знамя. Преследование, монголы заметили скоро. Отряды цзиньских разведчиков шли по пятам не скрываясь. Чернея на открытых холмах и среди лесистых возвышенностей. Дозорные не упускали войска Дохолху из виду, и не давали им оторваться. Китайцы не ввязывались в перестрелки, понимая что лучников равных монгольским среди них нет.

Но когда оседланный холм был высок.

Люди находившиеся внизу не могли добить до вершины. Но сами становились превосходной целью. И цзиньские стрелы разили болезненно. Сперва всё казалось недоразумением, досадой. Взятие (невзятие) Вэйчжоу занимало Дохолху больше, чем сохранение войск. Заставляя на ходу придумывать оправдание, с которым отошлет вестового в Ставку. Долина меж тем сужалась. Чем дальше на Запад, тем более прижимая отряды.

Выбора не было, приходилось идти.

Лагерь требовалось разбить ближе к передовым гарнизонам. На бывшей границе. Получая бесперебойное снабжение войск. Трудности с едой уже сказывались. Тюрки, непривычные к длительным голодовкам и большим нагрузкам, на глазах сбрасывали вес. Дневного перехода хватало, чтобы цветущий юноша сделался недужным бродягой с запавшими впадинами щек. Слабовольные жевали ячмень, траву.

Но это их не спасало.

Первые мертвецы от усталости и нехватки, заставляли прибавить ход. Долина делалась еще уже, а холмы становились черней от китайцев. Они не прятались и в сторону монголов полетели насмешки:

Рашид ад Дин:

Мы здесь стоим, приходите – сразимся

Огрызаться и оставалось.

Лучники пускали стрелы в пустоту и знакомились с новым чувством - бессилия. Какое в последние лет двадцать, так хорошо успели усвоить, все противники монгольских войск. Сотники подавали встревоженные доклады. Цзиньцы наглели. Налетали с копьями сомкнутым строем, в полном порядке отходили назад. Устраивали стычки на пологих спусках. Сбрасывали бревна и камни с крутых обрывов. Больше других страдали отряды из новобранцев. Часто отваги им было не занимать, но действовали они бестолково.

Где им навязывали стычки - дрались. Где надо было навязать - отступали.

Не останавливаться! Дальше! Вперед! Вперед!

Гортанно рыкали монгольские командиры.

Видя, что положение становится угрожающим. Китайцы были уже на всех возвышенностях узкой долины. Выход из которой преграждал ручей. По весне он разлился, превратившись в небольшое болотце. Способное поглотить всех. Прикинув, что к чему, сметливый тысячник кинулся к Дохолху.

Тот кивнул, соглашаясь что-то гортанно рявкнув.

Да! Да! Давайте! Давайте! Быстрей! Быстрей!

Наскоро отобрав несколько сотен

Вы! Вы! Вы! Вы! За мной!

Тысячник бросился к ручью.

Приказывая рубить все деревья поблизости и мостить проходы. Меж тем в задних рядах уже всё смешалось. Китайцы стройно спускались вниз. Теснили копьями, рубили алебардами, кололи коней. Несколько сотен кипчаков и все плетущиеся позади телеги оказались отрезаны. Окруженных немедленно и слаженно перебили. А телеги зажгли вслед отступающим. Добавив паники и сумятицы в их ряды. Несколько испытанных командиров-монгол, бросились спасать положение. Застав перепуганных лошадей и людей сбитых в кучу.

Не знавших стоять или бежать. Убиваемых со спины и сбоку.

Стоять! Стоять!

Заорал худощавый монгол.

Со свернутыми в жгуты лицевыми мышцами. Помнивший разгром Джалаль ад Дина на реке Инд. Прикрыв глаза он подал знак товарищу. Показывая, что останется здесь. Тот кивнул и погнал своих людей дальше. А худощавый на глазах ошеломленных тюрок, первым делом зарубил несколько их паникующих соплеменников. А остальных собрал в кучу и бросил в бой, выторговывая отступающим спасительную передышку.

Вскоре, худощавую голову на копье, поднесли Генералу Чену.

Он коротко кивнул: - Дальше!

Дальше, монгольские войска загнали в болото.

Половину перебили, половину (из половины) взяли в плен. Спасся Дохолху, приближенные офицеры и несколько тысяч опытных, стойких людей. И нестойких, кому хватило ума подражать им. Продравшись по мосткам и вырвавшись из болота. Спустя месяц, оборванные, в грязи, они возвратились в монгольский лагерь. И золото, приготовленное для гонца, Угедэй бросил какой-то танцовщице. Или рабу.. Сам толком не помнил.

ЮАНЬ ШИ:

Дохол-ху сразился с цзиньскими войсками и был полностью разбит. Было приказано Субэтаю помочь ему.

Генерал Чен вознес Золотое Знамя

И поднявшись в стременах, прошествовал по долине. Это была вторая победа Цзинь над монголами. Дух чжурчженей вернулся! Генерала приветствовали ревом. И кто-то даже заметил улыбку, больше похожую на тигриный оскал. Распалялись кровавые страсти. Одурманенная зельем и вином солдатня начала измываться над пленными. Он не замечал расправ. Плевать он хотел на всё это. В этой войне, давно никто никого не щадил. В этой войне доброте никогда места не было. Ничему места не было, кроме смерти.

За победу наградили других.

Ваньян Хэда и Ила Пуа получили яшмовые пояса, наследственные чины - маукэ. И на это тоже махнул рукой Генерал Чен. Равнодушный ко всему как наевшийся до отвалу тигр. Главное пиршество которого ждало впереди.

Великий Хан вошел в шатер незаметно. Предпочитая не выделяться на Военном Совете. Некий кидань в белом шелке расставлял камушки на карте. За чем неотрывно следили принц Толуй и Субедэй-Багатур спешно вызванный в Ставку. Это была новая война, старым людям в ней не было места. И самые длинные руки не ухватят то, что прошло.

И самые быстрые ноги, не вернутся в то, чего нет.

P.S. В той войне, я немного участвовал. И (с вашего позволения) немного про неё расскажу.

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u