1225-1226 гг. Султан Джалаль ад Дин покидает Индию, не имея возможности удержаться. Конница уходит по проторенному пути, повторяя и маршрут Александра Великого, и его беды. А в чудесно спасшемуся Наследнику дают понять, что у нищих слуг нет.

И нигде им не рады.

Продолжение. Предыдущая часть (и рожки да ножки) гремят ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Жизнь несправедлива, но возможности - Бог даёт.

Иногда, сыновья крепче. Так бывает. Что дети сохраняют себя в обстоятельствах, ставших для родителя роковыми. Жизнь превратна и часто ставит всё с ног на голову. Рождая ситуации визелевской "Ночи", когда отважный сын отстаивает сломленного отца, превращаясь в опекающую фигуру. Подобных случаев много и причина у них не одна. Намеренный вызов испытаниям и среде, раздавившим родителя. Презрение к погубившим его недостаткам. Целенаправленное развитие противоположных свойств у себя. Просто иной склад ума и духа. Материнское влияние в конце-концов.

Кто не забыл, в рождении человека участвуют двое.

И качества материнской линии, ой как часто уравновешивают характер отцов. И наоборот. Яблоко от яблони катится далеко и дочь блудницы, не всегда проститутка. А у сыновей уголовника, не всегда УТРО на ладони, с зеленым солнцем и такой же судьбой. В самых низких мирах. В самых отчаянных средах. Среди отхожих ям и навозных куч. Вызревают истинные алмазы. А огранка жизни превращает их адаманты, слепящие мир и светящие миру. Дочь многодетных нищих получает высшее образование и вытаскивает семью с социального дна. Сын алкоголика выбирает абсолютную трезвость, превращаясь в главу (и достояние) рода. Где не улыбаются прибауткам про пивко, и не повторяют слюнявые трюизмы бесконечных "Особенностей" и "Ироний". Не вызывающих в этих людях ничего, кроме брезгливости.

Изучение родов открывает метаморфозы, оставляющие с удивлением о неисповедимости Господних путей.

Именно так, в семье хорезмшахов и получилось. Первенец Султана Мухаммеда - Джалаль ад Дин, неизменно проявлял качества, которых так не хватило отцу. Несгибаемость, находчивость, стойкость. Нечувствительность к житейским ударам, неутомимость в укрощении судьбы. Злодейка билась как дикая лошадь, дыбилась, кусалась, брыкалась. Норовила скинуть с седла и садануть копытом. А он истинный тюркский джигит, валился оземь, чтобы тут же хватать за гриву.

По иронии, Джалаль ад Дин и был тем (копией того), кем отец пытался казаться. Александром Великим, с кем так нелепо сравнивал себя несчастный отец. Словно подслушав чаяния последнего, насмешница-судьба воплотила их в сыне. Передав тому полноту свойств македонского воителя, включая достоинства и пороки. Военный талант, предприимчивость, увлекающаяся (увлекающая) натура. Готовность гнать коня, пока деньги не кончатся, туда где деньги есть. Личная храбрость. Порывы великодушия. Щедрость без остатка. Благородство. Вручение себя - своим людям. Ни Александр, ни Джалаль, за чужие спины не прятались. И не шуровали по норам как старая, подлая крыса.

Выкупая свой почет, чужой кровью.

Как же (всего!) этого не хватило прежнему Хорезмшаху. Который сломался как-то удивительно быстро. Не услышав толком монгольских копыт. Стал беглецом, дауншифтером, внутренним эмигрантом с огромной страной и четырьмястами тысячами войска. Пусть и не так радужно было всё, как учит нас после знание. И на что рассчитывать с рыхлой державой и своевольными эмирами против военной машины монгол, скроенной по академическим меркам киданей.

Но возглавь это всё.. Джалаль ад Дин?

У которого никогда (и близко) не было подобных ресурсов, и он так близко (и почти) побеждал. Молодой Султан даже воевал там, где Александр Великий. Теми же дорогами уходил. И даже коня берег под стать Буцефалу, всюду водя за собой ахалтекинца, перенесшего его через Инд. Также он был своенравен. Временами впадал в крайний гнев. Чернел от злобы. Проявлял исключительную жестокость к друзьям и врагам.

Дипломатией не владел от слова вовсе.

Не видел разницы между своим и чужим. И чужие желания путал со своими. Как и.. чужих жен. Накатывающую тоску топил в вине и разврате. О чем можно было бы умолчать, но..

Если уж говоришь о чём-то. Говори о нём всё.

На плечах гигантов

Учишься - молчи. Молчишь - учишься.

Из Индии, Джалаль ад Дин не собирался (не хотел) уходить окончательно. Слишком уж лакомым оказался кусок, слишком уж Султан его распробовал. Краткий период пребывания в стране раджей и эмиров, не помешал осваиваться по-хозяйски. Хорезмшах осаждал крепости и брал отступное, взимал подати и чинил правосудие. Дошло до чеканки монет, серебряных и медных, с собой на аверсе. Реверс уступив Халифу (Ан-Насиру) от имени которого действовали все мусульманские государи.

К слову, отдельные монеты Султана индийского периода сохранились, и находятся в коллекции нумизматики В. М. Массона.

В кои-то веки, Наследник великих держав подержал деньги, а его войска начали отъедаться. И тем не менее.. В Северной Индии против Джалаль ад Дина сговорилось всё, индуистские и мусульманские властители пришли к согласию.

АН НАСАВИ:

Ильтутмыш, Кубача и прочие владетели Индии. Все ее малики (князья-мусульмане), такакира (раджи) договорились между собой низложить его. Оттеснить его. И травить его, как ящерицу

Кто осудит этих людей..

Чем богаче страна, тем меньше в ней нищему рады. Никому не хотелось подвигаться, освобождая пространство царственному голодранцу. Не без происков мусульманских правителей восстала Учча, где Джалаль ад Дин хотел удержаться. Два дня Султан утихомиривал буйствующих. Взывал. Увещевал. Тщетно.. Горожане видели в нём выскочку-чужака, нагло усевшегося не на своё место. Сколько бы он ни говорил. Как бы не раскрашивал будущее.

Ответом было одно:

Пошел вон. Убирайся.

Что Джалаль ад Дин и сделал.

Напоследок основательно город разграбив, и предав огню. Не хотели как лучше, получите как заслужили, решил Султан. Личная деволюция в тот период уже состоялась. Добродушный, спокойный юноша, от которого и прислуга бранного слова не слышала - умер. Мертвец, что был на его месте - загрубел, зачерствел, закапризничал, наслаждался мучениями и воплями пленных. Вдобавок и к женскому полу оказался не воздержан до крайности. Делил ложе налево и направо, что неизменно пагубно действует на мужчин.

Сколько в этом вопросе бравады. Как хвастлива приторная и притворная маскулинность. Мачизм и самцовость выставляемые всем напоказ как проявление мужественности. Коей не являются вовсе. Поскольку мужественность означает цельность нерасщепленной натуры. Которую (цельность) дают (в равной степени) лишь воздержная жизнь и чистота брачного ложа. Тогда как плотские распутства вносят распад.

И.. заживо разлагают.

Какое уж великодушие, у блудников..

Уччу сожгли и пошли на юг, к устью Инда. В мусульманские владения, Султан преимущественно не совался, а несколько индуистских крепостей взял. Пали Садусар, Дамрила и Девал. Прекрасный порт в устье великой реки (Инд) недалеко от современного пакистанского Карачи. Здесь Джалаль ад Дин последний раз засучил рукава. Построил мечеть на месте разрушенного индуистского храма, отправил военную экспедицию в Гуджарат.

И собрал военный совет. Рассуждая, что делать дальше.

Часть эмиров стояла, чтобы остаться. В пользу последнего высказывался Джахан-Пахлаван (Узбек Тайи). Виднейший полководец Джалаль ад Дина, соратник его отца. Он был убежден (и убеждал), что местные владыки слабы. Они (люди Султана) сумеют удержать устье Инда, и не пустят в страну татар. Другие покачивали головами. Войско мало (10-15 тысяч). С востока и севера накатывают отряды Кубачи и Ильтутмыша. С Запада можно в любое время ожидать монголов и присягнувших им шансабанидов-маликов. Таджикской династии Старого Гура, избавленной от тюркской пяты Чингисханом.

Эти мерещились со дня на день. Хотя и зря..

Но так уж повелось, что от того, кому причинил зло, его ожидаешь. Кольцо сжималось. Нужен был простор и кочевья, откуда Султан мог пополнять войска. Не из индусов же воинов делать. Нужны тюрки! Карлуки! Туркмены! Кипчаки! То и другое (простор и кочевья) имелось в Персидском Ираке. До него нужно было дойти, но другого ничего не оставалось. Взвесив доводы, Султан промолчал. Но Хасс-Хан командующий корпуса, отправленный на завоевание Гуджарата, получил приказ привести побольше верблюдов.

Все поняли всё.

На хозяйстве в Индии оставили двух эмиров. Упомянутый Джахан-Пахлаван должен был удерживать собственно индийские земли, к востоку от Инда. За западные клочки отвечал Хасан - вождь карлуков. Для большего звучания, Султан наделил последнего титулом - Вафа-Малик. Назначив номинальным наместником наследственного Газни, захваченного татарами давно. Расставание прошло в пирах и беседах. Впереди был тяжелый путь. И отправляясь с уходящими, скажем об оставшихся несколько слов.

Чтобы больше к ним не возвращаться.

Скоро, очень скоро, оба эмира ощутили ярость мусульманских повелителей Индии. Ильтутмыш двинул огромные войска с боевыми слонами. Чей рёв заставлял колени дрожать, а глаза плакать. Делийскому Султанату подчинились все люди Джалаль ад Дина. Кроме Джахан-Пахлавана, что отправился в Персидский Ирак по стопам своего господина. Пройдя скорбный, жестокий путь. Которым Султан прошел раньше, по путям других.

Пройдены все дороги, по которым мы ходили, и которые нам предстоят.

Путь в (Персидский) Ирак лежал через Мекранскую пустошь. Длинную полосу солончаковых полупустынь, омываемых водами Индийского океана. В своё время, Александр Великий уходил отсюда на Запад. Уводя в новые столицы, Сузы и Вавилон, взбунтовавшиеся войска македонцев и греков. Для которых тепло родимых жилищ оказалось заманчивее завоевания Ойкумены.

Не сумев переломить настроений, Александр повернул перед самым Гангом и повел людей по домам безотрадной пустыней. Именно здесь в Гедросии (Мекран) произошел эпизод со шлемом. Обнаружив какую-то лужу, воины зачерпнули воды и преподнесли её Александру.

Много для одного, а для всех мало.

Заявил Воитель.

И перевернул шлем. Выплеснув драгоценную влагу на глазах воинства, изнуренного жаждой и жарой. Это придало сил, стиснуть зубы и двигаться. Притом что переход относится к явным неудачам. В пустыне осталась значительная часть македонских (в широком смысле) солдат. Иные летописцы говорят даже о трех четвертях. И хотя это явно преувеличено.

Костей было много.

Спустя полтора десятка (веков) Джалаль ад Дин оказался в положении едва-ли лучшем. В отличие от Великого Искандера, Султан не имел роскоши загодя составлять маршрут. И слишком торопился, опасаясь ударов во фланг и с тыла. Путешествие пришлось как раз на Самум - сезон знойных ветров, вырывающихся из адского жерла аравийских пустынь. Которые одновременно губили войско и защищали его от нападения.

Какой глупец сунется туда где..

Горячие потоки накрывают внезапно. Обжигают путнику ноздри и рот. Пыль и песок забивают дыхание, закрывает солнце. Накатывающая слабость размягчает мысли и мышцы. Хочется лечь. И не вставать далее.

Нужно было идти, но не каждый человек обнаруживал волю для этого. А животные обнаруживали и того меньше. Коню не объяснишь почему он должен шагать, и что еще может. Сколько прекрасных туркменских скакунов осталось в пустыне.. Только верблюды и мулы держались наравне с человеком. А то и лучше его. Воины тоже падали. Один за другим ложились на песок, садились на камни, вставали отдохнуть ненадолго. Навсегда.

Всё было по-взрослому.

Никто никого не уговаривал, за собой не тянул. Человека не спасти, если сам не желает. А если желает умереть, другого утащить стремится. Побудь со мной рядом, брат, поговори, посиди, выпей.

Так уж устроено всё. Хочешь жить, иди дальше.

Живые не оборачивались назад, не хоронили мертвых. Не было времени и сил, отнимать работу у жары и стервятников.

Выручили скорость, верблюды и старая тропа караванщиков.

Надолго не останавливались, Джалаль ад Дин торопил спутников. Шли ближе к побережью, где Мекран особенно сух и безлюден. Забираться севернее было небезопасно. Недруги поджидали уже в Белуджистане, где кровно ненавидели любую султанскую власть. Не говоря о кишащих исмаилитами, заболоченных долинах Гильменда, в провинции Систан. Любой щенок там почитал за счастье с кинжалом броситься. Лишь бы прослыть за фидая.

И так же сдохнуть.

Нет, шли в Керман. Старую провинцию, завоеванную отцом почти перед началом (конца). Где правил старый, проверенный друг-враг, какой не откажет.

По пути кое-где попадались селения, которые люди Джалаль ад Дина безжалостно выскребали, отнимая у поселенцев последнюю снедь. Такими их увидели у ворот Кермана. Истощавшими, красноглазыми, злыми. Но не имеющими силы причинить зло, по причине исключительной слабости.

Четыре тысячи прорвались через беды. Не все передвигались на конях. Часть на ослах, кто-то на коровах..

Мы хотим есть!

Читалось в глазах.

А что у вас есть, чтобы хотеть это?

Смеялось в ответных.

Длинношерстные псы

Сколько бы зла человек не сделал чужим детям, свои унаследуют больше.

Человеческие прихоти сиюминутны, в этом беда. Распаленный похотью, припертый нуждой, человек тянется к чужому. Никакие увещания о последствиях, отклика в душе не найдут. О чем речь, если наказание не происходит немедленно. Чужая жена, муж, земля, дом, деньги. Свои деньги, полученные за соучастие в грабежах и убийствах. Под рукой, здесь и сейчас, это.

Греет сердце right now!

А увещевания эти - Бумеранг! Бог накажет! Бох! Бох! - это для дурачков со слабыми подколенниками. Боятся взять - Бога поминают. Бабушкам оставь поповские сказки. И с Богом перетрём (если надо), договоримся. Да и накажет, когда еще.. А машинка вот она беленькая, (красненькая!), светится на солнышке, переливается, мир отражает. Полный привод! И деточки накормлены, обуты. Всё ж ради них родненьких, ох.. Пойду покатаюсь!

Покатайся! Покатайся милок, пока..

А мы тебе сказочку расскажем, еще одну, на дорожку. Про деточек. И про батюшку, который наследство деточкам накопил. Так что полными ложками кушали, и до конца проглотить не смогли. Слушай милок, слушай.

Был между Гератом и Нишапуром - городок Заузан, прозванный людьми - Малой Басрой. Столько ученых и писателей здесь рождалось. Однажды у одной из кормилиц родился мальчик, названный Муайид. Смышленый не по годам, он обычных игр и шалостей сторонился. Предпочитая крутиться при взрослых, разные поручения исполнять. Расторопность уже в юном возрасте довела Муайида до царских дворцов. И Эмир Нусрат ад Дин отправляя посланника к Мухаммеду Хорезмшаху, не нашел человека достойнее. А нужен был ловкий. К стопам Хорезма, земли падали одна за другой.

И казалось недалек час, когда он овладеет Вселенной.

Так Муайид оказался в Гургандже. Где немедленно заплел сеть, намереваясь погубить и льва, и оленя. Султану он доверился, поведав (в страхе!), что господин его Нусрат тайный исмаилит (ассасин) и сносится со Старцем. А Эмиру возвратившись шепнул, что Султан подозревает того в связях с еретиками. Перепуганный Нусрат убежал, подав повод Хорезмшаху забрать область себе, поставив пройдоху Муайида в неё визирем.

На чем счастливый негодник не успокоился.

Снесся с прежним господином (Нусратом) и заверил, будто дела с Хорезмшахом улажены. Чудовищная ошибка исправлена. Органы в невиновности разобрались. Можно возвращаться, вместе строить светлое будущее. Страна то у нас одна, а остальное.. второстепенно. Когда Нусрат ад Дин вернулся, Муайид его ослепил, и в Заузане ничто уже не угрожало подлецу и его власти. Временщик отчаянно собирал тюки (с драгоценностями) и прилежно отсылал на джейхунские берега оговоренную долю. И больше.

Но, жадности всегда мало, и всего мало.

Глаз Муайида коснулся Кермана. Области, где правили потомки огузов, которые в свою очередь свергли потомков Сельджуков. Которые в свою очередь.. Путь чужого добра, мой хороший (коробка-то, робот поди?). Хорезмшаху, Муайид отписал, - негоже цветущей области жить в прозябании. Пора в крепкие руки брать, да и делать народ счастливым. Для этого ему (Муайиду) нужен княжеский титул Хорезма и его хорасанские гарнизоны. Ну и еще кое-что, по мелочи. Так Муайид стал ал Мульком.

А Керманского Эмира Изад ад Дина вышибли хорезмийские удальцы.

ДЖУВЕЙНИ:

А в следующем, 1211 году, в его (Хорезмшаха) руки перешел Керман.

Временно исполняющим обязанности правителя назначили.. Муайида.

Но и старый мелькал. Изад ад Дина вызвали в Хорезм, обласкали, пообещали возвратить всё. Оставить правителем на правах вассалитета. Обрадованный, Эмир летел домой, не касаясь земли копытами. И по пути, его убили случайные люди. Старая ссора или вроде того.. Так, Муайид ал Мульк получил Керман на правах наследственного владения. Копил и копил, грабил и грабил.

А потом внезапно скончался. Своей (серьезно своей) смертью, по естественным причинам отправившись в путь всей земли. Область и богатства забрали в государственную казну. Керман, Хорезмшах передал своему сыну Гийасу. Сыну неукротимой, кипчакской львицы Баклавы. Королевы барсов!

Прибытие сокровищ Муайида (одного золота семьдесят вьюков!) совпало с бегством Султана Мухаммеда. Когда не решившись отстаивать джейхунские переправы. Он бросил Келиф и Анхунд, и ушел восвояси. Отступление происходило спешно. И чтобы богатства не достались проклятым (монголам!). воины топили их в реке. Куда не распакованные тюки Муайида летели с поклажей самого Хорезмшаха. В очередной раз увещевая смертных

Не бери чужого, потеряешь своё.

А то всё, поповские сказки..

А ведь это еще не сказка даже. Так, присказка к ней. Сказка дальше будет.

Был в свите Хорезмшаха удивительный человек - Барак. Из кара-китаев.

Собственно, звали его по-другому. Как? Не знает никто. Человек без из ниоткуда. Не то кара-китай, не то тюрок. С труднопроизносимым прозвищем, каковым кипчаки прозывают длинношерстную собаку. Оно было созвучно имени Барак (благословенный). Так его при дворе и назвали.

Оказался здесь Барак по случаю. То ли посол умирающего Западного Ляо, то ли лазутчик его восточных родственников. В Хорезм он попал задолго до вторжения Чингисхана, в 1208 году. Когда золотые знамена Империи Цзинь еще реяли на китайских стенах. Откровенно говоря, Хорезмшах Мухаммед присвоил этого дипломата. Просто решил, и оставил себе человека. Как присваивал земли, сокровища, диких зверей.

Это показался забавным достаточно, чтобы пополнить собрание дворца.

Как и положено псу, Барак принял судьбу безропотно. Служа новому место верой и правдой. За это был пожалован титулом - Хаджиб (Правитель, Служивый), которому соответствовал полностью. Дела (Службы) бросали Барака от поприща к поприщу, от среды к среде. Везде он выказывал себя ровно. Равноудаленный от неприятия и пристрастия. Созданный получать приказы, и исполнять их. Чем заслужил расположение хозяев-господ.

Когда монгольский вихрь поднялся над миром. Барак-Хаджиб осел в свите молодого султана Гияс ад Дина. После смерти отца и его державы, тот вступил во владение её западной частью. Испытывая недостаток надежных людей (а таких всегда не хватает!), Царевич отправил Барака наместником в Керман. Уверенный, что уж там-то.. не будет смуты. Ох эта доверчивость, воровка доброты. Ох эта мечтательность, постыдная лгунья.

До этого, Барак-Хаджиб исполнял приказы. Теперь начал отдавать их. И ощутив власть на вкус, обнажил руки. И не все сразу заметили тысяч десять всадников, преданных лично ему. В Кермане не всё было спокойно. Главный город (Джувашир) восстал, его осадили. Сдавать крепость китайской собаке никто не хотел. Тетива осады натянула стрелу штурма. Всё было готово к прыжку.

И тут из Индии явился Джалаль ад Дин.

Старый Барак пытливо оглядел усталых. Изможденных людей, оставивших пустыне друзей и силы. Прикинув, что Султан со своими людьми, может сделать ему и его людям. Ничего. Служивый предложил тому руку своей дочери. Джалаль ад Дин согласился. Что для него стало четвертой или пятой.. (за последний год) свадьбой. И чего только не сделаешь ради еды.

На торжества пригласили всех, и осажденных. Те не стали отказывать истинному (природному) Господину. Приглашение приняли, заодно крепость сдав. Мир и согласие воцарились на земле Кермана. По завершении брачных пиров, Султан устроил большую охоту. Призвав Барака-Хаджиба на почетное место рядом с собой, как положено царскому тестю.

Старый кидань отказался, сославшись на ревматизм.

А когда гонец раздосадованного Султана возвратился с настойчивым пожеланием, всё-таки найти в себе силы. Барак-Хаджиб силы в себе нашел.

АН-НАСАВИ:

Барак отвечал, что не смог сопровождать султана и был вынужден остаться дома по причине своего ревматизма. Поэтому султану лучше всего, как можно скорее отправиться в Ирак. Поскольку Джувашир неподходящее место для его проживания, а также для размещения его слуг и свиты.

А чтобы сомнений (в силах) не оставалось, добавил следующее

В этой провинции должен находиться наместник, отвечающий перед султаном. И нет никого более подходящего для этой должности, чем он - Барак. Который поседел на службе султану.

Прибавляя к былым заслугам, последующие.

Более того.. он (Барак) завоевал это королевство своим собственным мечом. И приобрел его благодаря собственной доблести.

С этими словами, Барак-Хаджиб отправил гонца восвояси.

А крепостные ворота наглухо затворил, предлагая Джалаль ад Дину убить остатки воинства в бессмысленных штурмах. Так.. сыновья Хорезмшаха Мухаммеда стали выполнять грязную работу для его слуг. На военном совете, одни предлагали разделаться с наглецом. Другие остерегали, что расправа в первом же городе, расположения не добавит.

Да и.. на это не было сил.

Барак-Хаджиб оказался сильнее. И это тоже предостережение думающим, что его преступления (и его диадохи) будут служить его детям, а не жрать их. И нее откроют дверь кому похуже. Барак-Хаджиб убьет Гийас ад Дина (и его мать), о чём дальше. И так с каждым преступлением. Сколько же невзгод входит грехами отцов, каких чудовищ они порождают. Неизлечимые болезни, слабохарактерность, неурядицы в жизни, семейное неблагополучие, нищета. Умственные расстройства, поврежденная психика. Плен. Тлен.

Разбойничьи сокровища в подоле у потаскухи. Дворянская усадьба, заложенная ростовщику. Графское наследство, проигранное в Баден-Бадене. Сын ОПГ-шника, гнущийся в наркотической ломке. Правнучка ОГПУ-шника грызущая панельную батарею в доме для душевнобольных. И прочие поповские сказки. Дослушал молодец? Молодец.. Заправь бак кровушкой, еще покатайся.

Резину поменять не забудь.

Winter is coming

Как крыса воплощает всё омерзительное в характере. Так и среди последствий греха есть - Королева. Вавилонская Блудница страстей. Её Величество - дурная наклонность. Мать пороков и их порождение.

В жизни Джалаль ад Дина это описывается так. После пустынного перехода и керманских мытарств, молодой Султан все же направил стопы в Персидский Ирак, к благословенным вратам Исфахана. По пути у него состоялось знакомство, перевернувшее всю жизнь. И показавшее (тем, кто умеет видеть) что в жизни его, уже ничего не будет хорошего.

ДЖУВЕЙНИ:

Во время отъезда султана прибыл, и был доставлен к нему, бежавший из Исфахана раб по имени Килидж (Кылыч). Он был тюрком, чье лицо отражало солнце. Но в нежном румянце шеи были заметны и отблески пламени.

Султан наградил Килиджа, и принял его к себе на службу.

И можно только догадываться.

Сколько (и каких!) эмиров, не пожелало обнажать мечи, чтобы воевать за это.. Таковы пути погибели, дороги греха. Одна ведет на другую. Одна другой ниже, хуже, гаже. И не так-то легко сойти с пути, проложенному родителем. И не сойти (с него) человеку, без Бога.

А каким ведь был! Направь способности на благие дела, соловьи бы зимой запели. Разменялся на что? На кусок тухлой говядины? На ведро с болтами?

Ради детей.. Жаль не будет тебя, когда будет что спросить детям. Самое страшное не то что к ним приходят крысы, а что их мы пускаем к ним. И об этом тоже писали поэты.

Но своих поэтов мы не читаем. Мы своих поэтов расстреливаем.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1225 год. Восточный Ирак, Исфахан. Персидские провинции бывшего Хорезма выдыхают. Монгольская угроза ушла. Мелкие набеги не в счет, к ним привыкли. Города настырно возвращаются к прошлому.

Не желая принимать, где оно завершилось.

Продолжение. Предыдущая часть (и Золотая Империя Цзинь) дымятся ЗДЕСЬ.

Музыка на дорожку

Кем нужно стать, чтобы видеть Бога? Чем нужно быть, чтобы Его не увидеть..

Есть люди, их большинство, принимающие мир данностью. Не замечая устроения, они походя пользуются его дарами, и так же на ходу выражают неудовольствие. Утомление обыденностью, делает их падкими на чудеса. Люди носятся за необычным, считая таковым фокусы базарного ловкача, заклинателя змей, или прощелыгу-факира. Их проделки восхищают разинь. Но.. насколько же (более!) чудесен огонь, змей с его природой (и ядом..) и человеческий ум, приспособивший их к повседневности.

И как же велик Бог, всего Создатель.

Иной человек (зрячий слепец) такие бывают, отрицает Творца. Живет на земле, растет под солнцем, дышит воздухом. Ест, пьет, устает, отдыхает. Наслаждается бытием творения, пользуется им ежечасно. Видя всё вокруг, во всём этом живя, живя всем этим. Пренебрегает Тем, Кто ему эту жизнь подал. Связанную единством замысла в разнообразии. Где всё служит всему и всё дополняет.

Всё устроилось само

Отмахнется человек, хлебнув из чашки.

Само, само. И вода, и в воде потребность, и принимающий рот, и рука подносящая. И чаша, и её образ, и действия его воплотившие. А уж если само, так бы и хлебал из рек, лакал из лужи. Чего себя утруждать то.. И это один пример, чье множество немыслимо бесконечно. Почему реки текут в моря, а не вытекают из оных, превращая долины в солончаки. Солнце светит умеренно, позволяя растениям подниматься. Лапки у птиц достаточны, чтобы выдержать тело. Ночь сменяет день, и вся дышащая тварь получает отдых. И у каждой свой путь на земле, на воде и в небе. И только человек мудрствует всуе.

Осенний Исфахан, проявлял творение особенно ясно.

Спал летний зной. Солнце еще жгло, но в тени бодрила прохлада бодрила. Урожай забил базары до края. Попрошайки равнодушно смотрели на хлеб. Мыши и те, есть не хотели. Торговцы под конец дня, раздавали виноград даром. Всё равно пропадет. Пусть хоть неимущий полакомится.

Да и.. свой грех простится.

Два года прошло как жестокий (и проклятый!) владыка татар оставил истерзанные земли ислама. А за ним удалились его рыскающие псы. Страны западнее реки Джейхун (Амударья) приходили в себя. Люди старались не смотреть в прошлое, чтобы в будущем его не увидеть.

Возвращались старые добрые времена.

Даже привычные свары правителей и страх перед еретиками (исмаилитами-ассасинами) казались родным и близким. Как бабушкина сказка. И с невзгодами люди сживаются и по тирану скучают, если он свой. Всё проходит. Все пройдёт, дыши только глубже.

Вдох-выдох.

Безвестный созерцатель погрузился в себя, не сразу приметив оживления разбудившего рынок. Сонную полудрему полуденных рядов нарушили два ярких всадника на великолепных ахалтекинцах. Отраде глаз и отражению солнца! И если кто-то скажет (а и такие найдутся..), что и кони, появились сами собой. То (само собой) говорить с таковыми незачем.

Всадники, молодой и постарше, выглядели под стать скакунам. Сафьяновые сапоги, шаровары и рубахи зеленого ситца, алые шелковые плащи. Дорогие сабли на поясах с золотой вязью. Воин постарше оглаживал иссиня-черную бороду, крашеную басмой. Он почтительно держал коня на полморды позади молодого всадника. Небольшого роста, смугловатый.. его можно было-бы назвать его юношей. Если бы не тюркские глаза, повидавшие слишком много.

Базарные мальчишки увязались за всадниками.

Молодой воин кинул торговцу сладостями динар с оттиском старого шаха. Продавец поймал монету на лету, торопливо подав всаднику мешок с леденцами. Воин загребал их горстями и кидал в толпу сорванцов. Те галдели, смеялись, самые отчаянные норовили погладить коня и.. потрогать саблю. Старший воин из-за этого хохотал, а младший сдержанно улыбался.

А по всему городу уже кричали.

Султан! Султан!

Наш султан вернулся!

И кто бы сказал сейчас, что принесло его возвращение.

После Инда

Если ты ничего не можешь, ты можешь хотя-бы не ныть?

Инд - мужская река. Река с характером. Нехорошая. Холодная. Злая. Как жизнь после материнского лона. С тех пор как он пустил Гнедого в его волны, холод продирал его до костей. И в парных долинах Пенджаба было зябко. На одном берегу реки он оставил мать, на другом вышел родившимся заново. Инд выплюнул его на илистую поверхность, где вместо повитух с пеленками его встретили раненые и мертвецы. А в его помощи нуждались больше, чем он в чьей либо. Это и спасло. Если бы он имел время думать, он бы сошел с ума.

Там (на западном берегу) стало понятно, что всё закончено. Войско вырубали, в руках у Проклятого оказался мальчик (сын). Можно было загибать пальцы считая, когда распаленные татары захватят гарем. А что будет дальше, о том и мыслить нельзя. Мать Ай-Чичек - туркменка, из-за которой его ненавидела глупая бабка и её спесивые прихвостни, конюхи-ханы. Каждого из которых. Мать, и жены, умоляли его убить их.

АН-НАСАВИ:

Заклинаем тебя, убей нас! И спаси нас от плена!

Он это сделал.

Дюжие муфрады (султанская гвардия) швыряли женщин в зеленоватый, мутный поток. Где они без следа исчезали. НАВСЕГДА. Покончив с делом, он сам зашел на Гнедом в волны. Выплыть ему хотелось меньше всего. Да это и не представлялось возможным. Снизу несла вода, сверху летели стрелы. Но хоть бы одна врезалась в шею.. Хотя рядом, воины охали и погружались.

Гнедой справился, вынес.

Говорят.. (что только они не говорят), слагают уже небылицы. Как на другом берегу он погрозил мечом Проклятому. А тот, обратившись к своему мерзкому выводку, произнёс одно из изречений, переживших века:

Вот такой у отца должен быть сын!

Люди всему верят.

Хотя, злобная гадина, если и шипела на берегу. То о том лишь, что её лучники бьют недостаточно метко. По крайней мере, загонщиков за разбитыми хорезмийцами послали тут же.

Что было на берегу, он толком помнил.

Помнил только, что плохо было. Как после беспокойной ночи в предвкушении дурного события, ожидаемого утром, которое лучше бы не наступило. И вот солнце взошло. Приходилось жить и это было несносно. Свет с того дня, светил ему через черную тряпку. Но жизнь продолжается, а значит будешь жить. Вместе с четырьмя (пятью) воинами, Джалаль ад Дин скрылся в лесу. Здесь они пробыли сутки, собирая выживших сигнальными огоньками. Воинство выросло до 50-ти человек, немного, но и не мало уже.

В Северной Индии, разбитый султан угодил из огня в полымя.

За спиной маячили головорезы Чингиза. Впереди чересполосица врагов. Островки мусульманских княжеств посреди бушующего индуистского моря. И нарождающаяся скала Делийского Султаната. Способная разбить корабль с куда большей оснасткой, чем его прохудившийся челн. Завоеватели хозяйничали в Индии несколько десятков лет, но считать эти земли своими еще не могли.

Положение тюрок-мусульман 12-13 вв. здесь, напоминало германских рыцарей того же периода в Пруссии и Прибалтике. Сеть укреплений, непрекращающаяся война, неукротимое языческое население. Готовое к прямой схватке и удару из-за угла. Между собой эмиры также общались натянуто. Даже не в силу характера, а в силу вещей. Таковой была жизнь. Круговорот естественного отбора. В век мамлюкских (гулямских) династий, родовая знать повсеместно сдавала позиции природным вождям. Воинам-рабам, своим же телохранителям. Последние основывали большинство новых Домов. Разве что Багдадский Халиф и сельджукиды в Малой Азии еще держались. Но если к знатным, цари-мамлюки сохраняли остатки почтения. Позволяя умереть тихо. То друг с другом обращались безжалостно. Так было везде.

И в Иране, и в Египте, и в Индии.

В чьих лесах и очутился Джалаль ад Дин. Имея спутников, но не имея оружия, которое утонуло. Ночью они набрели на шайку раджпутов. Воинственных индуистов кшатрийской касты, бившихся с мусульманами насмерть. Пленных в этой войне не брали. И было лучше не попадать на ней в плен. На счастье хорезмийцев, раджпуты их не заметили. Занятые весельем, попойкой и бесконечными (индийскими) танцами вокруг костров.

Сообразив силы, Джалаль ад Дин понимал, что их мало. Этого не отнять. Но они тюрки. Рослые туркмены и кипчаки плодовитых кочевий. Каждому из них, местные полурослики едва-ли до плеч достанут. И уж точно каждому по плечу. Вырезав палки поувесистее, люди Султана ворвались на ночное сборище. И кто из раджпутов не успел убежать, того забили насмерть. Мусульманам достались их оружие и еда. А с тем и другим дела пошли веселее.

Хорошие новости, тем не закончились.

Подошел еще один отряд, избежавший лап Чингисхана. Его предводители, славные тигры Кульбарс-Бахадур, Кабкух и виночерпий Саад ад Дин поведали, что таких отрядов достаточно, пересекших Инд в том или ином месте. Но самое важное, что уцелел Джамал аз Заррад (кольчужный мастер). Отправленный за реку до начала битвы, на судне полном оружия и доспехов. Верный Джамал, всё вверенное ему сохранил, и теперь воинство Султана облеклось в кольчуги.

Это меняло всё.

Доспехи пришлись кстати.

Беглецы индусы оповестили какого-то своего князя (рану), и он шел на Джалаль ад Дина с войском в три тысячи человек. Против ста двадцати, не тысяч. Но когда численность врагов пугала смелых? Особенно переживших такое, после чего и смерть страшит не больше чем сон.

Джалаль ад Дин пришпорил Гнедого и пошел вперед.

Схватка была краткой, индийцев разогнали. После кровавых и тягучих поножовщин с монголами, местные битвы казались забавами. Плечистые тюркские молодцы бросались в гущу противника со смехом, словно соколы в воробьиную стаю. Одного, да ухватишь. Так прошла эта битва. Подобным образом и следующая, где был разбит главный раджпутский рана - Шатра. Названый по местности, где соблаговолил обитать.

Он подошел спустя несколько дней, имея под рукой тысячу конников и в пять раз больше пехоты. Из-за чего заколебались некоторые сердца. Наслышанные о языческих зверствах, отдельные люди Султана принялись убивать своих раненых родственников. Избавляя их от плена и последующих истязаний. И ложась в гроб раньше, чем завопят плакальщицы.

К счастью мужество потеряли не все.

У Джалаль ад Дина было уже три-четыре тысячи заматерелых всадников. Людей войны. Какое сопротивление им мог оказать туземный сброд, пусть и в несколько тысяч. Никакого не мог. Все атаки индийцев разбились, а рану Шатра, Джалаль ад Дин подстрелил лично из лука, как дичь. Добыча выросла, возрастало войско. Рост был столь заметен, что внимание на него, были вынуждены обратить серьезные люди.

Мальчишка выжил.

Шептали советники индийским эмирам.

И с этим требовалось как то жить дальше. Или нет.

Friendly fire

Люди живут не как надо, а как получится. Оттого и не получается, как надо.

Первым (как положено) спохватился Старик (Чингисхан). Экспедицию за Джалаль ад Дином, он послал сразу же после битвы при Инде. Возглавил её Чагатай, но как и в других военных случаях, второй сын не сумел отличиться. Все военные таланты Золотого Рода унаследовал младший Толуй. На равнинах Пенджаба, Чагатай и его три тумена немедленно подхватили какую-то кишечную болезнь. Лило так, что тесемки завязывать не было смысла.

Спасли завоевателей рабы индусы, отпаивавшие их рисовой похлебкой. В награду, рабов перебили. А Чагатай возвратился к ворчуну-батюшке. Тот ядовито подначивал сына. От юрты отцовской отошел на два шага, и тут же успел.. обмараться. Ничего кроме мокрых портков не принёс, да и те родительские. Великий Хан с таким удовольствием ехидствовал, что и про неудачу забыл. По крайней мере, Чагатая в Индию больше не посылали.

Новости притом, приходили тревожные.

Лазутчики доносили, сын Хорезмшаха выиграл в трёх битвах. Его войско постоянно растет. Чагатаю или другому (такому-же) ротозею поручать дело было нельзя. И за Инд послали проверенного человека. Войско возглавил Торбей-Токшин (Свирепый Дорбей). Головорез известный еще по степным войнам. Едва он перешел реку, Джалаль ад Дина помчался в сторону Дели. Где правил осторожный, мудрый, дальновидный эмир Ильтутмыш.

Знаковая фигура периода, масштаба Бейбарса.

Тоже воин-раб, тоже тюрок. Тоже сумевший взять власть в чужой земле, утвердив на ней устойчивое государство. Делийский Султанат и Мамлюкский Египет являлись странами-близнецами. Созданные военными узурпаторами, они выдержали монгольский накат. Успешно боролись против чагатаидов и хулагуидов. Пережили смену династий, не одну. Простояли три века (что много). И даже пали практически в одно время, под ударами великих моголов Бабура и османских турок соответственно.

В упомянутую пору (1221-23 гг.) эмир (титул султана, Халиф пожалует в 1227 г) Ильтутмыш укреплял страну и был исключительно осторожен. Когда посланник Джалаль ад Дина передал письмо со следующими словами.

ДЖУВЕЙНИ:

Превратности судьбы дали мне право явиться к тебе. А такие гости, как я, приходят редко. И потому, если источник дружбы будет очищен, и кубки братства наполнятся до краев. И мы поклянемся помогать и оказывать поддержку друг другу в радости и горе. Все наши цели будут достигнуты и намерения осуществятся. И когда наши враги увидят, какое между нами существует согласие, зубы их противодействия затупятся.

Он внимательно смерил его взглядом.

Вскоре посланник Хорезмшаха в Дели был убит неизвестными. Концов не найти. Да и как найдешь в городе, кишащем проходимцами и крысами. Прямо оскорблять Хорезмшаха, Ильтутмыш не хотел. Но и с монголами воевать за (из-за) него, не собирался. Ответ Дели был уклончивым, но однозначным

Климат в этой области неподходящий для короля. И нет в ней места, в котором бы ему было прилично поселиться. Если султан согласится, он (Ильтутмыш) мог бы выделить ему подходящее место недалеко от Дели.

Сразу же как только очистит от мятежников тот край.

В переводе с дипломатического звучало так.

Это твои проблемы. Сам их решай.

Джалаль ад Дин развернулся, тем паче монгольская угроза спала.

Торбей-Токшин разорил некоторые земли в Пенджабе. Дошел до Мултана. И отправился назад, не имея повеления задерживаться у крепостей для осады. В ту пору Чингиза больше заботили тангутские и северо-китайские дела. Индийская кампания в намерения не входила. Вдобавок для неё не хватало сил.

И войска за предыдущие годы подустали.

Отступление монголов за Инд, позволило Джалаль ад Дину вернуться на север. Где у него уже появился закадычный, заклятый друг-враг Насир ад Дин Кубача.

Как и Ильтутмыш это был бывший гулям, раб-воин, но на поколение старше. Если Ильтутмыша в своё время купил Айбак, номинальный основатель Султаната Дели. То с последним Кубача были соратниками и даже породнились. Айбак отдал за Насира сестру. А в своё время, оба являлись людьми (и собственностью) Мухаммада Гури. Чью державу (Гурский Султанат) после смерти разделили. Хорезмшах на западе, и рабы на Востоке.

Кубаче достались земли прилегающие к Инду, включая жемчужины Лахор, Мултан и Учча. С них он собирал дань, часть которой отправлял в Дели, который признавал сюзереном. Отношения Кубачи с Ильтутмышем укладывались в феодальную логику. Когда эмир признавал вассалитет, но и отказываться от него не собирался. Еще и ревность к молодому и удачливому сопернику (рабу шурина..) подмывала на бунт. Позже за это Ильтутмыш все же разделается с Кубачой, но Джалаль ад Дина (и нас) тут уже не будет.

Хорезмшах и Эмир начали с согласия, скрепив взаимное расположение свадьбой. Так вышло, что суженая Джалаль ад Дина спаслась. Но теперь ей требовались украшения и приданое, соответствующие положению жениха. Насир ад Дин Кубача их предоставил, став для невесты посаженым отцом. Погуляли славно. Усы, мёд, пиво.. Тут бы и сказке конец, всякая завершается свадьбой. Но у нас жизнь, а лишь начинается..

Борода и кудри

Случилось так, что знакомство с людьми Джалаль ад Дина, у Кубачи состоялось раньше, чем встреча с самим. Когда о судьбе Султана не было слышно, ряд его сановников искал лучшей доли, нанимаясь к правителям на другом берегу. Одним из таких стал визирь Шамс ал Мульк. Человек добродетельнейший, исключительных свойств. Почтение перед которым заставляло

АН-НАСАВИ:

Ночных кузнечиков прятаться, а горные потоки обращаться вспять..

Если же отвлечься от панегириков.

Падение Хорезма оставляло многочисленную элиту не удел. Военачальники, дипломаты, управленцы, чиновники, царедворцы. Сливки общества, на вес золота - каждый. За человеческий капитал началась схватка. Выскочке Насир ад Дину Кубаче еще и льстило, что государственный чиновник категории А, Великой (хоть и бывшей) Империи, поступил на службу к нему. Заурядному военному эмиру. Также раздувался от важности какой-нибудь парижский буржуа, отельер. Принимая бывших русских князей на работу (портье).

Бывало. Бывает..

Потомственным аристократом, Кубача не являлся. Успех пьянил его, кружил голову, и язык развязывал к тому же. На радостях он выболтал Ал Мульку такие тайны, что и не таким людям стоили головы. А когда Джалаль ад Дин выплыл, Кубача спохватился. Пожалел о проявленной откровенности пожалел. И не нашел лучшего выхода, чем умертвить человека которому доверялся. Лишний раз подтвердив привычку (по-настоящему!) мудрых. Беречь свои тайны и беречься чужих. Потому что, чего бы человек не рассказал о себе.

Он всегда о том пожалеет. Пожалеешь и ты, если слушал.

Это был первый из грехов Кубачи, проложивший трещину в дружбе. Второй был хуже, хотя куда уж там.. В городишке Калор на дороге к Мултану, после Инда оказался знатный мальчик Кыран-хан. Сын Амин Малика, младший брат той самой невесты, которую Кубача выдал за Джелаль ад Дина. В городишке на ребенка обратил внимание мерзавец из простонародья, чернь, червь. Ему приглянулись драгоценности сироты, и он решил поживиться.

Жемчужину из награбленного, украшавшую ухо убитого, негодяй отослал (в знак уважения..) Кубаче. И тот её принял. А вместо того, чтобы повесить подонка, навесил на себя его проклятый дар. Всё-таки человека из низов часто влечет низость. Всё это Джалаль ад Дину сообщали перебежчики, переходившие от Кубачи к нему, как к более родовитому и удачливому хозяину.

Стоило Джалаль ад Дину ухватить успех. Отовсюду хлынули посланники, советники, доброжелатели, лизоблюды. Носители даров и секретов. Предлагавшие вступить в законное наследство. И забрать земли у негодного раба по султанскому праву. Тем более повод для войны был, оставалось изыскать силы. Они появились, когда из Персидского Ирака явилось воинство. Несколько военачальников во главе с его отчимом Ур-Ханом. С которым Джалаль ад Дин неожиданно сблизился и при жизни матери, а еще сильнее после её смерти. Так бывает.

Иракских эмиров не устраивала слабость и глупость единокровного брата - Гияс ад Дина - маменькиного сынка. Они ушли к Джалаль ад Дину со своими отрядами. Теперь можно было и мстить:

АН НАСАВИ:

Он устремился на город Калор, осадил его. И продолжал сражаться против него, нанося удары острыми мечами и наказывая за бороду и за кудри. Т.е. за старого визиря Шамс ал Мулька и за юного сына Амин-Малика.

Крепость пала, за ней пала следующая - Тарнудж.

Кубача осознал, что дальнейшее бездействие смертоносно. Своих войск у него было 10 тысяч. Столько же выделил Ильтутмыш, вынужденный поддержать вассала, как бы не относился к нему.

Джалаль ад Дин также не сидел без дела.

Султан женился (еще раз) на дочери индийского раджи, давнего неприятеля Кубачи. А вместе с женой получил войско, увеличившее силы в разы. Настолько, что Хорезмшах мог не обращать на неприятеля собственного внимания. Поручив дело одному из полководцев. Кубачу разбил Узбек Тайи во главе 7 000 войск. Разбил вдребезги. Всмятку. Захватив все припасы и лагерь.

На первый взгляд победа была полной.

И тут Джалаль ад Дин совершил ошибку. Проявив заносчивость и сварливость, которые еще сыграют с ним роковую шутку. По какому-то убеждению, с мнением окрестных владык он не считался вовсе. Полагая себя выше, а в них видя послушных слуг. И в Индии, и позднее в Малой Азии, Султан разговаривал языком ультиматумов и угроз. Легко шел на ссоры. И подкреплял высокомерные увещания аргументом военной агрессии. Используя её к месту и не к месту. Пока не надоел всем, и все его не разбили.

В Индии он также зарвался.

После победы на Кубачой, взял Лахор. Осадил Уччу, откупившуюся огромной данью. И направился к крепости Хатисар, подчиненной уже непосредственно Ильтутмышу. Поставив последнего перед выбором. Терять терпение или терять власть. Ни того, ни другого Ильтутмыш делать не собирался. Собрав 30 000 конницы, 100 000 пехоты и 300 слонов, он отправился к Хорезмшаху из Дели.

На этот раз всё было всерьез.

Авангард Джалаль ад Дина окружили. Гонец от Узбека Тайи сообщил о немыслимом количестве вражеских войск, которые тем не менее не делали решающего шага. Вскоре от Ильтутмыша прибыл посланец с подарками:

Не составляет тайны то, что позади тебя враг веры. Ты сегодня — султан мусульман, сын их султана. Я не позволю себе идти против тебя. Служить помощником судьбы и быть орудием происходящего.

И не подобает такому, как я, обнажать меч против такого как ты!

Это возможно только тогда, когда к этому вынудит оборона или если это будет вызвано предосторожностью и необходимостью.

И если ты сочтешь целесообразным, я выдам за тебя свою дочь. С тем чтобы упрочить доверие, усилить любовь и устранить вражду.

Делийский Эмир избегал ловушки.

Разгром Джалаль ад Дина, его смерть, вероятная.. Превращали Ильтутмыша в трижды проклятого человекоубийцу, братоубийцу, цареубийцу - Каина, поднявшего меч на соплеменников и единоверцев. С другой стороны, он не мог оставить в стране человека, имевшего Имя. Истинного Султана среди них всех. Пускай хорезмские Ануш-Тегины происходили из таких же гулямов-рабов, где основатель династии - банщик. Но кто это помнит всё. Так-то все люди - потомки Адама, тем не менее различия между ними есть.

И отстаивают они их отчаянно.

Ильтутмыш прижимал Джалаль ад Дина к реке. Последовательно лишал его операционной и кормовой базы. И при этом обращался смиренно с подчеркнутым миролюбием, выступая (да и будучи) обороняющейся стороной. Чей дом оскорблен выходками незваного (вообще-то) гостя. Которого обогрели, накормили, а он принялся приставать к жене, хамить и драться.

Хорезмшаху оставалось атаковать слона, вынужденного (через слёзы) растоптать взбесившуюся собаку. Или.. Дзузджани (делийский хронист) сообщает, что хорезмийцы не приняв боя отступили. Теперь и на восточном берегу им не было места. Оставался Персидский Ирак. Монгольское влияние там было слабым. Правил единокровный брат. А брат на то и брат, что готов потесниться. Не оттого-ли, если к тебе с легкостью обращаются - брат.

На душе слегка тесновато..

Рожки и ножки

Учащийся летать, раньше чем ходить. И крыльев не обретет, и на ноги не встанет.

Ох уж это горделивое, насмешливое всезнайство. Утверждающее себя насилием и умеющее на все вопросы ответить – просто. Просто вода, просто земля, просто свет, просто вкус, просто смех. Если у тебя всё просто - объясни это. Почему ложь вызывает смех, а не правда. А когда смеются над правдой, смех неискренен. И откуда это всё в человеке? Почему нет двух одинаковых листьев, глаз различает оттенки цветов, а у двух речных рыб разный вкус и повадки.

И даже, когда всезнайка по откопанным костям, сделает выводы о происхождении мира. Спроси у него, что такое зеленый? Почему зеленый цвет так красив? Что есть красота? И почему человек её видит?

Откуда взялась гармония сущего.

Тупое и острое. Искривленное и прямое. Твердое с мягким. Сильное со слабым. Близкое с далеким. Разделенное с общим. Форма и наполнение, яркость и блеклость, впадина и возвышенность, счастье и пустота. Шум в тишине, тишина в шуме. Кошачье своенравие, преданность собаки. Трудолюбие муравьев, пчелиное постоянство. Верность творения заданному пути, из которого только человек выбивается. Откуда всё это? Почему? Кто всему Создатель?

Как человеку ответить на другие вопросы, когда он не может ответить на главный. Как объяснить непостижимость Божественного замысла, ограниченностью человеческого ума. Не оттого-ли вся мудрость мира сего - суета, его князь - лжец, а новый год - его главный праздник. Ему же отсчитывающий сроки. Обычно на этом всезнайки начинали ругаться матом и угрожать доносом. Поднимая новые пласты вопросов. О добре и зле.

Забитом правосудии и воинствующей неправде.

Пока он размышлял, войска Джалаль ад Дина растекались по Исфахану. Люди дивились на плащи, шишаки, сабли. Ощущали конский пот, дух железа и кожи, повидавших всего. Самые предусмотрительные закрывали лавки. Деньги умнее всех и всегда убегают первыми. Первыми прошли Султан с отчимом, за ними воинские отряды, замыкал процессию обоз. Телеги с добром, телеги с доспехами. Пыльные, скрипучие арбы с калеками, источавшими смрад.

Изнанка жизни, о которой говорить не принято.

Одного он узнал..

Придурковатый мальчишка. Местный. Главный участник преступления, давным-давно забивший товарища насмерть. Убийца был младше. Они не были знакомы, но он знал кто это. О том деле тогда многие говорили. Шайка подвыпивших молодцов затоптала юношу ногами. Сделав жертвой своего же дружка. Каждый изгалялся, выставляясь дурнее, злее, чем есть. А одноногий, что сейчас сидел на повозке, тупо улыбаясь слабоумной улыбкой пропойцы. С помятым лицом заядлого выпивохи, сохранившим что-то мальчишеское. Он то и нанёс смертельный удар, врезав ногой в висок лежачему.

А правосудия каким-то образом избежал..

Может откупился. Хотя.. судьи медь не берут, а откуда у пьянчуги динары. Эмир какой-нибудь выкупил из тюрьмы в гулямы и погнал на войну. Кого только среди мамлюков не встретить. И вот под стать размышлению. Тот самый человек. Та самая нога. Ноги нет. А Бог есть.

Чтобы там не заставляли читать. Как бы там считать не учили.

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1233-1234 гг. Бросив столицу, Император Цзинь петляет по опустошенной стране. Последним приютом становится город Цайцжоу. К нему подходят монгольские и южносунские войска. Император получает новое имя в Истории.

А в истории Цзинь ставится точка.

Продолжение. Предыдущая часть (и шагреневая кожа) сжимаются ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Нет ничего проще, чем получить имя. И ничего сложнее, чем соответствовать

Как же резала невыносимая брань несносной бабы. Льющаяся из пасти грязь. Как же она себя распустила.. Дерганые повадки, намеренная вычурность громкой речи. Показушность, попытки выказать остроумие за счет похабного рта. Ругань, ругань, ругань. Отвратительная, полусвязная скверна безостановочно летящая с языка не оставляла собеседнику малюсенькой передышки. Пасть вываливала на него все наполнявшее сердце, напоминавшее содержимое сточных канва и отхожего места.

Притом что женщина была настроена искренне. И едва-ли понимала, что с ней не так. Скорее даже считала, что именно с ней-то всё в норме. Она пьянилась собой, своим голосом, мужчинами рядом. Вертелась, кривлялась, кричала, ерничала. Повторяла заурядности, смеялась своим же шуткам. Норовила заполнить у окружающих каждую частицу души. Чтобы кроме неё ничего не осталось. Как мамаша, занимающая весь проход. Которую не обойдешь ни спереди, ни (тем более) сзади.

А что такого!

С вызовом закричала бы она. Эта взбалмошная, вздорная женщина, живущая исключительно настоящим. Проживая настоящую (как казалось ей) жизнь. Настойчиво делясь переживаниями, заурядностями и бранью с любым встречным. И от каждого ожидая восторг. Кто из постигающих (путь) не встречал подобного собеседника. С бесконечным щебетом о пеленках, пьянках и новых годах, проживаемых по старому кругу.

То чувство, когда человек к тебе по-настоящему расположен. А ты делаешь усилие, чтобы не сморщить нос. И я (Янь Ши) тоже был вынужден слушать это, утешаясь (счастьем!), что я не её муж. Обреченный до конца выносить это.

Такова современность.

Глупая, настырная баба, забивающая собою всё время, не замечая как время делает забытой её. И даже тем, чьи устремления по Небесному милосердию простираются далее обыденного круговорота, никуда от неё не деться. И её никуда не деть. Конечно ненужно перед ней трепетать, а потерпеть придётся. Хотя и не без того, чтобы затыкать уши и зажимать нос временами. Остальное пройдёт и придет. Хотя и то, что женщины сквернословят при нас.

Куда больше говорит о мужчинах.

Мужской разговор

Если человеку хочется в прошлое, он из него так и не выходил.

Чтобы быть собеседником, не обязательно быть современником. Предки беседовали со мной, я с вами. Потомки будут вслушиваться в ваши слова. Одно поймут, другое осмыслят. Третье покажется им невероятным настолько, что его будут оспаривать. Из-за того лишь, что оно не будет соответствовать представлениям их современности.. К чему я всё это. Вы даже не представляете какой ужас внушало всем нам чжурчженьское государство.

Смертная тень, дракон заслоняющий солнце.

В Южной Сун и Западной Ся дышать боялись. Чтобы не разгневать Золотой Двор, дождавшись его безжалостной конницы. Что уж говорить о нас, простых жителей Поднебесной к северу от Желтой Реки. Нас держал страх, рожали в страхе и умирали мы в нём. И от него часто. За нами приходили ночами, под утро. В часы, когда человек особенно податлив и уязвим. Мы замирали, прислушивались к железному лязгу, считали шаги. Выдыхали, когда они останавливались у чужой двери. Ложились спать с подленькой радостью облегчения, что сегодня взяли соседа. А значит мне сегодня еще пожить. Не все из нас рождались подонками, но каждого из нас страх подонком делал.

И северян, цзиньцы хотели подчинить также.

Все эти замученные в крепостях, зарезанные "экспедициями сокращения совершеннолетних", прибитые к деревянным ослам кочевники, должны были посеять в сердцах семена страха. Чтобы леса покорности выросшие из них, покрыли степи. Случилось обратное. Где в китайце рождался страх, в степняке просыпалась злоба. Где покорность судьбе, стремление с ней побороться. А вместо сломленной обреченности возникало неукротимое, бьющее через край желание поквитаться. Монголы так жаждали цзиньской боли и крови, что свои забывали на раз. Я не преувеличиваю.

Я (Янь Ши) воевал с этими людьми рядом.

Видел как под выщербленные копыта летели золотые знамена стотысячных крепостей. Как к ним прижимались щеками те, кто раньше брезговал ступней прикоснуться. И как же они (кочевники) радовались тогда. Как пели. Выли скорее, хриплыми голосами волков. Серые обитатели пустошей, расплодившиеся на костях великих армий. Принимали их за собратьев и подвывали (довольно искусно..). А псы поскуливали, поджимая хвосты.

Всегда полезно посмотреть на собаку, почуявшую волка. Какой мир создали мы, и каким он создан. И что бывает, когда сходятся эти миры.

Из Кайфына сын Неба бежал без оглядки. Не слушая советников, справедливо (и честно) указывавших на последствия. Ему говорили прямо. Император оставивший столицу перестает быть императором, и вскоре перестает быть. Но страх человека был настолько велик, что его ноги опережали его понимание. Не обговаривая само бегство, он был готов обсуждать его направление.

Выбор был невелик.

Западную часть Цзинь разорили дотла. Земли севернее Хуанхэ были давно потеряны. На востоке царила сумятица народных восстаний. Оставался юг, где правитель мог рассчитывать на укрепления Гуй-Дэ-Фу и Цайчжоу. Последних крупных городов остававшихся у Империи. В спорах особенно напирали на наличие съестных припасов, с которыми в столице было уже туговато.

Тем не менее горожане не хотели отпускать Императора. Усматривая в решении покинуть столицу ввиду неотложных дел - обыкновенное бегство. Для успокоения в Кайфыне пустили слух, что Император отправляется драться. И намерен лично преуспеть, где не справились неудачники генералы. А чтобы сообщения выглядели достоверными в городе осталась ближайшая родня. Тетка сына Неба - Вдовствующая Императрица, и супруга Ту-Дань.

Прощаясь, Император назначил ответственных за сектора обороны Кайфына. Оставил государственные святыни на попечение гарнизона и горожан. Пожелал хорошего настроения, крепкого здоровья и отбыл восвояси.

За ним последовали оставшиеся войска.

Замысел повел их через реку.

Предполагалось перейти на северное побережье Хуанхэ. Где лет двадцать толком не было ни монголов, ни цзиньской власти. Дальнейшие шаги разрабатывали в зависимости от успехов (или неудач) здесь. Неурядицы начались сразу же. Едва тучный (не мог ездить верхом) Император и его спутники переправились, монголы объявились на другом берегу. Государю оставалось наблюдать как люди Субедея расправляются с арьергардом. Разведка Старого Лиса не знала сбоев и подобных возможностей он не упускал.

Погибли все замыкающие во главе с генералом Хэ-Дуси.

Пустив слезу, сын Неба начал осваиваться на местности. И первым делом совершил человеческие жертвоприношения. Преподнеся теням павших двух младших братьев местного чиновника Улунь-Чу, передавшегося монголам. Показалось.. жертва сработала и дело пошло. Дань призракам оживила призрачную надежду. Подошла часть цзиньских войск возглавляемых Ваньян Баксань (Боса). Усложняя монголам преследование, эти покинули столицу другими дорогами. Кроме них присоединились сынопочтительные (цзиньская лейб-гвардия, преторианцы) в тысячу человек и еще один корпус.

Сил хватало для атакующих действий. К ним незамедлительно приступили.

Император остался в лагере, а Ваньян Баксань отправился требовать покорности от Вэй-Чжоу. Старинной крепости, господствующей на северном берегу. Цзинь потеряла её двумя десятилетиями раньше. И всё это время, жители были предоставлены сами себе. Монголы еще со времен Мухали выдали пайцзу, иногда (редко) брали фураж и особенно не докучали.

Увидев Золотые Знамена законной власти, жители Вэй-Чжоу ворота заперли..

Впрягаться по новому в старое ярмо не улыбалось. Сказывались и еще два обстоятельства. Значительная часть береговых (так людей с северного берега Хуанхэ называли в Империи) жителей принадлежала к репрессированным родам. В Цзинь их поражали в правах и притесняли. А когда подошел Баксань с имперскими частями, против изменников распоясалась цзиньская солдатня.

Изначально Императора на севере сопровождали люди Гуань-Ну. Бывшие мятежники из провинции Шаньдун, успевшие разочароваться в Южной Сун. Эти оставались простыми людьми из народа, и к простому народу относились мягко. Кадровые же части во главе с Баксань учинили зверства. То ли генерал не сумел унять солдат, раздраженных зажиточностью (еще бы! двадцать лет без налогов) береговых селений. То ли срывал накопившуюся злобу намеренно.

ГАН МУ:

Корпус Фуча-Гуань-Ну соблюдал строгую дисциплину и ничего не касался. Старики и дети, женщины и девицы оставили боязнь и перестали бегать.

Но Баксань, пошедши в Вэй-чжеу, позволил солдатам всюду производить грабительства. Поля огласились воплями. Места принимали вид развалин.

Унижали, насиловали, жгли.

Частное и общественное имущество пускали на поток. Безобразные выходки назвали доблестью. Государственная армия превращалась в большую (больную) банду, которую возненавидели все. Вэй-Чжоу запер ворота, взять его не смогли. А гонцы от китайцев поскакали к монголам.. за помощью.

Те не замедлили.

Полководец Ши-Тхань-Цзэ (один из первых китайских темников на монгольской службе) привел 80 000 бойцов, в основном ханьцев. Недалеко от монастыря Бай-Гун-Мао они настигли отребье Ваньяна Баксань и распотрошили его напрочь. Осаду Вэй-Чжоу сняли. А пристыженный генерал, принц крови прибыл к Императору, приходившемуся Баксань дядюшкой.

Доклад мокрой курицы повергал в прах.

Никакие жертвы мертвым не помогли живым. Рухнуло всё, снова. Нужно было бежать, бежать и бежать дальше. Казнив племянника, сын Неба помчался куда глаза глядят. Вся жизнь его стала бегством больного разума, и идущие вместе с ним не становились здоровыми. Императорский поезд перешел Хуанхэ на юг, и отправился в Гуй-Дэ-Фу, окруженную водами крепость.

На северной стороне начались расправы.

Народ дал выход злости. Всех забытых, оставшихся, пойманных, выявленных людей Цзинь - убивали, отмщая за кровы, коров и кровь. Где солдатня глумилась над мужичьем, теперь мужичье изгалялось над солдатами. Генералов Лю-И и Чжан-Хэй разорвали в клочья. Воинов за ноги вытаскивали из погребов, офицеров из под вдовьих кроватей.

Однажды темнику Янь Ши (командовал у Ши-Тхань Цзэ одним из туменов) предстало омерзительнейшее зрелище. Поселяне гоняли по полям голого служаку. В своё время тот оказался особо резв и ретив, будучи человеком долга. Взяток не брал. И бесчеловечные распоряжения исполнял от чистого сердца.

От и до.

В селении этом, офицер и его люди особенно наследили.

Расправившись с одним семейством грязно даже по меркам той войны. С той грязью, знание о которой на всю жизнь пачкает душу. А хронист, щадя жертв, современников и потомков, останавливает занесенную кисть. Теперь исполнителя опознали и гоняли туда-сюда, тыкая рогатинами и бамбуком.

На вопрос темника:

Что происходит?

Поселяне загалдели наперебой. А перепуганный малый преобразился. Подбородок его затвердел, в глазах сверкнула зловещая искра.

Я человек Императора! Я офицер! Мужчина! Я исполнял приказ!

Это мой долг.

Повисло молчание. После темник ответил, со вздохом

Был бы ты офицером. Мужчиной.. Бил бы не тех, против кого отдают преступные приказы. А преступников, что отдают их. Ты тот кто не отличает заповеданного Небом, от приказанного людьми.

Военачальник развел руками

Ты собака. Жил псом, псом и сдохни.

И потерял интерес к происходящему далее.

Злодея посадили на цепь. Не кормили. Когда ребра начали выпирать, запинали насмерть. Мужичье, что с него взять.. Трусость жестока, жестокость труслива. А прикрывать их долгом проще всего. Но..

где было ваше Небо, когда происходило такое!

Воскликнет иной человек в белом. И ему ответят:

А когда происходило такое, где был ты..

Если уж говорить по-мужски.

Всё, что я хочу

Где всегда всё хорошо, всегда всё плохо

Военачальник Цуй Ли, ответственный за Западный сектор обороны Кайфына, кипел забытым чайником на углях. Во Дворце, куда он являлся для ежедневных докладов Императрицам, не терпели ничего кроме

У нас всё хорошо!

Еще бы, когда город погибает от голода.

А Толстозадый Недоумок, солнышко ясное, убежал. Кто бы сомневался. Понес ближе к жратве своё гузно, раздавшееся сверх меры. Единственное, чем по-настоящему дорожил. Хочет пухлыми пальцами сладости загребать, а им тут с голода пухнуть. После того как сын Неба сбежал, монгольский генерал Субедэй перекрыл всё дороги. Ни одна телега с рисом не проходила в Кайфын.

Блуждая по вверенному участку, Цуй Ли напряженно всматривался в помойные ямы. Хотя бы одну крысу, да разглядеть! Всё, что ему хотелось. Раньше в Кайфыне хватало этого добра. Теперь.. Всё съели. На помойки ничего не несли, крысам там было есть нечего. Только люди терлись. Обезумевшие от голода с запавшими очами и нездоровым блеском. Эти бы съели всё. Всех крыс съели. Кошек. Собак. Голубей. Кожу. Клей. Землю.. безумцы то же пытались есть.

Кто их за это осудит.

Вслух не говорили, но людей тоже ели. После всех злоключений, в Кайфыне оставалось население в 400 000. Все хотели есть. Но только для Дворца еды хватало. А во Дворце слышали только:

Всё хорошо.

О чем Цуй Ли докладывал исправно.

Услышав о приключениях жирной твари на северном берегу. О проделках Баксань с его разложенными, мародерствующими шайками. Их гибели и его казни. Командующий сектором пришел к выводу, что с него хватит. Оставалось дождаться момента. И момент настал.

Из Гуй-Дэ-Фу прибыли нарочные.

Обосновавшись в упомянутой крепости, Император прислал чиновником Дашибу и Тушань с неограниченными полномочиями. Цель визита притом оставалась туманной и цветистое многословие не делало её ясней. Всё открылось внезапно. Забрав государынь (жену и тетку), нарочные рванули из обреченной столицы. Не забыв и своих родственников Бегство сорвалось из-за пустяка. На окраинах царицы увидели какие-то огоньки. Приняли их за костры монгольских дозоров. И потребовали отпустить их назад.

Посланцы выполнили приказ (в Гуй-Дэ-Фу их за это казнили). Императрицы вернулись назад, но город уже роптал. Прежнего благоговения перед царской фамилией не осталось. Нелепо требовать самопожертвования от людей, бросая их на произвол судеб. Цуй Ли начал действовать. Хронисты современники и последующие авторы эту личность выводят черными красками. Летопись Южной Сун например характеризует его как:

ГАН МУ:

Человека развратного, и лукавого

Но с Южной Сун (выяснится позднее) не всё гладко

Что до Цуй Ли.. он и был таковым, возможно. Учитывая наложниц, любовниц, жен. Детей от жен, наложниц, любовниц. И еще от одной женщины, с которой ну.. понимаете в общем. А все хотят есть! И Цуй Ли никого не бросил! Прежде чем судить, одну любовницу прокормите. А тут десять.. законных жен. Всё они ласковые, когда все они сыты. Это с одной стороны.

С другой, Цуй Ли оценивал ситуацию трезво. Город обложили. Для деблокады не было войск. Государство доживало последние дни. Правитель петлял по стране и спасал шкуру. Пытался вытащить жену и тетку из столицы, которую бросил. Чьим жителям не осталось ничего кроме голодной смерти. Человек Цуй Ли поделился его соображениями с принцами крови, ответственными за другие участки обороны. В ответ услышав готовность умереть, и ничего более.

Ну, решил Цуй Ли, как хотите

ЦЗИНЬ ШИ

В сие время находившийся в столице главнокомандующий Цуй-Ли начал бунт. Он убил Ваньян-Шеня и Ваньян-Санибу.

Вошел с войском во дворец вдовствующей императрицы и принудил ее объявить Цун-Цио, правителем государства. Назвав его Лян-Ваном.

Перепуганная женщина подчинилась.

Мятежник-Kingmaker раздобыл государственную печать и наштамповал себе должностей от имени щенка-государя, заверив их высочайше. Цуй-Ли одномоментно стал Канцлером, Главнокомандующим, Председателем Государственного Сената. А еще и Правителем Государства (официально!), чтобы сомнений ни у кого не осталось. Родню свою он также расставил на высшие государственные посты. После, начал спасать простой народ.

И ведь спас же..

Облачившись в одеяние царей, Верховный Правитель объявился в монгольском лагере. Где Субедэй-Багатур с головы до ног осмотрел чудо. Прикидывая это счастье, свалившееся с небес или обезумевший от голода перебежчик. Прищурившись, Субедэй объявил пир. Гостя хорошо накормили. Что не помешало последнему выразить сыновнюю почтительность Полководцу.

На пиру Цуй Ли

ГАН МУ:

Служил ему как отцу рабски.

А по возвращении в город, сжег все отбойные машины.

Подтвердив и возможности, и лояльность.

Вопрос с не сдававшейся более года столицей, оказался решен. В лагерь монголов переправили "государя", цариц, казну, всех принцев (и принцесс) крови, ученых, специалистов, высших духовных лиц трех направлений, разрешенных в Империи. Всё олицетворявшее Цзинь и бывшее ею оказалось в монгольских руках. Субедэй завязал переписку со Ставкой.

Выпрашивая у Угедэя позволение

Вырубить город.

Он долго сопротивлялся и многие воины полегли.

Просьбу рассматривали всерьез. Великий Хан колебался. Некровожадный по натуре Угедэй понимал политический аспект дела. Военной верхушке хотелось крови. А после смерти их любимого Толуя, этому зверью нужно было бросить хоть какую-то кость. Выручил Елюй Чуцай, который уже раз.

Кидань схитрил, избрав доводом не милосердие (какое уж там), а корысть.

Прямая речь:

Различные художники и мастера, чиновники и народ. Знаменитые и богатые фамилии. Все в этом городе. Если их умертвить, то ничего получить невозможно. И мы предпринимали труды понапрасну.

Остановились на следующем.

Пощадить всех, кроме людей фамилии Ваньян. Лиц указанной фамилии убить. Постановление становится законом на будущие времена.

Дом Елюев подал свое холодное блюдо.

Субедей незамедлительно выполнил приказание и царская фамилия (Ваньян) существовать перестала. Выжившие потомки меняли её на Ван, Вань, иные созвучия. Государынь отправили на север в Ханскую Ставку. По пути они претерпели "большие горести". Повторив путь сунских Императоров, столетием ранее захваченных воинами Империи Цзинь. В чём Поднебесная усматривала воздаяние и справедливость.

В город заходили монгольские войска.

Спасаясь от насилия танцовщицы, певицы и наложницы бросались со стен во рвы. Те отпугивали путников не одно десятилетие после. Тем, чем кажется земная красота, и чем остается. И расчищать их особенно не спешили. Не до этого было, и некому. Горожан отпустили искать пропитания. Преимущественно на север, за Хуанхэ, где ранее орудовали головорезы Баксаня. Земля и рабочие руки сошлись и мало-помалу жизнь завязалась.

Что до Цуй Ли, он потерял голову, во всех смыслах.

Сначала зарвался. Переехал в Царский дворец, куда перевез сокровища, жен и наложниц, сокровища. Стал жить как царь. Когда монголы входили в город, он находился при Субедэе вовне. Воины ничтоже сумняше вошли во дворцы и забрали всё (и всех) там находящееся, как свою законную собственность.

Возвратившись

Цуй Ли слезно зарыдал, тем и кончил

Но вообще прожил год, став жертвой сунской интриги.

Когда Южная Империя попыталась загрести бывшие Цзинь тихой сапой. Жители сами собой восставали. Сунские войска сами собой входили в города. А монголы узнавали о всём постфактум. Это произойдет в 1235, послужив прологом самой грандиозной войны 13 века. И наверное самой грандиозной из всех войн, до начала 20 века. Войны монголов и Южной Сун.

Но это другая история. А у нас незакончена эта. Вернемся к Цзинскому Императору, который пока жив, но.. Когда Небом чему-то (кому-то) отмерены сроки. Никакие срочные меры его не спасут.

Город Зеро

Воронье карканье, не говорит ни о чем. Внимание к нему, говорит о многом.

В Гуй-Дэ-Фу не заладилось. Вместо тетушки и жены, нарочные бездельники Дашибу и Тушань привезли из Кайфына своих родственников. С тем и явились, за что их казнили сразу же. А он остался один, без опекающих женщин, отчего сделалось невыносимо холодно. Не то чтобы Император был маменькиным сынком, но маминой радостью быть приходилось. Он рос в окружении женщин, женщины его воспитывали, баловали.

С их отношением к жизни, он в неё и вступил.

Предпочитал выжидать, приспосабливаться, уклоняться. Науки умирать и драться, отстаивая здесь (сейчас) себя (и своё), сын Неба не усвоил. Разительно отличаясь от родственников. Военных принцев, вскормленных биваками солдатни. Вроде Ваньяна Чен Хо Шана, Ваньяна Чэнлинь (о нём ниже) и старшего братца последнего, головореза Ваньяна Баксань.

Вместо отваги, удали, свирепости (лютой) последних.

Воспитатели (воспитательницы) Государя развили в нём чрезмерную осторожность. И тревожность, от которой он бегал к мамам и тетям, к их вящему счастью. Было кому нашептать об опасностях, и уберечь от них. И никого, чтобы вытащить мальчишку из бабьих рук. Отцы преимущественно были такими же, оскопленными в детстве. И навсегда.

Обладавший живым умом, Император не имел воли воплощать свои замыслы в жизнь. А пребывание в покое, уговоры подождать, отменить, отложить, отдохнуть, размягчали натуру сильней и сильней. Отчасти этим обусловлена пассивная стратегия Цзинь, целиком замкнутая на оборону. Которая сделала 40-миллионную Империю жертвой 1-миллионного народа-войска.

Заключив союз с Западной Ся, Цзинь не предоставила военную помощь. Когда монголы были обескровлены среднеазиатским походом и Держава Чингисхана висела на волоске. Даже размен воинами один на десять, вел её к краху. Впоследствии пресекались активные действия войск. Ваньян Чен Хо Шан, бивший монголов трижды, от командования был отстранен. Оказавшись в подчинении осторожных (бездеятельных) Хэда и Пуа.

Мать сына Неба умерла в 1231. После чего он еще сильнее привязался к тетушке. Обе были женами отца-императора, являясь родными сестрами. Теперь же остался и без неё, и без любезной супруги, нашедшей себе место в змеином клубке. Остался один-одинешенек. Робкий мальчик в грубом мире грубых мужчин. Неудивительно, что из Гуй-Дэ-Фу сбежать захотелось.

И события располагали к тому.

В крепости обострилась борьба между новым и старым.

Гуань-Ну (Фуча Гуань-Ну) - человек из низов, произведенный им в генералы. Принялся оттеснять знатных вельмож и военачальников. Еще и убивал их. Основанием к тому, простолюдин почитал свой успех. Непобедимых монголов ему однажды удалось побить. После бегства с севера, в руках кочевников осталась его мать. Он завязал об освобождении переговоры, по ходу установив дружеские отношения с военачальником Темудэем. Несколько раз с ним встречался, столько же раз пил. Войдя же в доверие внезапно ударил, прижав к реке. Три с половиной тысячи варваров утонуло.

Невиданная удача для Цзинь.

В Гуй-Дэ-Фу, победитель стал забываться. Сказать вернее, Император оказался в ситуации последних дней, когда цари попадают в зависимость от прислуги. Вынужденные заискивать перед псарями, поварами и стражей. Приметив, что других войск у Государя нет, а сынопочтительное отребье (гвардейцы) робеют. Гуань-Ну расправился с губернатором, убил кадрового генерала, а сына Неба поместил под замок. Отдавая распоряжения от его имени.

Казалось жизнь удалась, да не тут то было.

Как часто бывает (у простолюдинов) они упрощают жизнь, которая устроена сложно. Из-за чего одни наверху, другие на земле, а иные под нею. Государь пригласил узурпатора посовещаться. Когда тот явился, спрятавшийся за дверью стражник пронзил его копьем, а сын Неба лично отсек голову. Доказав, что не зря и цари меч носят. Люди Гуань-Ну подчинились ему, но и это убийство уже ничего не меняло. Оставалось бежать, бежать и бежать.

Ваньяна Шоули (личное имя) уговаривали остаться в крепости. Окруженный водой Гуй-Дэ-Фу вполне обеспечивал речной растительностью и рыбой. Но царская душа уже не могла оставаться на месте. Войска снялись и отправились в Цайчжоу, последний приют Великой Империи Золотого Шелка.

Как и Гуй-Дэ-Фу, Цайчжоу принадлежал провинции Ганьсу. Последние 50 лет служившей опорой престолу. Когда северные кланы объявили ненадежными (и репрессировали), выходцами отсюда комплектовали государственный аппарат. Сюда же стекались запятнанные карательными акциями и преступлениями против людей из других провинций. Теперь все эти люди ждали расплаты и отчаяние придавало им не сил, но злости.

С юга Ганьсу и подступы к Цайчжоу защищали войска Вушань. Генерала-неудачника, побеждаемого всегда и во всех битвах. Изменив престолу однажды, он искренне искупал вину, возмещая неуспехи неутомимостью. Вушань прикрывал границы от Южной Сун, от которой теперь всё зависело. А расположения добивались и монголы и Цзинь.

Посланец Золотой Империи Ахудай, передавал слова сына Неба:

ЦЗИНЬ ШИ:

Когда нет губ, зубы мерзнут

Монголы, истребив сорок княжеств, дошли до царства Ся. Уничтожив Ся, пришли в наше государство. Если положат конец нашему царству, то непременно достигнут и царства Сунского.

Правда была за ним, но за монголами выгода.

Поколебавшись, Линьян (сунская столица) принял решение. Корпус генерала Мин-Гун пересек цзинськую границу, обрушившись на Вушань и его заставы. В один миг семь из девяти пали. Армия потеряла дух и была разгромлена южанами подчистую. 70 тысяч человек рассеялись. Вушань бежал в какую-то крепость, где с ним разделалась распустившаяся солдатня.

Путь на Цайчжоу с юга открылся.

А с севера окраины уже занимали монголы Тачая (Тацир в китайских летописях). Все закончилось бы куда быстрее, если бы не генерал Хушаху, помощник цзиньского Императора. По прибытии в Цайчжоу, сын Неба приободрился, увидев многочисленных купцов. Вроде и не было войны в этом месте. Жизнь налаживалась. Он даже приказал набирать девушек во Дворец.

Но.. радость тут же развеял холодный ветер.

Подскакал младший офицер Ли-Ду из местного гарнизона, с десятком солдат. Посетовал, что месяц не получает продовольственного пайка и обругал сына Неба как последнюю потаскуху. Связав, дурака стали бить батогами, а генерал Хушаху лично считал. Император попытался не обострять (воспитание..), но Хушаху ответил строго. Небитый пес кажет зубы, а ненаказанные солдаты лезут на трон. Возражать было некому, выходки Гуань-Ну помнили все.

Гарнизонных воинов подчинили. Жутчайшая бойня началась. И если бы с начала Цзинь билась так. Её конца бы никто не увидел.

От мала до велика встали в ножи.

Старики, женщины, дети. Молодки посильнее таскали тяжести. Девиц облачали в воинские одежды, создавая видимость защитников на стенах. Сами войска в обороне не отсиживались. И делали отчаянные вылазки, разбив монголов Тачая дважды. Из-за этого полководец приказал насыпать земляной вал по окружности. Вскоре подошли сунцы Мын-Гуна с баллистами и рисом.

Цайчжоу били и жгли, он огрызался.

После одной из вылазок, пленные рассказали что в городе плохо с хлебом. Вид их рассказам соответствовал и Южносунский Командующий ускорил атаки. Совместно с монголами, китайцы пробились к искусственному озеру. За ним высилась башня Чай-Тхань-Лэу, главный пункт городской обороны. Озеро спустили в реку, бастион после кровавой сечи был взят.

Осаждающие оказались во внешнем городе.

Дальнейшие подробности ужасны. Хроники упоминают цзиньское ноу-хау (после вошедшее в арсенал монголов) - сало вытапливаемое из людей. Неоднократно описанная, зажигательная смесь будет считаться страшной сказкой. Самое страшное, что сказкой она (увы) не была.

ГАН МУ:

Городское правительство, согнав старых и малых, топило из них сало. Что называли баллистами из человечьего сала. Ужасно было и слышать о сем.

Почему Мын-Гун послал Дао-Ши внушить о прекращении сего бесчеловечия.

Посланца выгнали.

А отряд осажденных, с пропитанным топливом хворостом, бросился в штурм. Цзиньцы хотели поджечь лагерь и орудия осаждающих. Монгольские стрелки перебили всех. Завязывались всё новые уличные бои. Положение в городе ухудшалось. Начался заключительный акт вековой драмы.

Последних лошадей забили для пира.

Офицеры, солдаты, пили и веселились в последний раз. Кое-где уже стали руки на себя налагать. Вообще.. конец Цзинь, предвосхищает бункерную агонию Третьего Рейха почти в деталях. За тем исключением, что здесь был не итог деятельности аутсайдера-авантюриста, но последствия государственной политики за сто лет. В остальном.. безысходность, пиры, две армии снаружи, юмор висельников, последние жертвоприношения химерам, юмор висельников. Обреченный вождь, разглагольствующий о вечности. Передача преемнику несуществующей власти. Самоубийство обоженной личности.

Её обожженные кости в саду.

На пиру, Император заявил офицерам

ЦЗИНЬ ШИ:

Издревле погибали царства. Государи, терявшие оные, по большей части были захватываемы и заключены в оковы неприятелем. Или выдаваемы пленниками от подданных. Другие принимали позор. Были скрываемы в пустынях. Но до сего я не доведу себя никак. Господа! Вы можете увидеть сие.

Я твердо решился в намерении принять смерть.

В берлинском подземелье, это повторится почти слово в слово..

Призвав Ваньяна Чэнлинь, своего племянника - молодого принца. Младшего брата Ваньяна Баксань. Государь объявил его Императором.

А все отговорки отверг заранее.

Вельможа!

По крайности отдаю престол. При тучности и тяжести моего тела, я не способен к верховой езде. Ты с малолетства был легок и обладал способностями полководца. Сумеешь освободиться, не пресечется наш род.

Вот мое намерение.

Ваньян Чэнлинь промолчал, согласившись.

Приближались и приближались бои. Старый Император удалился в покои, где его и обнаружили чуть выше пола. Сами тоже приготовились умирать. Но перед этим (по традиции) дали старому Государю имя. С которым он в историю и войдет. Новый (Последний) Император Цзинь Ваньян Чэнлинь произнёс:

Покойный государь десять лет был на престоле. Своей заботливостью, бережливостью и милостями к подданным, он старался поддержать престол предков. Но он не достиг своего желания, и потому достоин нашего сожаления. Не следует ли по смерти назвать его Ай (жалкий)?

Все признали сие имя приличным.

В свою очередь, в далекой монгольской Ставке, Великий Хан Угедэй заявит:

ССМ (Секретное сказание монголов):

Вскоре же после того Огодай-хан ниспроверг Алтан-хана. Он дал ему новую кличку – Сяосы, т. е. половой, прислужник.

Император Ай-Цзун предали огню.

Новый Государь, принц-рубака, бросился с горсткой головорезов в гущу боя, где и погиб. Хушаху и высшие офицеры, числом до пятисот, утопились ь. Смерть бушевала на улицах и в домах. Погиб Дом Цзиньский.

Остающемуся в живых оставалось, запрокинуть голову и вопить

Что мне делать!

Монголы ворвавшиеся в дворцовый сад, обнаружили затухающий костер и перепачканного человека.

Кто ты?

Спросили степняки.

Я чиновник, мое имя Цзян-Шань.

Почему ты здесь, когда все разбежались?

Здесь умер мой государь. Ожидаю, когда огонь погаснет и охладится пепел, чтобы собрать кости и предать земле.

Ты помешался!

Воины захохотали и послали гонца к Тачаю. Воспользовавшись проволочкой Цзян-Шань собрал кости в полу и закопал их на речном берегу. Куда подоспели полководец Тачай и сунцы. Кости вырыли и поделили между державами. А Цзян-Шань, Тачай приказал освободить.

За верность.

Тот немедленно бросился в реку.

А когда смеясь, вытащили за шкирку, бился и плакал. Требуя дать умереть, потому что мертв его Император.

Что мне теперь делать! - Вопил несчастный Цзян-Шань. - Что!

Живи, дурак. Живи.

Послышался тихий голос.

Когда в преисподнюю лезут цари. Не нужно за ними лезть следом.

Так сказали ему, а внял он или нет, его дело.

Я (Янь Ши) приложил к этому руку, приложил и кисть. Записи окончены, вы знаете всё, а Небо больше. Не то чтобы я одобрял или осуждал что-то. Но иногда, нужно явлениям не мешать. И никогда их не смешивать. У добра и зла общего нет. Это не две половины сущего, но согласие и борьба с ним.

И причиняющий зло - ему причина, а себе конец.

До этого не дойдет!

Дойдет, как раз до этого.

Если злу дать ход, до всего доходит. Жаль это доходит не до всех. Всё.

Мы прощаемся с Янь Ши и Северным Китаем. Впереди несколько текстов о злоключениях Джалаль ад Дина. Дальше Дешт-и-Кипчак, Волжская Булгария, Русь, Европа. И пусть читатель не обманывается, видя прошлое в настоящем, настоящее в прошлом. История не знает вечных союзов, вечных границ.

История знает вечные ошибки.

И тем насмешливее, что каждая история, которую она рассказывает. Напоминает ту, которую слышал.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1232-1233 гг. Долина Хуанхэ, срединный Китай. Монгольские войска блокируют Кайфын, столицу Империи Цзинь и её последний осколок. Выхода нет. Правящая верхушка пытается пугать, но её больше никто не боится.

Она же боится всех.

Продолжение. Предыдущая часть (и деревья) никого не ждут ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Можно перековать цепями своих, но что тогда с чужими поделаешь

Много ли можно сказать о правде. Много. Только правда разговоров и стоит. От этого может быть так мало правдивых разговоров на земле, преданной лжи. И мы даже не представляем размеров человеческого равнодушия к правде. Притом, что легко видим насколько люди неприязненны к ней. Достаточно произнести её в их присутствии. Тут же начнут спорить, а то и (тут же) бить. И в тюрьму еще за это отправят. Не того кто ударил, а того кто сказал.

Тиран-детоубийца народу милей, чем его обличители.

Правда - падчерица людей. Досадное воспоминание о прошлом. Язвящее напоминание о будущем. Замечание, что не человеческие суждения определяют меру вещей и оценку явлений. Не людьми мир создан, не ими стоит и не только они есть в мире. Правда - зубная боль, соль на порез, сок лимона. Незваная гостья на порог повседневности, которой не терпится указать Путь.

Иди, иди. Дальше..

Гонят её повсеместно.

Удовольствие, в котором обыватели себе не отказывают, заполняя пошлостью её место. И вослед изгнаннице изгаляются пересмешники. В мире о правде слышали, но ценят силу, которую правдой и признают. Только насилие и признают правдой, при условии успеха ему сопутствующего. Делай что хочешь, только не проиграй и человеческая масса склонит голову.

А правда.. Обыватель вздохнет, посмотрит в сторону, улыбнется. Махнет рукой.

Позевает чуть-чуть:

Ой.. Вас и не разберешь. Все хороши. Сложно это.

Поспешая обустраивать дела в настоящих условиях.

Настолько человек от правды далек, настолько она ему неприглядна. Что до других, а есть (есть!) такие, которым только она и мила. Те объясняют, доказывают, спорят. Не успокаиваются. Не понимают, что себе и другим в тягость. Вернее понимают, но не устают докучать.

Выставляя происходящее таким как есть.

Ну есть и есть, а я что сделаю? Мне тоже есть надо!

Возразит такому праведнику обычный человек.

И возразить обычному человеку нечем. За правду много не дают. Вернее дают (и много..), но не того что хочется. Её последователь отправляется вослед изгнаннице по дорогам и тюрьмам. Скитаясь в лохмотьях и насыщаясь насмешками. Тяжел путь любителя правды, повседневность его обременительна, представления будущего (часто) беспросветны. А в утешение ему можно сказать лишь одно. Правда тоже умеет смеяться.

И хоть редко слышишь её смех, но она всегда смеется последняя.

Снова Янь Ши на склоне зафилософствовал, возразят мне люди. Мудрствовать потянуло старого дурака. Как заведется седина, так кто не Лао Цзы, тот Конфуций. Лучше бы наверстывал ускользающее как сверстники и по девкам таскался. Им бы и нравоучения излагал. Они их слушают, молодые еще. Нет, людей мучает, хрыч старый.

Спорить не буду, что хотите то думайте.

Расскажу-ка лучше одну историю об одном человеке, который доверился другим. Что другие с ним сделали и чем это им обернулось. Верьте - не верьте, смейтесь-не смейтесь, а правда посмеётся последняя, говорю. Ей стоит свет, только её Небеса ценят в людях, и только над ней не смеётся время.

Еще смешно? Всему свой срок. Смейся, смейся.

Деревянный осел

Правда всё то, что есть по-настоящему. Но не всё, что есть в настоящем, правда.

Его и прикованного боялись. Стоило гаркнуть обнажив зубы, как толпы визжащие и улюлюкающие на незнакомом наречии, бросались наутек с перекрестков. Так и сияли пятки. Что взять с харачу (черная кость, мужики), простолюдины везде одинаковы. А он хохотал над их трусостью, скалясь. Наслаждаясь последним удовольствием на земле.

И ведь надоумил же кто-то выдать за татар дочь.

Чжуины (одно из татарских племен) взяли его в дороге, когда провожал невесту к будущему мужу, по обычаю. Скопом напали, скрутили как овцу и отвезли к Алтан-Хану (монгольское название Императоров Цзинь). Китайцы имели к его семье большие счеты и сейчас он по ним платил. На помосте, куда узника везли на телеге, темнел искусно сколоченный зверь. Вылитый осел с мордой неотличимой от настоящего. Возвышенность напротив пестрела разряженными сановниками. Император, ближайшие соратники, родственники.

Стайки девиц в разноцветных шелках.

Палач своё дело знал. Мерные, деловитые удары молотка завораживали площадь. Забитая народом как рисовый куль она дышала мертвецким молчанием и жадно ловила звуки. Было слышно как мухи жужжат, как глотаются слюни. Очи всех пристыли к помосту, рассматривая небывалое зрелище. Голого варвара прибивали к деревянному ослу гвоздями. Разложив вдоль, так что пятки дергались на задних ногах, а руки обхватывали шею.

Кочевник не издал ни звука. А когда боль была особенно сильной, отирал то одну, то другую щеку о дерево.

О! Так у них отношения!

Съязвил генерал Ваньян Учжу

Шли на казнь, а попали на свадьбу!

А я предупреждал, варвара не подпускайте к ослам

Несколько девиц прыснуло, прикрывшись веерами.

Сановники подобострастно заулыбались шутке. Тем летом внимания победителя сунцев искали все. Только палач и толпа не отвлекались. Когда перед казнью с варвара срывали лохмотья, какая-то близорукая подалась всем телом вперед. Отчаянно щурясь и рассматривая подробности. С такой же жадностью народ алкал забиваемые гвозди.

Казнимый оставался безучастным до странности.

Он не выл, не визжал, не молил о пощаде.

Даже, когда гвозди прошивали плоть, на лице не дрогнул и мускул. Только бледная испарина выдавала боль, ее он и утирал об ослиную шею. Еще тихая грусть заволакивала глаза. Знающие варваров, хорошо её знают. Кочевники не боятся смерти, настолько рядом она всегда. Но когда черед наступает, северяне грустят. О конях, на которых больше не поскачут. О невестах, которых другие введут в шатры. О битвах, где иные удальцы натянут луки.

О весенних охотах, где будет звучать чужой смех.

Что-то такое серело в очах варварского князя. Когда палач вбил последний гвоздь, соединив доски с телом. Взгляд узника затвердел, обвел толпу не мигая и остановился на возвышении откуда сын Неба взирал на казнь. Император был не в настроении и дерзость царька не прибавила духа. Незадолго до, Ваньян Хэла потерял младенца-сына, а потом расправился с женой и её родственниками. Что всегда идут к женам прибавкой.

Империя притихла, но он чуял бунт всей душой.

Еще и этот дурные примеры показывает. Император поморщился ,не желая припоминать имя. Это не полезно. Нельзя называть имен тех кого убиваешь. Так они перейдут в вечность, а не умрут безымянными и ветер выметет всё. Задумавшись о свойствах человеческой памяти, сын Неба не сразу заметил варварскую усмешку и немигающий взгляд, устремленный в очи.

Взгляда он не выдержал, опустив свой. Варвар захохотал хриплым смехом и гортанная речь полилась на столичный город.

Я Амбагай-Хан! Мой слуга Балагчи уже везет весточку для монголов:

Меня, верховного вождя монгольского народа. Взяли в плен татары, когда я вёз к ним свою дочь. Да послужит мой пример вам уроком! А теперь отомстите, стреляя из луков.

Не щадя ни ногтей своих, ни всех десяти пальцев.

После он застучал лбом по дереву.

Глаза заволакивались, вместе с кровью утекала и жизнь. Палач получил знак и, чтобы варварская болтовня не создала кривотолков, ударом дубины завершил дело. Толпа начала расходиться, а над ослом еще долго кружили мухи, другим в пример. Через неделю другую, обоих ослов сожгли. И какой мудрец увидел стекленеющий взгляд мертвеца, отражающий будущее.

Монголы восстали, но соединенные силы татар и цзиньцев разбили их в щепки. Рассеяв сложный союз по Степи.

Ну и где она, твоя правда, дурак!

Где она, твоя справедливость.

Политическое животное

Запугать можно всех, но чем тогда станешь

Времена как ветер, меняются неожиданно. Неожиданно да, подлец? Понял, что речь о тебе. Понял. Да, да дружочек, это оно. А как было сладко.. Драться со связанными, истязать беззащитных, возноситься над ограниченными в правах. Пить, есть, жрать. Дома на века строить. Династии основывать, рода. Родниться с такими же негодяями. Наложниц себе брать из недорезанных. Всё можно вам.

Вы ни за что, не в ответе.

Ну и что ты мне сделаешь?

Так вроде ты склабился, когда семью мою со света сживал.

Или не ты, а другая (такая же как ты) скотина. Хотя такое сравнение оскорбительно для скота. Коровы друг друга не едят, к слову. А ваши собрания скорее схожи со стаями бешеных крыс. Наевших бока, пожирая собратьев. Как вы себя холили.. Как лоснились. Как привыкли никого кроме себя не замечать.

Разговаривая о человеке в его присутствии

С этим что?

как о вещи.

Какая злоба шипела на ваших губах. Как оскорбляли Небеса ваши, искаженные презрением лица. Твоё лицо, жалкий, перепуганный негодяй. Готовый нырнуть от монгольской стрелы в любую, завалящую норку. Умирать тебе страшно. Очень. Убивавшим невиновного всегда так. Боишься ты до ужаса, до волосяного кончика, до ногтя мизинчика, до мозга костей.

Правильно делаешь, бойся. Бойся.

Можешь не прятаться. Бесполезно. Тебя найдут. У киданей припасён весь списочный состав вашего брата. Ты не замечал этих червей, а они всегда чего-то писали. А что (кто) ускользнуло от их глаз, а от киданьского глаза ускользает немногое.., ваши перебежчики уже выдают. Повышая свою ценность мелкой изменой. Ты даже не представляешь, сколько твоих товарищей. Прошу прощения, но на этом слове я (Янь Ши) всегда хохочу. Сколько твоих товарищей, прямо сейчас отдаёт за свою (крысиную) шкурку - твою..

И чтобы не вспоминали об их делах. Рассказывают о том, что ты делал.

Помнишь его. Помнишь.

Что вы с ним делали. Что ты с ним делал. Как его взгляд шарился по углам. Как его глаза умоляли. Как они смотрели на тебя. Как твои на него смотрели. Что ты говорил, упиваясь всемогуществом и ощущая неуязвимость. Ему, им, нам. Дому Янь. Другим домам, чьи очаги вы топтали. Оставив на полу и в сердцах отпечатки подошв из копоти и крови. Как то это звучало.

Сейчас припомню. А да, точно

Молитесь твари!

Так ты советовал.

Что же, благодарю. Помогло, как видишь. Неблагодарность низка, а долг платежом красен. Что тебе напоследок сказать. То же, что и нам ты:

Молись.

Небо не в пример милосерднее. Тебе будет сказано, что делать. И только попробуй не сделать то, что тебе сказано.

Так я (Янь Ши) говорил про себя ночами. На осадных валах, опоясавших громаду Кайфына. Мой неведомый собеседник (как и я его) меня не видел. Но обо мне знал и слова мои слышал. Все китайские тумены были там. Генерал Субедэй не давал людям спуску. День и ночь копали. Со всей долины Хуанхэ сгоняли людей. Молодых, средних лет, старых. Кроме малых детей и совсем уж дряхлых. Годился любой, кто мог удержать хворост.

Им спешно заваливали рвы у столицы.

Первые монгольские разъезды вышли к городу весной (1232 г.), ужасаясь от размеров столицы. Превышавших самые невероятнейшие рассказы. Огромный и без того Кайфын разбухал толпами беженцев. К началу осады население достигало 1 470 000 человек. Чуть более или чуть менее.

Даже для Субедэя это было слишком. Город настолько большой, что военачальник проскакавший полмира, рядом с ним казался себе котенком. Но воображение воображением, а делать надо. Снаружи закипела работа. Тем более, что разноголосица была и внутри. Государственная верхушка давно разделилась на партии войны и мира. А появление врага у ворот заставило тех и других заявлять свою точку зрения открыто.

Большинство так или иначе склонялось за мир.

Большинству всегда умирать не с руки, да и вообще от войны устали. Тошнило от неё всех. Поэтому посланников Угедэя с требованием

ГАН МУ:

Выдать академика Чжао-Бин-Вынь, Ян-Шен-гун, Кхун-Юань-Цо (потомок Конфуция) и проч., всего двадцать семь фамилий (академическая элита). Также семейства поддавшихся монголам (перебежчиков). Жену с детьми Генерала Ира-Пуа, швей и сокольников.

Приняли с честью.

А требования решили удовлетворить. Вдобавок Император отсылал к Великому Хану группу высших сановников-парламентеров. И своего старшего брата - Ваньян Окэ, в качестве заложника и жеста доброй воли. Тогда то противоречия имевшиеся внутри, обозначились явно. Место принца крови попытался занять Миго-Гун-Шэу-Сунь, дядя сына Неба. Явившись к Племяннику ввиду царедворцев, он указал на неопытность Ваньян Окэ, попросив полномочий себе. Допустив публичное несогласие с кадровым решением первого лица, с фактическим обвинением в саботаже мирных переговоров.

Отказ был твердым, но вежливым. Большего (кишки выпустить) Император позволить себе уже не мог, что также значения ему не добавляло.

Переговорная кутерьма продолжалась, а Субедэй времени не терял. Монголы заваливали рвы, а китайцы не решались их обстреливать. Хотя возможность была. В городе находилось 40 тыс. кадровых войск, 40 тыс. воинов из других гарнизонов и 30 тыс. мобилизованных. Всего 110 тыс. солдат, которым горожане оказывали всеместную помощь. Еще Кайфын рассчитывал на 100-тысячный корпус генерала Вушань. Неудачливого, но упорного военачальника, готового деблокировать город любой ценой.

Можно сказать, что именно наличие Вушань был последней ниточкой, связывающей Императора с жизнью. Больше никто из верхушки не желал умирать за сына Неба. Командующий обороной генерал - Ваньян Баксань запретил китайцам отстреливаться. Монгольский обычай истреблять сопротивляющийся город был усвоен и лишний раз раздражать степняков не хотел никто. Командующий тянул. Пока посольство достигнет Степи. Пока примут его, примут решение. А там уже как-нибудь рассосется.

Субедэй не ограничивался ничем. Кропотливо заваливал валы, срывал земляные укрепления, подбирался к стенам.

На упреки посыльных пожимал плечами.

ЦЗИНЬ ШИ:

Я получил повеление осаждать город. Другого ничего не знаю.

Положение висело на волоске.

Император понимал, двор не прочь всё закончить. Последнее (и единственное) препятствие к миру - он. Каждый (почти) что-то да приготовил, кого-то спас, на что-то надеялся. Всем хотели, все собирались жить. Не так хорошо как раньше, но и не так плохо как сейчас. Все искали какого-то будущего и только одному человеку, ни в каком будущем не было места.

И никакому будущему не было места с ним.

А в таких случаях люди обычно становятся прошлым.

Император не сомневался, торг ведется за его спиной. И он единственная цена, которую будет вынужден заплатить каждый, кто бы не торговался с монголами. Удобнее всего для всех, чтобы всё случилось само. Он поперхнулся, не проснулся, поскользнулся. Небо забрало своего сына и живущие на земле вернулись к делам. Во дворце сделалось невыносимо душно. У Императора оставался единственный выход.

Он помчался в народ.

Представление началось в квартале Чжэу-Цао вблизи местного рынка. Было грязно, моросил дождь, от плаща сын Неба отказывался.

Все воины без плащей, как же надену я его?

Жители открывали рты.

Падали на колени, роняли жито, наперегонки выражали почтение. Начался переполох, полились слёзы, на землю сыпались зерно и бобы. Заботливый Император подавал знаки, убеждал людей не падать в грязь. Народ получил отеческое утешение, а после сын Неба встретил случайных солдат. Они о чем-то горячо спорили, а когда Ай-Цзун вежливо поинтересовался, объяснили:

Монголы заваливают ров и сделали половину работы. А наш главнокомандующий Баксань отдал приказание не пускать в них ни одной стрелы, опасаясь разрушить мирные переговоры.

Какой это расчет, если рассудить здраво?

Выслушав старшего, сын Неба успокоил людей.

К монголам он отправил старшего брата. Если они не согласятся на мир, он сам отдаст приказ возобновить сражение. И.. тут же этот приказ отдал. Лучники ударили по монголам, чей кровью отныне повязаны были все.

Началось ликование

Да здравствует Император! Умрем в бою с врагами!

Но восторг разделяли не все. Тысячник Лю Шэу остановил императорского коня и заявил прямо:

Премудрый государь! Не верь коварным вельможам. По искоренении злонамеренных, монголы сами отступят.

Предостерегая от обострения войны.

Его хотели избить, сын Неба остановил расправу. Начавшаяся резня с монголами и несколько сот (тысяч) жизней дали отсрочку в год.

Хоть что-то.

Монголы расставили камнеметы, швыряя огненные горшки и осколки жерновов в город. Их баллисты делались из бамбука, быстро и без усилий. По сотне приспособлений обстреливали столицу с каждой из сторон. Чжурчжени построили свои катапульты, разобрав колоннаду дворцов. Массивные, мощные сооружения бившие далеко, но менее точно.

Мало-помалу монголы разделались с ними прицельной стрельбой.

Начался штурм, продолжавшийся до 16 суток. Осаждавшие подбирались к стенам, спасаясь в будочках из воловьей кожи от стрел. Добравшись до укреплений они делали подкопы и разламывали их молотками. Стена из хулаогуаньской глины оказалась неприступной для баллист, но перед человеческими руками преклоняется любой материал.

Спас огонь.

Чжурчжени швыряли по монгольскому стану пороховые горшки и такие же стрелы. Они истребляя всё на десять шагов вокруг. Насквозь прожигали доспех и оставляли ужасные раны. Горшочки поменьше на веревках спускались вниз. Тут их и запаливали, сжигая воловью защиту и штурмующего осла. Огненный бой не пришелся по вкусу. Монголы воинов берегли и Субедэй решил отступить. От удивленного полководца прибыл посланник с вопросом

Между двумя государствами открыты мирные переговоры.

Должно ли в то же время производить войну?

Перед этим он перешел грань.

Приказав разворотить могилу старой Императрицы. Чьи останки выволокли на свет, показав властителя неспособным ни уберечь гробы предков, ни отмстить за них. Наибольшее доказательство беспомощности для китайцев. Но и на такой мир пришлось соглашаться на мир. Монголам устроили пир. Накормили, напоили, до отвала. Субедей отвел войска к Хуанхэ, в Кайфыне стало обживаться посольство степняков. Придворные прятали в улыбках ножи.

И только далекий генерал Вушань вселял предостережение и надежду.

Перед тем как пойти дальше остановимся на бегстве сына Неба в народ, с попыткой стать ему не символом, а вождем. Ситуация поражающая разные страны, где руководитель не может опираться на государственные институции. Не доверяет им, заменяя кругом лиц, который постоянно сужается. А с народом пытается взаимодействовать напрямую, оставляя элиты с этим фактом.

Любовный треугольник или треугольник Карпмана, если угодно.

Для зарождающегося общества вождизм является обычным процессом. С естественным лидерством природного харизмата, признанного массой. Для устоявшихся же выступает признаком вырождения. Знаменуя вторичную варваризацию, примитивизацию социокультурной жизни. Искусственное упрощение, достигших сложности форм.

Где правитель апеллирующий к народу, минуя элиты и управленцев. Напоминает электрика, напрямую соединяющего фазу и нуль. Прямой контакт, что приводит к короткому замыканию. И длится недолго, пока не выгорит всё. Тем более, что обратная связь давно утрачена. Под народом понимается представление о нём в своей голове.

И любой разговор сводится к представлению.

Цзиньские власти успели забыть, что навязывать свою волю, не значит выражать общую. И о том, к чему это их привело, сказано ниже.

Ищи человека

Избирающий голое насилие, остаётся перед ним голым.

Объявив новые времена обновленный Император торопливо убирал старые формы и выводил наверх новых людей. Пышный церемониал сменяла нарочитая простота обращения. Подчеркивающая близость сына Неба к народным массам. Опрощение подчеркивал каждый жест, каждое слово. Вскоре Государь поднялся на ворота Дуань-мынь и обратился с манифестом:

ГАН МУ:

Объявил прощение. Обнародовал награду чиновникам и разночинцам, которые смогут отбить важный город. Сделал угощение и награду войскам. Уменьшил свой стол. Отменил ненужных чиновников. Отпустил девиц из дворца. Запретил именовать себя премудрым в докладах.

Слова: премудрый указ, заменил словом: предписание.

Революция сверху, как она есть.

Разночинцы, суровые солдаты, простой народ и у них во главе лаконичный диктатор. Не признающий кроме родины никаких жен и никаких мыслей. Монарх-монах. Монарх-пролетарий. Сановники и генералы приутихли, позволив Императору набить шишек. В своих альма-матер, академиях государственной службы Лояна и Кайфына, они хорошо изучали этот процесс.

Который китайская история уже не раз знала.

Тирания, упрощение форм (вторичная варваризация) - необратимый путь. Промежуточных остановок он не знает. Их на нём нет. Государственные институции превращаются в декорации дешевого театра. Государство в преступное объединение. Преступное объединение в банду. И уже её участники добивают друг друга, если их не добьют извне.

Чиновники наблюдали воочию всё, что разбирали на семинарах.

Последствия были такими-же.

Первым делом открылся мор.

Муниципалитеты возглавили новые управленцы, неспособные ни управлять хозяйством. Ни (хотя бы!) мешать управлять им. Жара, грызуны, скученность привели к появлению неизвестной болезни, что целыми улицами выкашивала столицу. Один из ученых насчитал 900 000 гробов за три месяца. Это была одна из причин отступления Субедэя. Монголы провели лето в прохладных долинах реки, где зараза их не коснулась. Бедствия горожан не закончились.

Вскоре распоясалась солдатня.

Как наглеет всегда (и везде), где перед ней заискивают. Ласкательные речи сына Неба дурным образом воздействовали на воинские сердца. Солдаты называли себя его детьми и его подчиненными. Неохотно выполняя приказы других начальников, своих непосредственных командиров. Дерзили. Выбирали вожаков из среды. Ничем не занятые слонялись по улицам, задирая людей и выискивая измену. Наконец, некто Шен-Фу - главарь солдатской шайки, ворвался на монгольское подворье и умертвил посла.. Тхин-Цин.

И еще 30 парламентеров с ним.

Преступление сын Неба оставил без последствий. Не имея ни желания, ни сил останавливать беззакония и самоуправства. А то и прямо поощряя их. Убийство парламентеров сжигало мосты, окончательно связывая судьбу горожан с судьбой его персоны. Если на сопротивление, монголы могли посмотреть сквозь пальцы, то за посольство вырубали города. Как требовал обычай и Яса. Так бы и случилось, если бы не Елюй Чуцай, но это мы вперед забежали.

Во власти началась неразбериха.

Новые боролись со старыми. И в стране лишенной грамотного управления, проявлялось такое зло, что и монголы казались меньшим. Долго так продолжаться не могло, и не продолжалось. Всё решили боевые действия.

Генерал Вушань двинулся спасать столицу с юга, ведя 100 000 солдат. Преимущественно дезертиров и остатки разбитых ранее войск. На помощь ему было предписано идти генералам-губернаторам Ваньян Сэлэ и Ваньян Хушаху. Непосредственно из Кайфына выдвигался герой обороны - генерал Хэси. Соединись все и китайские силы вырастали до двух сотен тысяч мечей. Достаточно, чтобы Империя Цзинь еще могла на что-то рассчитывать.

Но монголами командовал Субедэй. И кто бы дал китайцам соединиться.

Первыми разбежались солдаты Ваньян Сэлэ. Степнякам и драться не пришлось. Корпус генерала спешил к столице и встретившись с туменами у речки Дзин-Шуй спешно рассеялся. Следующими исчезли люди генерала Вушань, на которого так рассчитывала Империя. Не маячь он вдали призрачным ожиданием, для Императора всё закончилось бы годом раньше. С лучшим исходом кстати. Но, что было, то было. Что есть, то есть.

Войска Вушань ждали корпус Сэлэ у горы Мэй-Шань-Дань. Крепком месте с восточной стороны крупного города Ми-Сянь, обеспечивавшего бесперебойное снабжение. Монголы блокировали лагерь, но не могли подступиться. Это и не требовалось. Едва известия о бегстве Ваньян Сэлэ достигло солдат, стотысячное войско как ветром сдуло. Генерал Хэси со своей стороны решил отложить героизм до завтра, и вернулся в Кайфын без обозов. Всё.

Пришло время разбирать ошибки и отвечать за них.

Еще и хлеб в городе кончился.

Война, мор, голод. Старые вопросы, что с ними делать новый Император не знал. Кончилось тем, что созвали Общий Совет из старых людей и новых. Где сын Неба пытался уравновесить позиции, оставляя последнее решение за собой. Главным или единственным пунктом повестки было бегство в Гуй-Дэ. Слово взял Секретарь Бай-Хуа.

Старый человек, опытный царедворец, изложил дело как есть:

ГАН МУ:

Гуй-дэ хотя и крепок, но когда издержан будет хлеб, то останется ожидать смерти. Отнюдь не следует туда отправляться. Субут стоит в Жу-Чжоу. Судя по настоящему положению дел, надлежит прямо идти туда. И в один раз решить все. Лучше сразиться на половине пути, нежели в Жу-Чжоу. Лучше сразиться за городом, нежели на пути: ибо в нашей армии уже мало и хлеба и силы.

Чем далее уклоняться от столицы, тем более будут уменьшаться съестные запасы. Лошади будут питаться подножным кормом. Дела чем далее, тем будут затруднительнее. Если бы наши войска улучили случай сразиться, то одним сим походом решили бы судьбу государства.

Сим образом можно вне ободрить дух в войсках. Внутри подкрепить надежды жителей столицы. Не для чего следовать плану уклонения и переселения. Люди обыкновенно имеют привязанность к дому и едва ли охотно пожелают следовать за нами. Надлежит основательно обдумать сие.

Если отбросить вкрадчивые обороты, Секретарь говорил:

Иди и дерись.

Император его не дослушал.

Объявив об отъезде Совету. Кадровые офицеры возражали. Такой шаг воспримут как бегство, после чего управление рухнет окончательно. В ответ Государь объявил кадровые решения. Назначив командирами конницы, пехоты и главным военным советником выходцев из народа.

Решение высмеяли тут же.

Эти люди не знают как бороздник (мотыгу) удержать, а им государственные дела поручают.

Съязвил вице-министр Нэйцзу Эньчу.

Один из самых заметных (и наглых) простолюдинов Гуань-Ну вскинулся:

Если министры и генералы так хороши, для чего нас пригласили?

Вертеть головой, смотря то на тех, то на других.

Всё, что оставалось сыну Неба. Ночью он убежал. Подробности бегства, судьбы города, его судьбы, ожидают читателя в следующем, последнем (для Янь Ши) рассказе о конце Царства Цзинь.

А пока..

Пока кисть китайского темника на монгольской службе еще крепка и его чернильница полна туши. Неужто ты (дружок) думаешь, я про тебя забыл. Или у киданей ты выбыл из списков? Или Небо забыло про того парня.

Сейчас, когда мы у ворот Кайфын. Наши кони сыты, наши солдаты светятся благодушием. Что тебе сейчас делать? Сейчас, немедленно, ищи человека, которого ты можешь спасти. Это и станет твоим спасением. Кому бы ты не служил, послужи Небу и заслужи снисхождение.

Но что люди скажут? Что люди подумают!

А ты не о людях думай, а о себе.

Каким бы замкнутым не казался круг, из него пора выбираться.

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1232 г. Лето-осень. Империя Цзинь повержена. Дороги захвачены, армии разбиты, столица осаждена. Когда монголам остается нанести последний удар, всплывает старый спор - кто первый.

И на этот раз, второму не останется места.

Продолжение. Предыдущая часть (и горные дороги) высятся ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Чем меньше человек говорит, тем больше его слова значат

Земля подавалась неважно. Влажная, весенняя, наполненная травяными кореньями и личинками насекомых. Заступом мне служил горшечный осколок, найденный тут же. Споро орудуя я соскреб зелень, пробил недовольно потрескивающий корневой слой, дошел до однородной глины желтоватого цвета. Чей запах отражал суть земли и открывал её тайны. Так мне казалось тогда. Я был мальчишкой и жил ощущениями. Рыл основательно, дотошно. Выказывая врожденную волю и готовность доводить дела до конца.

Бесценное свойство.

Увы, оно имеется далеко не у каждого человека. Но и утверждать, что не каждый может его приобрести, значит преувеличивать. Было бы желание. Рытье прерывалось беспокойными поворотами головы.

Не подсматривает ли кто-то!

С улицы я улизнул незаметно, держа в руках сверток. Жестко рубил концы. Вихрастый Миншэн соседский мальчишка. Что с утра до ночи болтался во дворах изнывая от суки, и лип ко всем. Попытался за мной увязаться.

Ши, ты куда? Я с тобой!

Миншэн был помладше года на два.

И его можно было отогнать грубо. Или поюлить, отделываясь от ненужной компании. Кто-то подобрее (как ему кажется) даже с собой бы взял друга. Но у меня была тайна, а вместе с дружбой они не живут. И тот кто вверяет тайны друзьям, теряет и друзей и тайны. Но и лишняя таинственность повредит.

Хочешь секрет сохранить, поступай как ни в чем не бывало.

Сейчас подойду. Жди здесь.

Сказал я Миншэн.

Он послушно кивнул, оставшись на месте. Я пошел прочь петляя по закоулкам, на случай если растяпа увяжется следом. И знаете.. больше сорока лет прошло. А я не уверен, что он до сих пор там же не ждет. Кого-то.. Чего-то.. Люди лишенные собственных целей, обречены ожидать чужих людей и служить их целям. Главная причина почему тираны и лгуньи так вольготно живут, а их выходки так долго терпят. Ну да ладно, эта история не моя.

И надеюсь не ваша.

Убедившись, что за спиной никого, я забыл о нем сразу. Вышел на окраину, пройдя рисовыми полями залитыми водой. Миновал лесок и оказался на присмотренном месте. Открытый участок, лужок у реки служивший пастбищем. Кроме коров тут отродясь никого не водилось, пастухи и собаки не в счет. Эти появлялись нечасто. Можно было приступать.

Избрав небольшое деревцо указателем, я отсчитал от него пять шагов на солнце и начал копать. Сделал ямку в два локтя, обложил дно камнями, постелил просмоленную ткань и.. последний раз развернул драгоценный сверток. Мои сокровища состояли из нескольких медяков, необычных ракушек, костяных бабок и нефритового воина, выигранного в них. А самое главное - боевой нож!

Подарок одного из отцовских братьев, посетивших наш дом.

Как и мы, тот человек принадлежал к опальной фамилии (Янь), но оставался на военной службе. Война с сунцами шла всегда, люди были нужны и даже наших однофамильцев терпели. Неодобрительно оценив отца (утопавшего в азартных играх), дядюшка - назовем его так, с ним не попрощался. Матери оставил какие-то деньги, а мне мужской разговор. Взяв слово больше никогда (никогда.) не играть в кости, не играть ни во что.

Взамен дядя подарил нож. Настоящий. Удивительное изделие оружейника из Кайфына, чья тяжесть в руке утраивала (удесятеряла!) её силу.

Нож я взял, дав взамен обещание.

Идти своим путем и держать свое слово.

Сразу признаюсь, получалось оно не всегда.

Но я старался, честно. Тайник был местом, откуда я собирался отправиться в странствия. По прошествии времени, когда сестрица вырастет достаточно, чтобы поддерживать мать, как у женщин водится. Народ они друг к другу безжалостный, с одной стороны. А с другой.. проведают, пошепчутся, обнимут. Платочки поправляют, слова теплые говорят. Заботятся. У мужчин такого нет. Небо и сотворило женщин, чтобы мы друг друга не перерезали.

Тогда я о том не думал.

А мечтал как вернусь (героем Поднебесной!) и наш дом утонет в шелках и золоте. С этим засыпал, это грело сердце. А когда решил проведать секретное место, меня ожидало большое.. удивление. Земля умеет хранить секреты. И даже если ты (сам) доверил их ей, это не значит, что она их тебе выдаст.

Что уж говорить о чужих тайниках, если мы и свои забываем.

Ветер перемен

Сколько за старое не держись, наступление нового не удержишь

В страшный год (1232) весна выдалась бурной, под стать бушевавшим над Поднебесной ветрам. Пожухлый лед водоемов отражал синеву. Солнце съедало снег. По ночам когда лучи отступали, их работу продолжал теплый воздух. Неугомонный ветер гонял облака, освобождал равнины, пробивался в горы, где сбивал с надменных голов столетние шапки.

Из горных стариков никто столько лавин в один год не припомнил.

Снег громадными массами сваливался в Желтую Реку. Чьи разбухавшие, стремительные потоки не могли сдержать ни каменные гряды, ни свирепые морозы севера. С лавинами в реку неслись камни, деревья, земля и всю муть несло по огромной излучине к югу. Ледяной панцирь сковывавший Хуанхэ в среднем течении с грохотом лопнул. Река заревела и понеслась дальше.

В узком месте, чуть ниже Большой Стены (не имевшей большого прока) намыло нерукотворную плотину. Здесь было неглубоко, ширина небольшая. Грязь, валуны, галька, мусор от крепостей и селений стоявших на водном пути, образовали порог. Ударяясь в него, Хуанхэ разбивалась на рукава и текла по ним дальше, соединяясь где-то в Шэньси или Хэнани. На безлюдных просторах того, что годом раньше Великой Цзиньской Империей.

Времена (как всегда) изменились внезапно.

И солнце, столь ярко отражавшееся в золотом знамени, светило другим. Свирепые генералы лежали без ног с разрезанными до ушей ртами. Умные генералы лежали рядом. И глупые генералы тоже лежали где-то. Не было никого кто стоял и мог бы возглавить войско. Не было и войска, которое хоть кто-то мог бы возглавить. От четырехсот тысяч бодряков с крепкими копьями осталась едва-ли сотня (тысяч) изможденных, надломленных дезертиров.

Полубродяг, полупопрошаек, полуразбойников.

Беглецы блуждали порознь, сбивались в шайки. Боялись всех, их все боялись. В северных землях, которые Варварский Царь взял под покровительство бывших цзиньских солдат запрещалось принимать в дома и подкармливать под страхом смерти. За нарушение указа одним сельчанином отвечала община, родственные связи не имели значение. И беглецы перенесшие столько неимоверных страданий не могли рассчитывать на расположение родственников.

Если те пострадать и хотели, то их соседи нет.

В конце (концов) Его Превосходительство (Елюй Чуцай) уговорил Его Величество (Угедэя) отменить бесчеловечный приказ. Но не сразу.. Десятки (тысяч) отверженных погибли раньше, завершив путь воина кончиной пса. Опасаясь недовольства новых властей, выжившие даже хоронить мертвецов боялись. Слишком вольно гуляла смерть, чтобы спасшиеся от неё рисковали жизнью. Кое-где солдатам было просторнее.

В столице Кайфын, только и оставшейся от огромной страны, их принимали с распростертыми объятиями. В Шаньдун (сепаратистском образовании на востоке) охотно брал раскаявшийся мятежник Го Ань Юн. А на юге собирал под знамена генерал Вушань, последний из больших цзиньских воителей. На воинство которого в столице рассчитывали также (и с тем же итогом), как в будущем на другом конце земли будут рассчитывать на армию Венка.

Кончились старые времена

Вздыхали старики, смахивая слезу (старикам всегда жаль старого).

И возразить им было нечем.

ЮАНЬ ШИ:

Пали округа: Шанчжоу, Гочжоу, Сунчжоу, Жучжоу, Лочжоу, Сюйчжоу, Чжэнчжoy, Чэньчжоу, Бочжоу, Инчжоу, Шоучжоу, Юпчжоу и прочие..

Пало всё, если говорить проще.

Столица и несколько непокоренных монголами крепостей напоминали редкие островки посреди бушевавшего половодья. А вода прибывала. Силы кочевников (и переметнувшихся к ним) росли, очаги организованного сопротивления угасали. Будем честны. Не так то уж много среди нас (людей) душ стойких, готовых бороться до конца за обреченное дело. Какой бы ужасающей действительность не была, мы (что всего ужасней) готовы примириться с нею.

Как только монголы стали новой реальностью, старая поспешила преклонить колени. Самые непокорные военачальники, ученые мужи и конфуцианские бюрократы, ценители изящества, знатоки старины отмахивались рукой от условностей. Если это жизнь - будем жить с этим. И если лучшие люди так думали, про поселенцев чего говорить. На месте золотых знамен слетавших с башен высились черные бунчуки Чингисхана и его непоседливых сыновей.

Один из них и устроил всё это.

Сокрушив неодолимую Империю за полгода, всего-то с тремя туменами войска. Чего не удавалось сделать ни его отцу. Ни отцовским соратникам. Ни Южной Сун со ста миллионами человек и соломенным войском. А Толуй сделал. Как бы шутя, как всё привык делать. Снова (и снова!) утирая носы старшим братьям.

Угедэю с Чагатаем оставалось наблюдать за свершениями мальчишки, делая вид будто рады им тоже. Семья-то одна, дело-то общее. Да. И когда люди утверждают, что семейное соперничество это другое, они правы.

Семейное соперничество всегда (и намного) острее.

С Угедеем младшего Толуя разделяло восемь лет. С Чагатаем десять. С Джучи шестнадцать - пропасть. Может поэтому со старшим братом он ладил лучше других, а меркитские истории просто не доходили до его сознания как брюзга старичья. Поздний ребенок, Толуй как водится стал утешением матери и любимцем отца. Возле последнего крутился всё время, окруженный приветливыми улыбками старых головорезов. Редкий из которых посещал шатер без гостинца. Мальчик считал доброжелательность искренней и в конце жизни это сыграет с ним недобрую шутку. Но в начале..

Каждому ребенку необходимо признание и принятие мира.

Если бы каждый их получал, как знать, может быть и не каждый взрослый таким получился. Толуй вырос веселым, деятельным, смелым. Без тени задумчивости, ощущения лишнего человека. Жил полной жизнью и имел на неё полное право как молодой барс. Все у него происходило вовремя и как надо. Толуя можно считать баловнем судьбы, младенцем с золотой ложкой, мажором даже.. хотя зависть за этим определением стоит чаще правды.

Но и талантов его не отнять.

Толуй был великим военачальником. Пожалуй во всей истории монгольских завоеваний, разве Субедэй, Баян и Тамерлан могут поспорить с ним. Были и другие, много.. Но именно эти четверо планировали и осуществляли кампании сокрушавшие царства. И в отличие от своих сыновей, того же Хулагу с Хубилаем. Толуй был не номинальным руководителем, лицом похода.

Но его головой и руками.

В мусульманских землях он взял Мерв, вырезал Нишапур, покорил Герат словом и сталью. В Китае прорвал наконец чжурчженьскую оборону, остановившую Чингисхана и Мухали. Об которую двадцать лет бились лбом лучшие монгольские полководцы, включая Субедэй-Багатура. Теперь Цзинь корчилась под копытами его жеребцов.

А ему предстояла теплая встреча с братом.

Весной 1232 года (именно здесь начинаются загадки), южный корпус монгольских войск разделился. Основная часть войска, разгромившего главные чжурчженьские силы, пошла на Кайфын.

ЮАНЬ ШИ:

В 3-й луне было приказано Субэтаю и другим осадить Южную столицу.

В то же время Угедэй покинул военную Ставку

Летом, в 4-й луне Угэдэй перебрался в Юн и спасался от жары в горах Гуаныпань.

И Толуй находился при нём.

Вдали от Двора, Ставки, групп влияния заправлявших там групп. Встреча состоялась весной, когда младший брат перешел Желтую Реку. Отрезав себе отходные пути и возможную поддержку сторонников с юга.

Долго искали переход.

Мосты остались в непокоренном Лоян и осажденной Субедэем столице. Наплавной переход в укреп-районе Хэчжун - Фэнсян, чжурчжени сожгли полугодом раньше. На поиск переправы отправился Чаган-Бугэ - испытанный походами тысячник, отыскавший подходящее место. В степной Хэнани, один из рукавов разделившейся реки не имел ширины и был неглубоким.

Что позволяло скоро навести переход.

Что и сделали согнав тысячи пленных, сбивавших плоты из деревьев. На желтой поверхности затемнели мосты и тумены пошли на север. По пути отвлек бродячий певец. Молодой чжурчжень, бывший воин с голосом улигерчи. Не прося милостыни он пел у дороги и благодарно собирал медяки. Голос был настоящим и пел человек с душой, отличаясь от большинства собратьев, занятых подачками больше чем песней.

На миг Царевич задумался и взглянул на певца, увлеченный мыслями порожденными песней. В былые годы юношу взяли бы ко Двору. Теперь потоптавшись, он дернул поводья. Межбровье прорезала продольная складка, возле глаз топорщилась сетка морщин, волосы на висках поседели.

Это был уже не тот Толуй.

Потом молодого певца походя убили, какие-то грабители-подлецы. Всем было плевать. Какое дело до какого-то парня, когда на кону такая власть.

Боливар для двоих

Даже когда люди не делят власть, власть делит людей.

Смерть Толуя стоит особняком даже на фоне иных белых пятен монгольской эпохи. Исследователь остается с ворохом загадок, а само описание события выглядит таинственным и завершается недосказанностью. Прямо оно представлено у персидского, придворного (что важно!) хрониста Рашида Ад Дина, а также в Секретном Сказании монголов неизвестного автора. Предположительно Шиги-Хутуху, хотя его авторство спорно.

В сравнении с панегириком хулагуидского царедворца, придавшего ореол мученичества и благородства родоначальнику своих государей, монгольский текст сух. Описывая ситуацию непосредственно и прямо настолько, насколько повествователь мог поведать её своему читателю. А Секретное Сказание писалось не для всех. Текст хранился в одном из самых охраняемых помещений Династии Юань, а доступ к нему имел круг лиц, считанный по пальцам. В современной классификации государственной тайны. Статус рукописи помещенной в спецхран соответствует уровню особой важности.

Сказание хранило сведения о жизни (и поступках) членов Императорской Фамилии и только им позволялось об этом читать. Делая выводы почему жизнь такая как есть, и ничего с этим нельзя поделать.

Чего бы там не хотелось царям.

Неизвестный автор старался быть объективным.

Прежде чем приступить к непосредственному разбору источников и версий представленных в них. Несколько слов необходимо уделить контексту. Усмотрев за событиями последовательность, а за буквой дух. Без духа буква мертва и без контекста всё рассыпается. Сама Нагорная Проповедь превращается в "проповеди" Толстого или несуразицу булгаковского Мастера.

А контекст происшедшего предельно ясен.

Объявив преемника, которым (вроде как..) должен был стать Угедэй, после Чингиз не раз подпускал тумана. Подвешивая сыновей и народ-войско в состояние неопределенности и сомнений. Винить за это Старую Лисицу нельзя. Такова неумолимая логика власти. Не от хорошей жизни турецкие султаны душили сыновей, а Иван Мучитель (Грозный если угодно кому) избил до выкидыша беременную невестку. Лишь бы соперник не явился на свет. Вряд-ли (вряд-ли..) он бил ей в живот намеренно. Да и разделавшись с отпрыском, сильно жалел, жалел искренне. Но темная, дремучая игра подсознания.

Но злобная, хитрая насмешка страстей.

Такова власть, будь она неладна. Всем светит, не греет никого и никем никогда не делится. Так, что где о ней сговорятся двое, она подговорит умертвить троих. Чингисхан понимал прекрасно. Объяви он наследника прямо, половина власти сразу уйдет к нему. Все недовольные (а недовольны все!) и честолюбивые (и честолюбивы тоже!) сразу свяжут надежды и чаяния с новой фигурой. А там и до замены старой недалеко. Нет уж.

Вместо этого, Старик всех запутал и перессорил так, что его власти хватило на его век. Что будет после его не волновало. Да хоть потоп. Да хоть камни с неба. Важно, что это поведение природного, легитимного, принятого народом и объективной реальностью Государя. Не дешевки какой-нибудь с тираническими замашками, не малефика с патологиями, не узурпатора-психопата.

Но даже для такого патриарха неизбежна осень.

К чести Чингисхана, он оставил потомкам принцип родовой легитимации. При котором уместность претензий на власть обуславливалась принадлежностью к Золотому Роду. После смерти основателя это избавило молодое государство от немедленной войны всех против всех, как случилось с Империей Александра. Он же отодвинул на несколько десятилетий всемогущество варлордов-кингмейкеров. Ко временам Ногая, а то и дальше к Мамаю, Тамерлану и Эдигэ.

Из-за него же, не смог совершить переворота Толуй, опиравшийся на военную верхушку. Даже благоволя к нему, генералы голоса не имели. Все решалось в узком семейном кругу. До смерти Джучи, Толуй мог на что-то рассчитывать в братском совете. После остался один против союза Угедэя с Чагатаем и боковых ветвей Борджигинов. Власть он забрать не сумел, после чего пришла его очередь. Такая уж штука власть, её можно брать, но нельзя пытаться.

Обожглись же на этом многие.

Незадачливые мятежники, бунтовщики, смутьяны. Позеры, истерики, болтуны. Идущие не за тем, а зачем-то. Чего-то показать, доказать, покричать, попрыгать. Выговориться, достучаться. Полный вздор как показывает история. Если уж решился восстать - она учит, - сегодня же формируй новые органы власти или завтра старая власть расформирует на органы тебя.

Таков был контекст периода, последовавшего за смертью Чингисхана. Таков он был после. Превратившись в бесконечную кровавую междоусобицу. Где Дома Толуя и Угедэя боролись так, что в сравнении с ними Монтекки и Капулетти дружили семьями. Великий Хан еще мог потерпеть младшего брата, отправляя его на верную смерть в пасть к чжурчженям. Но когда Толуй победил всех, в Империи ему больше не было места.

Вот как момент приведен у персидского автора.

РАШИД АД ДИН:

Тулуй-хан после возвращения с упомянутой войны прибыл к своему брату Угедей-Каану. Так как он долгое время был в походе, то Каан для того, чтобы покончить с Алтан-ханом (Император Цзинь), оставил Тугулгу (Дохолху-нойон) со всем войском, а сам вернулся обратно.

Тулуй-хан все так же был вместе с братом.

Внезапно у каана появилась какая-то болезнь. По их обычаю собрались шаманы и камлали. Они заговаривали его болезнь и смывали ее наговорной водой.В это время вошел Тулуй-хан, со всей искренностью он обратился к нему и сказал:

«Боже вечный! Если ты гневаешься за грехи, то у меня больше грехов, чем у него. И людей я больше убил в войнах. И жен и детей их увел в полон. И заставил отцов и матерей их проливать слезы. А если ты хочешь унести своего раба к своему пребыванию за красоту лица, изящество стана, за опытность и искусство. То я достойнее и более соответствую этому. Вместо Угедей-Каана, возьми меня. Ему дай исцеление от этого недуга, а его недуг вложи в меня».

Он высказал слова с покорнейшей мольбой. Взял чашу с водой, в которой шаманы смывали заговорами болезнь каана, и выпил. По всемогуществу господнему Каан поправился. Тулуй-хан, испросив заблаговременно разрешение, отправился к своим обозам. В дороге он заболел и скончался.

Итак если смотреть, а не слушать.

Один соперник по собственной инициативе берет чашу со смертельно опасной жидкостью у другого. Испрашивая смерть её выпивает и вскоре предсказуемо умирает в пути. Подальше от становища, где старшего брата могли в чем-нибудь заподозрить.

Монгольский автор говорит еще более ясно.

Показывая, что инициатива не принадлежала Толую. Но он оказался участником дурного спектакля, не играть в котором не мог.

По объективным причинам.

Ни много ни мало, автор Сказания пишет об ответственности за военные преступления. В доступной для монгола 13 века форме.

ССМ:

Огодай-хана постигла болезнь, у него отнялся язык. В великом беспокойстве созвали китадских шаманов и приказали им ворожить. Ворожба показала, что это духи, владыки Китадских земель и вод жестоко неистовствуют вследствие захвата их людей и жилищ, разрушения их городов и деревень.

Пробовали посредством гадания по внутренностям животных вопрошать духов, не желают ли они принять в качестве выкуп золота с серебром, или скота и всякого съестного. Было отвечено, что на этих условиях не только не успокоятся, но еще сильнее будут неистовствовать день и ночь.

Когда же затем, посредством того же гадания, поставили вопрос. Не примут ли духи в качестве выкупа родственника больного. То в это самое время хан открыл глаза и попросил воды. Выпил он и спрашивает:

Ну, что же вышло?

Ничего особенного, просто одного из братцев нужно..

Шаманы подробно описали ситуацию. Изложив список требований от духов, ограниченный одним пунктом из одного человека.

Тут же Угедэй ненароком поинтересовался:

А кто при мне из царевичей?

Оставив невысказанным вопрос, кто из царевичей устроил всё то, на что так гневаются духи. Никого кроме Толуя (из Царевичей) не оказалось рядом.

Был же при нём Толуй.

Тому и пришлось, пить до дна чашу.

Блаженной памяти родитель наш, государь, Чингис-хан. Выбрав тебя, старший брат мой и царь. Выбрав как выбирают мерина. Ощупав как ощупывают барана. Тебе лично указал на великий престол. На твое величество возложил всенародное бремя.

А мне ведь велено, только быть возле хана, старшего брата. Чтобы будить его от сна и напоминать позабытое. И если б теперь я не уберег тебя, то кого же стал бы будить от сна и напоминать позабытое. Именно сейчас я заступлю своего брата и государя. Когда с ним еще ничего не случилось, но китайцы уже ликуют, а монголы плачут.

Я ломал хребет у тайменя, я сокрушал хребет у осетра.

Я побеждал пред лицом твоим, я сражался и за глазами. Высок я станом и красив лицом. Читайте ж, шаманы, свои заклинания, заговаривайте воду!

Воду заговорили.

Протянув Принцу мутное, неизвестного происхождения пойло. Которое и принял этот единственный монгольский шанс взять Европу. Хотя, придется признать, взять Европу у монголов не было шанса. Как бы это ни досаждало русскому сердцу. Восемьсот лет не устающему ждать благодарности и признания от такого ненавистного (и такого вожделенного) Запада. Да не о том речь. Русские кампании у нас еще впереди, обе.

Толуй осушил чашу

Опьянел я сразу!

Проговорив причину, заставившую на это пойти.

Побереги же, государь и старший брат мой. Побереги малых сирот своего младшего брата и вдову его. Побереги до тех пор, пока не приду в себя. Все, что хотел сказать я, сказал. Опьянел!

Семья.. Семья.

На что не пойдет человек ради близких. В каком-то смысле сиротам и одиноким везет, хотя какое уж тут везение. Но они лишены каждодневного ужаса переживаний о ближних, заставляющего тридцатилетнего мужчину седеть. До того, Толуй еще и пережил потрясение запоздалого знакомства с миром. Какое часто испытывают дети любящих родителей, оставшись без них.

Смерть Джучи, смерть отца. Мир казавшийся таким приветливым, был не таким уж приветливым, как оказалось. Каждый сам за себя. У каждого свои интересы. Еще и ужасы войны, совершённые на ней преступления. Всё это гнуло вниз. Неудивительно, что Царевич сломался, согласившись на смерть Сократа ради благополучия сыновей.

Повествователь оставляет надежду на судьбу Федора Кузьмича

И проговорив эти слова, он вышел вон. Дело же обстояло так, что в действительности кончины Толуя не последовало.

Выставив его растворившимся в Степи (и Истории) странником.

Но мог ли Угедэй, и стоявшая за ним партия, рисковать так. И за что Сорхохтани и сыновья так мстили потомству пьяной, бешеной твари. Набивая камнями их рты. Такова власть. Кем бы человек ни был, она может превратить его в чудовище. А если был никем, превратит точно.

ЮАНЬ ШИ:

В 9-й луне Толуй скончался и император вернулся в ханскую ставку.

Таковы события, такова последовательность.

Выводы пусть каждый делает сам.

Пыльный фонарь

Зависть говорит о многом. Обо всем, если выражаться точнее. Обнажая нужду, в которой человек себе признается, видя чужой достаток. И если кто-то кому-то завидует, ему не помешает у него чему-нибудь поучиться. Необязательно увеличится достаток, но обязательно зависть уменьшится.

Что уже большой прок.

Оставшись без клада, я начал завидовать деревьям. И всему сущему, что окружает нас. А после и учиться начал. В природе всё вовремя. Деревья без опозданий растут, без опозданий плодоносят, без опозданий уступают место. Не задерживают бытие, не цепляются. Сравните с людьми..

Ох сколько всего Янь Ши подсмотрел в Поднебесной.

Опоздавшие, отстающие грелись на пожарищах, хватаясь за жизнь в середине. Устраивали дома на обломках. Торопились жениться, родить детей и сгинуть, потому что брались не за свое. А Небо посягателям не спускает. Дряхлеющие тираны по пояс в земле, скрюченными пальцами цеплялись за край могилы, норовя оттянуть неизбежное чужой кровью. Тщетно.

Смерть приходила в свой срок, отмеренный Небом.

Сейчас, когда Поднебесная в дыму. Монгольский всадник дыбится над страной дыбится монгольский всадник. По весям вышагивают озверелые рати убийц. И даже в землях у Желтой Реки трудно увидеть пашущего человека. Сейчас кажется, что обычная жизнь уже не вернется. Но это не так. У всего под Небом свой срок, и у насилия тоже. А деревья по прежнему растут вовремя.

Я не знаю что будет с детьми отважного Принца.

В нашем кругу (Янь Ши монгольский темник китайского происхождения) о его судьбе принято молчать. Само произнесение имени под запретом. Но поговаривают, что вдова кормит четырех драконов огнем. И когда они подрастут, земля с четырех концов запылает. Меня уже не будет, к счастью.

И об этом вам расскажут другие.

В моей дуань (чернильница) туши осталось на два рассказа. Как погибла столица и как пала Династия Цзинь. Я постараюсь не тянуть с написанием, в надежде, что кто-то набредет на моё дерево и найдет мой клад. Помня о том, что деревья никого не ждут, и человеку ничего ждать не стоит. А стоит всё делать вовремя. Каждый из нас фонарь, и если не можешь светить как надо.

Хотя бы как можешь, свети.

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1232 г. Полевые войска Империи Цзинь уничтожены. Монголы идут на Кайфын. Всех кто еще держит оружие стягивают к столице. Власть шатается. Еще остаются люди, способные правду говорить.

Но уже нет способных, её услышать.

Продолжение. Предыдущая часть (и окаянные дни) начинаются ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Если ты стоишь за правду, то почему готов за неё убить..

Мы живем в мире, где женщины не уважают мужчин. Увы.. И это еще не самое грустное. Мы живем в мире, где мужчины обижают женщин. Да. И это еще не самое отвратительное. Мы живем в мире, где им (не всем) нравится это. И это еще не самое забавное. Мы живем в мире противоречий.

Китайскому мышлению свойственна двойственность.

Изящество формы, тонкость намеков, неуловимость сказанного. Двусмысленность пронизывает всё. Четкого да (нет) никто не скажет. Черным (белым) явления не назовет. Затуманенный мир смешанных оттенков, где яркие краски дня обращаются в серый сумрак.

Людям нравится ложь.

На первый взгляд с ней удобно. Меньше страха, меньше боли, меньше стыда. Можно играть голышом в чехарду полночи, а следующий день провести в целомудренных разговорах. Обобрать стариков на прокорм солдатни, и провозглашать почтение к старшим. Уложить полстраны за какую-то глупость, и вещать о народном благополучии.

Запретить торговать, и желать достатка.

Запретить говорить, и хотеть интерес. Подменить бытие церемонией, жизнь театром, рассуждения болтовней. Грозить, грубить, шутить, пересмеивать, выворачивать, спорить. У лжи много уловок, много одежд. Но ими ничего не решишь, ничего не прикроешь. И сколько бы не использовалось ухищрений, в конце остается голая правда. И это не самое страшное.

Сколько бы люди не врали другим (и себе), от правды (и только от неё) все (и всё) зависят. Отчего правдивому человеку, так не терпится поделиться ей. И он несет свою несносную правду людям. Несется с нею к ним.

Тут-то для него всё и начинается. И заканчивается (в основном) тоже.

Государственная измена

Глупее, чем грести всех под одну гребенку. Только грести себя под какую-то.

Чиновник Ли Сянь Шэн не имел большого веса, но легким его это не делало. Сказать, что для окружающих он был невыносимым, значит не сказать ничего. Назначение чиновник получил выбившись из низов, не по наследству. На учебу его родители изрядно потратились, а ему пришлось потрудиться. Несколько лет Ли Сянь заедал горечь наук скудной пищей. Но в учебе проявил усердие, что принесло плоды. Отучившись, Ли прошел экзаменационный отбор. Получив степень цзиньси (кадровый резерв), а затем и чжунду (допуск к службе).

Добродетелями чиновника (конфуцианца), Ли Сянь Шэн обладал отчасти, вспоминая их постольку-поскольку. Но принцип чжэн-мин (исправление имен) соблюдал неукоснительно. Это требовало соответствия поступков человека, должности занимаемой им. Говоря проще, представитель власти должен был служить примером как надо жить. Следить за порядком, предпочитать общественный интерес личному, и конечно же говорить правду.

Какой бы горькой (а бывает ли сладкая..) она не была.

Это то и сделало несносным честного (дурака!). Шутки он понимал, но не всем улыбался. Не крал вообще. Не позволял воровать подчиненным. Как мог сторонился вина. Не прислуживал начальникам в мыльнях. И не поставлял им туда девиц. Не скрывал пренебрежительного отношения к опьянению.

Вино жидкий обман, призрачная радость. - Говорил Ли Сянь Шэн.

Люди пьют, чтобы почувствовать себя хорошо. Но считать пьяного довольным, то же что называть занимающего богачом. Деньги закончатся, трезвость принесет грусть, и отдавать потребуется больше.

То же и о смелости, - не унимался он (если кто-нибудь еще слушал).

Как часто пьют для воодушевления. Чтобы совершить поступок, на который в трезвом состоянии не решаются. Но и это обман. Смелость, что входит с вином, с вином и выходит. А потом еще долго смердит в закоулках. - Так он говорил высшим, и низшим, и равным себе. Отчего чиновника сторонились.

Ни закусить, ни выпить..

Говорят про таких.

Ни украсть, ни посторожить..

Добавляют.

Подчиненные относились к Ли Сянь Шэн настороженно. Равные неприязненно. Начальники раздраженно. На раз (и не раз) он получал выговоры. Хотя едва-ли хоть раз его это смутило. Так он понимал долг. Так ему следовал. Так принимал награду. В собственной семье на Ли Сянь Шэн косились. Жена шептала свояченицам, что не будь бамбук пустым. Умей промолчать лишний раз улыбнуться. Эх.. жили бы сейчас в Кайфын, а не в этой глуши прозябали.

Дочери вскидывали нос, после того как он напророчил судьбу их бойкой подружке. Крутившей парнями на зависть всем. - Жизнь начатая в кустах, дальше не выйдет. - говорил батюшка. - Сперва туда ходят кутить, потом гадить. Красота уйдет, нечистоты останутся.

Так и произошло к слову.

Родителям девицы не засылали сватов, не принимая в семьи даже с богатым приданым. Отчаявшись, отец подумывал отдать ее за отставного солдата. Пока одна прожженная сводня не нашла какого-то сельского дурачка. В соседней провинции, где девку пока не знали. Хоть так, да сбагрить.. К слову там она тоже отбилась от рук. А уж во что мужнин дом превратила..

Ладно, не о ней речь.

Ли Сянь Шэн служил в округе Тунгуань-Вэйчжоу, запиравшей варварам путь во внутренние области Поднебесной. Гарнизонный район относился к деятельности воеводств. Гражданских чиновников в местности было мало, но затем в них появилась нужда. Население разрасталось. Численность воинов и обслуги порой достигала 250-ти тысяч. Молодые офицеры прибывали с семьями, заводили семьи. Старых солдат увольняли со службы, не всем было куда ехать, многие оседали здесь.

Привлекаемые деньгами, а у военных (одних из немногих) они в Цзинь водились, тянулись торговцы. За торговцами тянулись все, как это и всегда бывает. Гарнизонные городки росли. Скудные посады превращались в густонаселенную область. На управление которой, генералов уже не хватало.

А их знаний тем более.

Ли Сянь Шэн не любили за честность, но и терпели за неё же.

Он не врал, не крал, что дорогого стоит. Положа руку на сердце, меняющиеся руководители признавали, что только ему и могут доверять. Иначе украдут всё и наврут про это в отчетах. Что хорошо (конечно), но как-то надо и жить. А куда денешься без честного человека. Среди прочего Ли Сянь Шэн проверял склады, рассчитанные на годы осады. Как и всё другое, неся это послушание въедливо, неукоснительно и неутомимо.

И даже на большой войне, маленькому человеку нашлось дело.

Когда стало известно, что монголы с юга прорвались через Сун, Кайфын принял срочные меры. Хэда и Пуа с половиной войска (около 150-ти тысяч человек) отправили отражать Толуя на переправах Ханьшуй. А в Тунгуань и провинцию Шэньси прислали новое руководство. Военным наместником стал генерал Тушань-Ну, а губернатором Тушань-Богэ - его родственник. С рекомендациями (и правом) действовать по обстановке.

Под началом братьев оказалось немного-немало 115 тыс. солдат, включая 5-тысячный отряд тяжелой (чжурчженьской) конницы. Провинцию немедленно перевели на осадное положение. И вся гражданская бюрократия, включая Ли Сянь Шэн, перешла в распоряжение генералов. Жителям предписывалось покинуть поля и села. Уйти под защиту стен и перенести припасы туда же.

Месяц прошел в трудах, после чего обстоятельства изменились.

Поступили сообщения о полном поражении войск Цзинь. Мрачные жители обменивались новостями одна другой хуже. Армии больше нет. Хэда и Пуа убиты. Генерал Чен мертв. Лоян осажден. Дороги захвачены. Монголы идут на столицу. Каким-то чудом оттуда прорвался посыльный. С приказом, брать всё что можно и идти оборонять Кайфын. Гарнизоны Тунгуань-Вэйчжоу были последней из значительных армий, остававшихся в распоряжении Императора.

Так он по крайней мере считал.

Но и монголы сложа рук не сидели. С севера и запада в Тунгуань было не пробиться. Но южный путь был открыт, и разъезды варваров показывали зубы. Огромные клубы дыма, наблюдаемые со стен, говорили об участи оставленных селений и приближении степняков. Действовать приходилось спешно.

Замысел был прост.

Погрузить всё что поместится на 200 плоскодонок, пустив их по Вэйхэ (правый приток Хуанхэ) в Лоян и Кайфын (Бяньцзин), стоявшие на Желтой реке. Оставить в Тунгуань небольшой гарнизон. Самим же принять население под защиту, и отходить горными тропами, избегая главных дорог.

На картах всё было гладко, на деле сложней.

Суда еще только приготовляли к загрузке, как вестовой доложил о монголах. Генералы собрали Военный Совет под председательством Тушань Ну, куда пригласили и гражданских чиновников. Наместник предложил:

Уходить сейчас же!

На что другие

Генералы Мяо Ин, Шан Хэн и принц Ваньян Чунси - командир конницы, возражать не стали. Возражать у них не было принято. Все засобирались было уже, как раздался голос:

Так нельзя. Это большая ошибка!

Кто сказал?!

Побагровело лицо генерала. А когда увидел кто, ослеп от бешенства. Ладно бы важный, а тут.. Гражданская вошь, штатская сошка. Уличный сор, занесенный на совещание ветрами перемен. Тем не менее, порядок предписывал дать ему слово. А бесстрастный писец заносил всё в протокол.

ЦЗИНЬ ШИ:

Некто Ли Сянь Шэн говорил:

Министр!

Теперь все войска монголов находятся на южной стороне Хуанхэ, а северная сторона реки пуста. Возьми наперед Вэйчжоу, сделай чего не ожидают враги.

Неприятель услышав, что наше войско находится на северном берегу, непременно пошлет туда часть своих сил.

Таким образом, осажденная столица получит некоторую свободу. А для министра (Тушань Ну) легко будет идти на помощь к ней.

Какой я тебе министр (между военными и гражданскими в Китае пропасть)!

Еще и обратился как к штатскому. От ярости у генерала лоб вспотел, щеки пошли красными пятнами. - Ты самый умный здесь что-ли, пёс? Военному делу меня вздумал учить, собака? - И внезапная догадка исказила свирепое лицо злобной улыбкой. - О! Да так ты шпион! Лазутчик! Соглядатай!

Это не так.

Твердо отвечал Ли Сянь Шэн. С мягкой, спокойной улыбкой человека, готового говорить правду и умирать за неё. И когда приговор утвердили, добавил:

Где закон отменяют для одного, закона ни для кого нету.

Когда государство перестает соблюдать законы, оно перестает существовать.

Но было уже все равно, присутствующие не слушали.

Чиновника вывели на главную городскую площадь. Спешно зачитали приговор и обезглавили как государственного изменника и шпиона, предопределив собственную судьбу. Не выжил ни один из этих (военных) людей. А совет гражданского бюрократа оказался единственно верным. Самое страшное не то, что говорящих правду почти всегда убивают. А что эти люди всегда правы..

Оставив на время отступающих генералов, перенесемся в Лоян (их надежду). К которому только-только подошли свежие монгольские силы.

Водяной ров

Когда человек уже готов сдаться, человеку уже ничем не помочь.

Лоян (есть на карте выше) город на Хуанхэ, один из древних центров ханьской цивилизации, неоднократно обретал (и терял) столичный статус. Значение стало таким, что в Поднебесной положение города закрепили официально. В Империи Сун, Лоян назывался западной столицей. А при чжурчженях завоевавших бассейн Хуанхэ, он стал срединной столицей Цзинь.

Лоян был старым городом. Всё что можно (и нужно) о нём сказать. Со своими обычаями, укладом, семьями чья родословная уходила в мифы. Старые деньги, старые связи, старые люди. Борясь с превратностям жизни здесь полагались больше на ум, чем на силу. Это и не удивительно.

Лоян был центром учености в Царствах.

В бытность Сун здесь открыли "Академию сынов государства". Кузницу чиновничьих кадров, ковавшую большую часть государственной бюрократии. Будущие чиновники получали в Alma mater структурные знания о мире и людях, встречали друзей, обзаводились связями. На всю жизнь сохраняя трепет перед величественной прохладой неведомого. Что знаком каждому человеку, переступавшему порог Высшего Учебного Заведения. Поднимавшемуся по ступеням места, где дают знания.

А если не так, то и делать там человеку нечего.

При чжурчженях старый город на Желтой реке сохранил самобытность. Академия действовала как и прежде, каждой осенью оживляя размеренный быт. В отличие от суеты полуторамиллионного Кайфына и сумбура растущих городов, жизнь Лояна текла неспешно. Только студенты съехавшиеся со всей страны вносили долю молодой бесшабашности. Несколько дней руководство смотрело на сквозь пальцы, давая потратить родительские деньги. Но после лекторы закатывали рукава и веселье заканчивалось, начиналась зубрежка.

Всё изменила война.

В особенности Великое отступление за Хуанхэ. Когда потеряв северные территории, Цзинь прикрылась рекой и горами, целиком сосредоточившись на обороне. Лоян из столичного, но периферийного города, превратился в крупнейший транспортный узел. Через него шло снабжение заставы Тунгуань и стоявшей там войсковой группировки (200 - 250 тыс.). Оружие, медикаменты, провиант, рекруты шли через него по реке и специально проложенной дороге, обеспечивавшей кратчайший маршрут в западные горы.

Предполагалось, что при начале Большой войны (малая не прекращалась) именно по ней будет идти снабжение, приток пополнений и эвакуация раненых. Но удар пришелся южнее и все планы пошли крахом. Настолько, что генералы бегущие из Тунгуань опасаясь вездесущих монголов, не решились идти по главной дороге прямым путем.

И нужно сказать им было кого бояться.

Северной группировкой монголов командовал - Тачай.

Или Тацир, как вошла в хроники китайская транскрипция имени. Сподвижник Чингисхана, выдающийся полководец с авторитетом в войсках. Представитель старой воинской знати. С Субедэй-Багатуром они происходили из одного поколения. И для равновесия последнему, Угедэй и поставил Тачая командовать. Именно он (не Субедэй!) поставит жирную точку в существовании Цзинь. Выбор был удачен.

Тачай перешел Хуанхэ и энергично приступил к делу. Лоян блокировали с суши и реки, расставили камнеметы и начали беспрерывно обстреливать. Городской гарнизон был до смешного малым 3-4 тысячи человек. Спасало, что сотня из них ранее принадлежала к корпусу Чен Хо Шана, а командование принял решительный человек. Этого хватило, чтобы год продержаться. К вопросу, что было бы передай Империя все войска Генералу Чену.

Первый комендант города генерал Сахэ-Лян сломался сразу.

Больших надежд относительно последующего он не питал. И желал только сбежать поскорее. Больше всего на свете ему хотелось в Кайфын, в Цайцжоу, в Сун, хоть куда-нибудь! Только отсюда подальше. Генерал потерял покой. Его видели несобранным, потерянным, жалким. Он дергался, дрожал, блажно улыбался. Говорившим с ним казалось будто он слушает еще какого-то невидимого собеседника. Как и со всеми самоубийцами, так оно и было.

Сперва генерал отказался командовать, сославшись на веред (чирей) открывшийся на спине. Причина уважительная. Если учесть, что и однорукие воевали. Но люди приняли объяснение, не мешал хотя бы и ладно. Лучшая польза от труса на войне, если на войне его нет рядом. Сахэ-Лян слег и начал дожидаться эвакуации. Но когда монголы развалили камнеметами южные ворота бегство сорвалось, и генерал убежал по другому.

Побежал на стену и прыгнул в водяной ров.

Доставать не стали, было не до него. Новым командующим горожани выбрали Цян Шэнь - уездного генерала. Целеустремленного человека, который сразу отбросил переживания. В городе собрали все платья из золотого шелка и пустили их на знамена, расставленные по стенам. Войск было мало и врага нужно было перехитрить. У Цян-Шэнь оставалось не более 2,5 тысяч.

Командование, жители отдали охотно, но сами не спешили оборонять Лоян. Старые деньги, старые связи, старые люди.. Собрав несколько сотен сильных солдат с лужеными глотками, генерал бросался от стены к стене, где они громогласно отвечали на призывные кличи. Создавалось впечатление будто защитников намного больше чем есть.

Так оно и было, если учесть их смелость.

Каждую монгольскую стрелу залетавшую в город расщепляли на четыре части, делали острие из рубленых монет и пускали назад арбалетами. Потери у осаждающих росли. С камнеметами боролись клин клином, сделав небольшие свои. Их расставили по стенам и ловко подбивали осадные орудия монгол, ужасая варваров поразительной точностью. Помогали орудия и при штурмах, рассеивая ударные отряды до того, как те подбирались к стенам.

Так отбили три (может четыре) атаки.

В общей сложности активная осада продлилась три месяца, а всего Лоян осаждали год. Забегая вперед, он падет в 1233, когда кончится хлеб и последние защитники разбегутся. Храбрый Цян Шэнь попадет в плен и откажется преклонить колени. За это его умертвят, а ему чхать на это будет.

Это произойдет через год.

Пока же к Тачаю прибыл гонец из южной (Толуй-Субедэй) группировки, вестового немедленно ввели в шатер. Зверь покинул берлогу, действовать следовало быстро. Солдаты на стенах удивленно и радостно наблюдали как монголы сворачивают лагерь, уходя на юг в направлении Лу-Ши.

Трагедия второй цзиньской армии началась.

Снеговой перевал

Нет более короткого пути к беде, чем страх перед нею.

Человек глубоко штатский, казненный Ли Сянь Шэн предложил генералам не просто возможное решение, но решение единственное из таких. Пробиться иначе из горных укрепрайонов к столице, они не могли. Пройти страну, чьи дороги оседланы монголами и избежать боев с ними..

Нелепый замысел, но именно его выбрали генералы.

Ли Сянь Шэн предлагал действовать проще.

Опираясь на Тунгуань, форсировать Хуанхэ к северу. Наведя панику в тылах у монголов, успевших перебраться на южный берег. Вынудить их на обратную переправу, оттянув тумены от Кайфын. И воспользовавшись сумятицей провести часть своих войск в столицу. Такая возможность была. И если бы не исправила положение полностью, то существенно его облегчила. Могли они и вовсе оставаться в горах, выдерживая осаду годами.

Припасов хватало на много лет.

С сытым, стотысячным гарнизоном за несокрушимыми стенами, монголы ничего бы не смогли сделать. Он мог бы и центром будущего сопротивления стать. Пелайо Астурийский в положении куда худшем, удержал от мавров последний клочок Испании, откуда пошла будущая Реконкиста. Но, придерживаясь пассивной тактики, цзиньские генералы предпочитали уклоняться от боев, а еще чаще бегать.

Оставив Тунгуань, главнокомандующий Тушань Ну повел людей проселочными дорогами. Не пойдя главной дорогой на Лоян, где люди хотя бы могли поместиться. Дело было в марте, на перевалах лежал глубокий снег. Днем припекало солнце превращая путь в грязное месиво по колено. Вечером подмораживало опять. Торопились так, что еды взять забыли.

Вместе с войском (под его защитой) брели нескончаемые толпы людей. Солдаты-отставники, офицерские (солдатские) жены, дети. Стар-мал. Гарнизонные городки, сорванные переменчивым ветром. Если в войсках, первое время какой-то порядок сохранялся, эти сборища изначально плелись вразнобой. Ужасы среди них начались быстро.

И возвращаться было уже некуда.

Комендант Ли Пхин назначенный руководить Тунгуанью, сдал крепость сразу же. Пустил прахом двадцать лет трудов и надежд всей страны. Всеобщий надзор, запредельные подати. Голодные старики, недокормленные дети. Беспощадная, бесконечная рекрутчина. Свирепый государственный механизм, заточенный только на собственное спасение. Народные силы приспособленные к потребностям обороны. Сок выжатый трижды и всемеро содранная шкура.

Все рухнуло в миг.

Перепуганный сановник просто сдал цитадель и собранные за (на) десятилетия припасы. В придачу отворив пути для преследования отступавших. Монголы двинулись на Шаньси. Первыми на за спиной их почувствовали старики, женщины, дети, бредущие позади войск. В тылах началась паника, усугубившая положение и без того отчаянное. Ослабевшие люди проваливались в грязь, в снег, подворачивали лодыжки на камне. Спеша куда-то без одежды и без еды. Не в силах видеть обмерзающих, голодных детей, иные матери сталкивали их в пропасть. После рыдали, рвали волосы на себе, рвали себе лица.

Садились в снег, безучастно уставившись в точку.

Такими их заставали монгольские всадники. И если в какой-то еще теплилась жизнь, это не значит, что живой она оставалась. Генералы меж тем спешили дальше. Собираясь выйти к хребту Те-Лин в 200 ли (около 75 км.) от злосчастной Тунгуани. И уже оттуда пройдя на равнину, спешить к столице.

У хребта Те-Лин, цзиньские войска уже ждали.

Получив известия, Тачай собрал все силы и прошел по уездам, примыкавшим к горам. Уничтожили всё горящее, всё съестное. Чтобы голодные, продрогшие ни согреться, ни подкрепиться не могли. Население потеряло всё. Уцелел лишь дом какого-то полоумного с бедовой женой. Заприметив разномастный выводок, знавшие толк в скотоводстве монголы, смекнули что к чему. И разорять дурака не стали. Даже подкинули кое-что на бедность, посмеиваясь в усы. Если человек уже наказан женой, чем ты его накажешь хуже..

Хотя, кто знает, Небо спасает по разному.

Разорив уезды, монголы запечатали Те-Лин, к которому генералы постепенно выводили оборванные войска, вымазанные грязью и изможденностью. Целые отряды отваливались по пути. Офицеры уводили людей в ущелья и погибали. Беженцы отставали и тоже гибли. Едва половина из ушедших оставалась с военачальниками, и едва забрезжило спасением, оказалось что это смерть.

Еще и снег пошел.

Схватка была короткой, жалкой, как драка багатура с заморышем. Изможденные китайцы частью бросились наутек. Генерал Ваньян Чунси побежал сдаваться. Монголы с презрением обезглавили принца как пса. В то же время гражданский чиновник Чжэн-Ду убеждал еще одного генерала Мяо-Ин - покориться, тот упорно отказывался. Тогда находчивый бюрократ обезглавил военного и явившись с его головой к врагам.

Выкупил свою таким образом.

Гибель Мяо-Ин стала для войск окончательным сигналом к бегству.

Главнокомандующий Тушань Ну с охранением бросились в ущелье, настигли его там и умертвили. Так же как он умертвил невиновного. Последним пришел черед генерала Шан-Хэн из арьергарда. Замыкая строй он собирал беглецов по дороге, толком не зная положения дел. А выйдя из гор угодил в западню.

Его не убили сразу.

Напротив отнеслись с уважением. Предложив жизнь в обмен на покорность и.. сдачу Лояна. Куда потребовали отправиться парламентером. Генерал с негодованием отказался. С него сбили головной убор, на что он гневно потребовал от отребья:

Убрать руки!

Обратился лицом в сторону Кайфына.

И попросив у Императора прощения за нераспорядительность, сам себе перерезал горло. Всё. Больше у Цзинь значительных войск не осталось. Счет пошел на дни. Если бы разногласия внутри монгольской верхушки, не подарили Империи Цзинь оперативную паузу.

Молодильное яблочко

Старость. Закон увядания сущего, неизбежный для всех. Что само по себе располагает всех к размышлению. Муча каждого мужчину разменявшего четвертый десяток лет и каждую женщину разменявшую третий. Сила сякнет, гаснет красота и что не делай человек, ничего с этим не сделаешь.

Я (Янь Ши) много времени провожу в размышлении. Как беспощадно время, неотвратима старость, и несчастно создание способное не только испытать их, но и осмыслить. О.. как только не пытаются люди сохранить молодость. Красятся, мажутся, чего-то едят, пьют, лгут. Путаются с молодыми, женятся на молодках. Цепляются за деньги, за власть. Всё тщетно. Сами потуги говорят, что молодость исчезает. Хотя это не значит, что дороги нет.

Просто люди не там ищут.

Молодость можно сохранить (и приобрести!), соединившись с тем, что единственное на земле не стареет. А не стареет на земле только правда.

Я много думал о Ли Сянь Шэн, зачем ему всё это было надо. Пошел бы к монголам (как я). Образованного человека брали без расспросов. Положение? Деньги? Должности? Всё! Вы не представляете как в молодой империи ценится старый специалист с опытом управления. Еще и честный притом..

Ну сказал он чего-то генералам (дуракам!), чего толку? Умными они от его слов не стали. Погубили его, себя, полторы сотни тысяч человек в придачу. Других не спас, сам погиб зазря. Тем не менее. Правда никогда не стареет, живущий с правдой молод (и жив) всегда. Даже если умер давно. А мы стареем. Со своими вещами, ложью своей, своим страхом. Всем что устаревает и старит своего обладателя. Как послушные псы, как объезженные кобылы. Виляем хвостами. Стелемся животом. Лижем сапоги. Целуем розги. В любом таракане господина своего признаем. Так безопаснее.

Но и бессмысленнее тоже.

Я вот молчал, до старости дожил. Греюсь на солнце, внучек балую, на рыбалку хожу. Хотя отражение в реке мне не нравится.. А ночами, в которые так плохо спится. И которые так длинны. Зябкая мысль пробирается в самые кости. Как же я стар, и как же он молод,. А всего то нужно было выбрать правду. Всё, что нужно от нас в незаметный миг, называемый нами жизнью. Мы молчим, лжем, чтобы сохранить себе мир, себя в мире. Стареем, умираем с этим. А живущие с правдой всегда молоды. Мир принадлежит им. И мир остается с ними.

Так много ли потерял он, и много ли приобрел я..

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231-32 гг. Осень-весна. Монголы прорываются в Цзинь. Конница седлает дороги. Снабжение перерезают, войска изолируют. В нескольких сражениях китайцев бьют и выходят к Хуанхэ с юга.

Империи больше нет.

Продолжение. Предыдущую часть (и утопающих) не спасают ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Любое дело влечет последствия, но последствия бездействия хуже.

Радость была недолгой. Как бабье лето. Как гульба неудачников. Нездоровое воодушевление грешника, изображающего веселость с тоской в глазах. Боясь спугнуть трепетное чувство, и кидаясь на всякого, говорящего как есть.

Зачем ты это сказал (сказала)! Такое настроение было хорошее!

Если хорошее настроение легко испортить, хорошего в нём нет.

Первые известия о битве при Юйшань возвратили Кайфыну привычное легкомыслие. Рассказы очевидцев ошеломляли. Додуманные подробности приводили в восторг, оживляя усохшую утонченность. Сановники щебетали голосами принцесс. Принцессы говорили доводами сановников. Всё встало на места, поменялось местами. Час, да мой. Ничего не хотелось слушать.

Что угодно, лишь бы не о делах.

Не сегодня!

Отмахивались от собеседника, посмевшего усомниться.

Дай повеселиться! Мы победили! Победа! У нас!

Тот умолкал.

Трезвость пряталась, отступая перед соблазнами ночи. Отдав улицы песням, вину и световым представлениям. А потом наступило утро. Хмурый рассвет обнажил рваный фонарь и засыхающую рвоту. Всё что осталось от праздника. И, разве что-то большее от них остается? А новые известия, струящиеся по улицам из дома в дом, ужасали.

Хэда и Пуа разбиты.

Армия лишилась тяжелого вооружения. Дороги потеряны. Монголы везде. В столичный полдень входила мгла. Глаза открылись у всех, но поздно.

Генеральская проза

Дело не в том, что люди не говорят правды. Дело в том, что правда у них своя

Генералы лгали. Ничего удивительного. Генералы лгут (почти..) всегда. Но в этот раз, ложь была исключительно очевидна. И бесконечно вредна.

Пассивность чжурчженьских воевод у горы Юйшань вызволила монголов из затворившейся западни. Несмотря на это Главнокомандующий генерал Ваньян Хэда и Начальник Штаба генерал Ира Пуа имели основания к осторожному оптимизму. Пуа судил верно, кочевникам не продержаться долго вдали от баз. И в очередной раз настоял на продвижении стратегии непрямых действий. Чжурчжени ушли зимовать в Динчжоу, крепость полную припасов и фуража. Достаточных для содержания 150-ти тысяч пеших и конных, остававшихся в распоряжении генералов.

Налаженные линии коммуникаций связывали Динчжоу с Тунгуань.

Ключевой точкой чжурчженьского сопротивления. Предполагаемый Schwerpunkt войны, 20 лет готовили к сопротивлению не прерываясь. На заставе концентрировались колоссальные запасы. Когда оборона посыплется и гарнизон потребуется на других частях страны, военачальники попытаются вывести часть ресурсов по реке Вэйхэ. На суда загрузят несколько сотен тысяч полу-мешков провианта. И хотя потеряно будет всё, даже части достаточно, чтобы получить представление о масштабах.

Это будет весной.

Пока продвигалась осень, в горной местности быстро становившаяся зимой. От золотой поры почти ничего не осталось. Солнце грело изредка, в краткие часы. В основном лил серый, промозглый дождь. Где нет-нет, а угадывались белые мухи. Погода располагала сидеть у жаровен, тянуть вино и с усмешкой думать как там монголы, оставшиеся без провизии в промозглых горах без провизии.

В каком ущелье искать по весне их кости.

За свои Хэда и Пуа не боялись. Изначально они вывели из Тунгуани 150 тысяч. Несколько десятков легло при Юйшань с последующим отступлением. Но убыль компенсировали находившиеся в Динчжоу войска, и можно было ни о чём не заботиться. А монголам ждать подкрепления было неоткуда.

Они застряли в ущельях.

В похожей ситуации похода на Багдад, Хорезмшах Мухаммед потерял лучшее войско. Начаток пути Толуя и Субедэя был также ужасен.

Рашид ад Дин:

Тулуй-хан терпел в пути лишения и двигался медленно до следующего года. У них не осталось провианта. Дошло до того, что они ели трупы умерших людей, павших животных и сено.

Прежде чем продолжать.

Уделим немного внимания персидским хронистам. Джувейни, Рашид ад Дин, их последующий компилятор Абулгази, пишут о китайской войне обобщенно. Умещая события в один-два абзаца, где перемешано всё. И поражение Дохолху 1230 года становится частью (одного..) большого сражения при Юйшань (1231) Саньфэшань (1232). Винить летописцев нельзя, ввиду удаленности театра и времени. Они писали через десятки лет, редко со слов очевидцев.

И больше передают атмосферу, чем детали.

Отсюда мистические подробности, о которых мы упомянем далее. Их можно было бы принять на веру, случись решающее сражение летом (о чём писал) Рашид ад Дин. Но оно случилось зимой, отчего всё выглядит не мистически, а логично. Потому восстанавливая ход, обопремся на китайские источники. Канцелярии Цзинь, Южной Сун, Юань (будущей) записывали всё скрупулезно.

Но вернемся и к персам. За некоторыми подробностями, которые китайцы забыли добавить. И которые забывать нельзя.

Чтобы не забывать, как нельзя делать.

Толуй оказался в отчаянном положении.

И погиб бы оставшись в горах, но он и не собирался. Первым делом монголы сделали вид, что идут на Динчжоу. Им на встречу выслали Ваньяна Лоуши, чей предок в своё время пленил киданьского Императора. У него было три тысячи конницы, с которой монголы его и разорвали. Лоуши был разбит и умчался в столицу, оставляя Толуя стеречь крепость На что и был расчет генералов.

Но план Пуа не сработал.

Монголы сделали всё, стараясь как можно скорее оставить Циньлин. Покидая этот горный хребет, разделяющий бассейны Хуанхэ и Янцзы. Ноябрь-декабрь, когда они шли через горы выдались страшные. Пришлось жевать овес, солому, животную мертвечину, товарищей.. не выдержавших дороги и холодов.

Ничего личного, надо идти дальше.

Когда ущелья закончились, взору открылись убранные пашни долины Хуанхэ. Корпус вырвался на оперативный простор и страдания вознаградились сторицею. Монголы захватили дороги. Полностью. Не оставив ни единого безопасного пути для передвижения для китайцев. Цзиньские части, а их хватало, оказались заперты в городах. Не смея носа высунуть из заставы.

Разрезанные линии быстро сказались на состоянии дел и настроениях населения. Если в северной части (за Хуанхэ), где царствовал Угедэй, ханьцев уже не трогали. То Толуй с Субедэем ничем не ограничивались, находясь на мятежной земле Хэнаньского Вана (уничижительный титул цзиньского Императора). Селения жгли, путников убивали.

Шли раздельно.

Как в будущей русской кампании 1237-38 гг., после Владимира. Чтобы не перегружать дорог и не вызвать нехватку. У столичного региона раздельные ручейки слились в поток. Возникла непосредственная угроза Кайфыну. Останавливать монголов было кому, но оказалось некому.

Досадное дело случилось до.

Монголы северной группировки (Угедэя) взяли Хэчжун. Затем, используя осеннюю межень и судовые мосты стали осторожно (но неумолимо) переходить Хуанхэ. Формировался плацдарм, который требовалось ликвидировать.

Срочно.

Задачу поручили столичным военачальникам. Генералы Сахэ и Чан-Ло забрали 30 тысяч отборных войск и было пошли на север. Но вскоре, сославшись на военные соображения, возвратились. Переправа произошла, случившегося не исправить. А они в столице нужнее. Напрасно, вельможа конфуцианец Хэмао Айши. Чиновник-бюрократ преданный долгу. Требовал казнить генералов как трусов и лжецов. Император Ай Цзун на то не решился.

С ними было спокойнее.

Понятно, что за стенами от таких нет толку. Может хоть на стенах возьмется толк. К столице стягивали всех, совершая классическую ошибку сверхцентрализованных обществ. Вместо того, чтобы отражать монголов в провинциях, Военный Совет отдал страну им на откуп.

Спасая дворцы и Двор.

Посланники мчались в города и заставы, зовя в Кайфын всех. Гонцы добрались до Тунгуани, где стояли около 115 тысяч. И в Динчжоу, где топтались Хэда и Пуа со 150-ю тысячами. Посланцы выражали явное недовольство. Двор устал от трусости и вранья, высочайший приказ был недвусмыслен.

Идти и драться.

Речь о зимнем постое не шла, армии покинули стены.

И началось.

Необратимое

Если люди ни с чем не могут справиться, зачем позволять им править собой

В защиту Пуа, а именно он фактически руководил цзиньской армией, генерал слишком хорошо знал свои части. Знал настолько, что не мог доверить им серьезного дела. Любого, где требовался выход из крепости. В гарнизонах войска муштровали до крайности. Солдат учили стоять, сидеть, лежать, бежать, есть, пить, спать, оправляться - по приказу. Молча. Подчиняться беспрекословно и не рассуждать. Воин Империи представлял воплощенное олицетворение покорности, отличаясь от терракотового солдата способностью ходить. А от скота неспособностью мычать, когда били.

Собранные вместе, сотни тысяч безликих тел представлялись несокрушимой силой. Но стоило им двинуться и конструкция оказывалась хрупкой. Солдат - поселянин которому не повезло, начисто лишался возможности мыслить. Принимать решение за себя и по ситуации. Пресловутую субъектность (она же подобие Божие), которой по праву принадлежности к человеческому роду наделен каждый принадлежащий к нему. Субъектность из цзиньца вышибали.

Заменив привычкой жить по команде.

Немногим отличался от солдата непосредственный командир. Обычно грубое, жестокосердое, туповатое существо. Повышенное за повышенную способность подавлять единоплеменных. Низших такие командиры облаивали и кусали, перед высшими виляли хвостом. Видеть в них какое-то серьезное подспорье в военные времена, было глупо. Лупить палкой своих и рубиться с монголами в поле, разные вещи. И о чем говорить, когда речь о монголах, думал Пуа.

У тех каждый сызмальства охотится и соображает. Отвечает за себя и дневной стол. Может себя прокормить. Продержаться какое-то время в одиночку. Принимать решение и его менять, приспосабливая под обстоятельства. Стать командиром, заменить его. Вся система у них гибка, поощряя раскрывать способности, а не скрывать их, чтобы не услышать:

Ты что самый умный!

И не видеть перекошенной рожи.

Нет, генерал Пуа слишком хорошо знал свои части, чтобы позволить им вступать в бой. И тем не менее, ему пришлось это сделать.

Уже на марше из Динчжоу в Кайфын стало видно, что войско действует вразнобой. Одни спешили, другие отставали, третьи сбивались с пути. Солдаты тупо брели, их тупо лупили, мычали быки, блеяли овцы, дороги забивались повозками. По обочинам валялись сломанные телеги, мертвые тела. Едва-ли генералы ведущие 150-тысячную массу, могли утверждать будто ею командуют.

Требовалась передышка.

Войска остановились в Хэнань, нескольких сотнях ли (десятки километров) от Кайфына. В месте называемом Сань-Фэн-Шань - Гора Трех Пиков. Где состоялось главное событие кампании и войны. Генерал Пуа не верил в способность армии атаковать, избрав соответствующую диспозицию.

На возвышенности, прикрыв горными отрогами спину.

Рядом струилась речушка Шахэ.

Она затрудняла маневр конницы. При неудачном исходе, китайцы могли отойти по ней в полную припасов крепость Цзюньчжоу. На всем марше до Сан-Фэн-Шань монголы изредка, не отваживаясь напасть на гигантскую массу. Как только генералы отдали приказ ставить лагерь, выходки сделались невыносимо дерзки. Степняки подскакивали на выстрел, убивали солдат, переругивались. Делая всё, чтобы отвлечь войска от расстановки палаток.

Китайцы ругались в ответ.

Солдатне дали волю. Счастье собак, полаять на кого хозяин укажет. ну или Воины выражали себя как могли. Сквернословили, делали непристойные жесты, телодвижения. Показывая, что произойдет с монгольскими женами, когда степняков разобьют. Те в ответ смеялись. Наконец всё это всем надоело. Несколько военачальников не выдержало. Генералы Ань-Де-Му и Чжан-Хой не соблюдая субординации, обратились напрямую к Хэда.

Их три тысячи всего!

Говорили они про монголов.

А нас сто пятьдесят, тысяч. Какого еще мы ждём случая.

Хэда согласился.

Время выставит его мечтателем или.. хитрецом. Крайне оторванным от реальности человеком или притворщиком, изображавшим восторг для спасения шкуры. После о нём. Генералы получили добро, спустившись в долину с десятью тысячами всадников. Монголы предсказуемо отошли. За тем им вослед двинулась вся китайская армия. Шедшие спереди очищали завалы, убирая деревья и валуны с дорог. Всем не терпелось, наконец догнать неприятеля и покончить с войной. А потом повалил снег.

Чего Субедэй с Толуем только и ждали.

Всю дорогу вокруг войск Цзинь кружили монгольские наблюдатели. На безмолвный вопрос Царевича, можно-ли имеющимися силами эту громоздкую массу опрокинуть, они молча качали головой. У Горы Трех Пиков китайцы еще и стали окапываться, устраивая лагерь. Допускать этого было нельзя, позволяя военачальникам привести свой расстроенный сброд в порядок.

Поэтому три тысячи неотступно фланировали рядом, устраивали налеты. Стреляли, не давая собраться. Пока китайцы не пустились в погоню. Для стотысячного сборища не хватало дорог. Войско повалило на поле, в летнюю пору засеянное льном, а сейчас неприветливо встречавшее жухлой соломой., Пошел дождь, переходящий в ледяную морось. Земля превратилась в месиво, где китайское воинство застряло.

А потом (на три дня) зарядил снегопад.

Рашид ад Дин (и Джувейни) приписывают непогоду действию магии:

Тулуй-хан приказал колдовать.

А это вид алхимии, связанный с существованием камней. Чье природное свойство таково, что когда их извлекают, кладут в воду и моют. Тотчас же (даже если будет середина лета) поднимется ветер, начнется холод, дождь, снег и ненастье. Между ними был один канглы, который хорошо знал этот способ.

Согласно приказу Тулуй-хана, он приступил.

И далее по тексту:

Китайское войско увидев летом такой холод, какого они никогда не видали зимой, оробело и пришло в ужас.

Можно было бы удивиться (и ужаснуться!) возможностям безвестного повелителя стихий. Безусловно провидцев будущего, заговаривателей болезней, гадателей по кишкам и прочей (подобной) публики у монголов хватало. Но.. всё куда прозаичней. Дело было зимой. А китайские источники (ЮАНЬ ШИ. Биография Угедэя) прямо указывают - 25, 26, 27 февраля.

Снег шёл три дня.

И хоть для Хэнани, с сухими (преимущественно) зимами и средней температурой конца февраля 9-12 С, подобный снегопад не является нормой. Считать его чудом, также нельзя. Для привычных к непогоде монголов, он стал подарком. Субедэй-Багатур заявил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Люди сидящие за стенами не привыкли к тяжкому труду. Дадим им побольше потрудиться и посражаться, тогда сможем победить!

Толуй согласился.

И оставив сменявшихся наблюдателей сторожить китайцев, развел войска по селениям. Монголы переждали стихию в тепле, под крышами домов и амбаров. Сытые, подкрепляясь печеным на кострах мясом. Его запах доносился до китайских солдат, коченеющих в замерзающем месиве. Привыкшие к защите крыши и стен, беззащитные перед непогодой, не имеющие способной уберечь от неё одежды. Первым делом китайцы промокли насквозь.

Затем холод усилился. Вода становилась льдом, морось сильным снегом.

Но им приказали:

Стоять! Держать строй!

Отменяющего приказа не было.

А без приказа эти люди действовать уже не умели.

Снегопад закончился

Довольные, отдохнувшие, пышущие силой монголы набросились на продрогших, измученных, цзиньских солдат. С отмороженными конечностями и сломанной волей. В легкой одежде, давно не евшие, простоявшие под снегом три дня. Они стояли пряча ладони в рукава, носы в воротники и безучастно смотрели на свисавшие с одежды сосульки.

Не имея сил поднять копья, превратившегося в ледяной посох.

Их потрепали с четырех сторон, а затем отворили свободный путь. Все кто мог двигаться, ринулись в Цзюньчжоу. Ни о чём не думая, кроме еды и тепла.

Управление рухнуло окончательно.

И монголы с двух сторон, вдарили по отступавшим китайцам. Те валились кубарем, ничком, давили друг друга, топтали. Бежали куда глаза глядят, подставляясь копытам и копьям. В тот день полегла вся обученная пехота. Сто тысяч человек. И как же этим людям свезло. Другие бежали в горы, где умирали дольше и мучительнее.

А несколько тысяч попало в плен.

Где над ними по жребию надругались. Припомнив непристойные телодвижения перед битвой. Летописцы говорят об организованном характере содомии:

Рашид ад Дин:

Последовал приказ учинить над теми китайцами, которых захватили, содомитское деяние.

Чтобы окончательно обезличить противника.

Морально растоптать. Лишить чести и воли. Изгадить прошлое, будущее и настоящее. Не секрет, что это паскудство говорит не столько о похоти, сколько о власти. Старая, бесовская метода расчеловечивания. В случае с распоряжением Толуя она еще не была (еще не стала) институцией тюремного изнасилования. Страх перед которым во многих странах является важнейшим (если не единственным) инструментом обеспечения лояльности.

Еще не была, но Толуй уже её применил.

И заострять на этом внимание, может быть и не стоило. Но он один из главных повествования. И нужно понимать причины, почему и полугода после своего поступка не прожил. Есть вещи, за которые Небо и царств не терпит и людей не ждёт. Много дорог ведет в ад, но некоторые из них короче.

Что до ужасов войны, то на этом они не кончились.

Улыбка Гуинплена

Пугая возможной смертью, страх делает невозможной жизнь.

Первым попался Пуа. Ударив с двух сторон по цзиньскому строю, монголы отсекли генерала от основных войск. Главнокомандующий Хэда озирался по сторонам в поисках знамени своего Начальника Штаба. Автора оборонительной концепции Империи, которую они 20 лет воплощали вместе. Образцовый штабист, немногословный, тихий. Разительно отличавшийся от свирепых головорезов, которым подчинялись войска.

Пуа стал для него глазами, руками, шеей.

Не найдя его на поле битвы, генерал Ваньян Хэда превратился в растерявшегося щенка посреди собственной лужи. Мы еще вернемся к нему.

Оценив положение, Пуа не пошел на Цзюньчжоу. Куда ломанулись потерявшие голову командиры и перепуганные войска. Крепость становилась ловушкой, он это понимал, предпочтя направление на Кайфын. Миллионный (двухмиллионный с беженцами) город, собиравший отовсюду войска для защиты. В отличие от страны с потерянными дорогами, в столице еще могло оставаться какое-то будущее. Достигнутое хотя бы и через пошлый мир.

Если уж героической войны не получилось.

Привыкший к безостановочной работе мысли, генерал размышлял по пути. Доводя до блеска доводы о грядущем, которые предложит Императору сразу как прибудет в Кайфын. От раздумий отвлекли встревоженные голоса спутников. Цзиньцев встретил завал из деревьев, и едва они спешились на расчистку, налетел монгольский отряд. Людей Пуа перекололи и перетоптали. А самого сбил с лошади кулаком какой-то грубый десятник-варвар.

Непривычный к грызне, мирный духом. Больше корпевший над картами, чем марширующий с солдатнёй, генерал Пуа сохранил самообладание. Утер кровь рукавом шелкового халата. Не издал звука, когда шею забили колодкой. Связали руки, ноги, и бросили как овцу в грязную телегу. Он не сохранил страну, сохранить честь было в его силах.

Возле горы Гуань генерала Пуа бросили к ногам Толуя.

Царевич был приветлив, отдыхал, пресытившись резней и насилиями. Цзиньцев разбили с треском. С севера, от Угедэя перешедшего Хуанхэ, подходили новые части. И все основания для благодушия имелись.

Подчинившись, ты ничего не теряешь.

Мягко (и продолжительно) убеждал он Пуа.

Нам нужны умные люди нужны. Такие как ты в почете у нас. Получишь золото, войско, область. Чего хочешь проси.

Пуа не слушал.

Сохранив спокойствие духа и трогательную простоту, каковые интеллигенты часто выказывают перед смертью. Когда и сорвиголовам мужество отказывает.

ЦЗИНЬ ШИ:

Я вельможа Цзиньской державы. В пределах Цзиньских должен и умереть.

Отвечал генерал.

Ну, тогда сдохни.

Начальника Генерального Штаба зарезали.

Но он умер без страха, а значит умер живым.

Не все генералы оказались столь непреклонны.

Военачальники Бо-Лю-Ну и Нэ-Лю-Шэн сдались в плен сразу. Увидев ужасы надругательств и расправ, учиненных Царевичем над их подчиненными. Неудивительно, что их коленная часть подогнулась.

Пленников использовали в Цзюньчжоу. Куда бежали военачальник из простых людей Янь-У-Янь, Генерал Чен, Главнокомандующий Ваньян Хэда и несколько сотен всадников. Ранее плененные генералы подчинялись Янь-У-Янь. Он же принял командование городской обороной. Крепость окружили насыпью. С севера подходили (и подходили) войска.

А остатки разбитого войска не надеялись удержать стены.

С этими соображениями Нэ-Лю-Шэн явился в город парламентером. Его товарища Бо-Лю-Нэ, монголы оставили заложником.

Генерал-вестовой предложил Янь-у-Янь следующее

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольский главнокомандующий хочет сделать тебя большим чиновником.

Если ты покоришься.

В словах перебежчика имелась правда.

Генерал Янь выслужился из простонародья. В странах, где монголы меняли аристократию (а Цзинь такой была) они делали ставку на новых людей. Но Янь-У-Янь, судя по имени выходец из пекинской области (как и наш знакомый Янь Ши) не пошел на сделку. Поизображав благосклонность, он приблизился к Нэ-Лю-Шэну и грозным голосом отчеканил:

Будучи низким по происхождению, я получил великие милости в моем государстве. Зачем же ты бесчестишь меня?

И зарубил бывшего подчиненного как собаку.

Штурм длился недолго. Китайцы не удержали стен. На улицах Цзюньчжоу началась кровавая свалка, переросшая в пьяную резню. Монголы добрались до винных складов, а их начальники не мешали в тот день. Когда Цзинь потеряла главную армию. Когда Цзинь потеряла всё.

Главнокомандующий Хэда спрятался в погребе.

Там и нашли. Занятые пьянством, тратить много времени не желали, собираясь прирезать сразу. Но Хэда возвысил голос, попросив увидеть Субедэя и разрешить важнейший вопрос. Просьбу исполнили. Появился бесстрастный, изрубленный человек с пустой глазницей.

ЮАНЬ ШИ

Ты уже человек мгновения, чего хочешь от меня узнать?

Хэда выдохнул.

Взирая влажными глазами шалой бабы. Вложив всю трепетность на какую был способен в слова:

Подданный тоже отдал все служению своему господину, но Вы отвагой превосходите всех полководцев.

Небо породило героя, с которым я нечаянно встретился!

Я увидел Вас и могу с легкой душой смежить веки!

Ничего не сказав, Субедэй удалился.

Подчиненные довершили дело. И такая гульба началась, какую и бывалая пьянь не видывала. Ели, пили, резали, грабили, жгли. Цзюньчжоу сделался одним большим буйством. На каждой улице царил разгром.

В каждом доме бесчинствовали.

Вы полагались только на Желтую реку и на Генерала Ваньян Хэда. Ныне Хада убит нами. Желтая река за нами. Чего вы еще ожидаете, не покоряясь?

Кричали пьяные победители дрожавшим китайцам. Возразить было нечего.

А потом появился он.

К вытянувшемуся у дома стражнику подошел худощавый, высокий человек, препоясанный мечом в золотом халате.

Я Цзиньский Генерал, проведи меня к своему Главнокомандующему.

Услышал монгол, не посмев ослушаться.

С ним говорила власть, так, как власть разговаривает.

Цзиньца привели к Толую

Кто ты такой?

Спросили у него с полупьяна.

Я Генерал Чен-Хо-Шан. Победы в Да-Чан-Юань, Вэй-Хой-Фу, и Дао-Хой-Гу одержаны мною. Если бы я умер среди волнующихся войск, иные могли бы подумать, что я изменил отечеству.

Ныне, когда умру торжественным образом. Без сомнения, некоторые в Поднебесной будут знать меня.

Его убеждали покориться, обещая доброе обращение.

Я к вам не за добротой пришел, а за смертью.

Обрубил Генерал.

Сверкнула алебарда и Генерал Ваньян Чен-Хо-Шан остался без ног по колено. Он не стонал, не просил жалости. Только хрипел.

До последнего дыхания не унижусь.

Рассмеявшись жестоким смехом. От которого по спине стекал пот.

Смеяться любишь. Ну похохочи, похохочи, давай.

Рассвирепели монголы.

Разрезав генеральский рот до ушей мясницким тесаком. А тот всё смеялся, хрипел, клекотал кровью, разбрызгивая темные сгустки.

Сдохните, скоты. Сдохните, твари. Всех вас передушат, помойных крыс.

Монгольские генералы поднимали кубки.

Славный воин! Переродись в нашей земле..

А он напоследок обвел мучителей ледяным взглядом.

В котором отражалось будущее, далекое и не очень. Со стылой джунгарской степью и карательными отрядами Империи Цин, вырезающими кочевья под корень. История учит только тому, что всё отданное людьми возвращается.

Жаль, что люди не учат Историю.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 гг. Вторая половина. Сводный корпус Толуя и Субедэя огибает горы и с юга прорывается в Цзинь. Между монголами и городами остаются войска и реки. Но пока генералы колеблются, реки текут.

Продолжение. Предыдущая часть (и эмпатия) отсутствуют ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Насколько нужно быть злым к себе, рассчитывая что кто-то к тебе будет добр

У Хуанхэ много тайн. У Янцзы больше. Небо знает их все. Один из секретов - мой, покоится под желтыми волнами, где-то.. Не имея надежды попасть на свет. И вообще её не имея. Это было давно, всё о нём забыли. Я вспоминаю изредка, и до последнего времени думал даже, что остался последним носителем. Но удел земной тайны таков, что её всегда знает еще кто-то. Теперь узнаете вы.

Янь Ши (это я) вверил секрет бумаге.

Надеюсь мои дети её не прочтут, хотя им это было бы и полезно. Но есть нечто мудрое в том, что наши учителя и наши отцы - разные люди. Для обучения нужна отстраненность, которую родству не достичь.

Секреты хранить сложно.

Сложнее, чем деньги, хотя хранение денег тоже секрет. Ведь вы не всем говорите, где лежат ваши? Но с житейским секретом сложней. Он наружу просится как ребенок, никакой утробе не удержать по наступлению срока. Из-за этого заводят друзей, подруг, попутчиков. Находят даосов, едут к учителям на край света. Лишь бы излить душу, произнести слова. Один из тысячи свою тайну удержать может. Остальные сплетают языки как на собачьей свадьбе.

А я бы свою тайну и другу вверять не стал.

Если друг дорог, дорогих тайн ему не доверишь. И друзей, и тайны, нужно беречь. Ох, сколько я всего насмотрелся за жизнь. Встретились два одиночества и давай друг в дружку переливать. В бане, по пьяному делу, просто так под настроение. Всё расскажут. А потом поссорятся, побранятся, выпьют с другим, просто язык зачешется. Свою тайну не каждый удержит, а уж чужую..

Я не знаю таких.

А то заберут в Карательное Ведомство, Тайную Службу. Где всё просто. И чем из человека тянуть определенное, проще жилы вытянуть из него. Чего только не вспоминается, о чем только не расскажет.

Успевай, записывай, Господин Начальник!

Ведь человеческое сердце не Хуанхэ.

Я тогда был мальчик. Хрупкий период позднего отрочества, когда чувства обострены, а мышцы еще не развились. И возраст много значит. Старая лодка неспешно шла по волнам в направлении рыбных мест, известных немногим. В малом возрасте появляются маленькие секреты, и не хранящий их едва назовется взрослым. Река разлилась, суша разбилась на островки, рыба плескалась в стоячих заводях. Поздняя весна - самое благодатное время.

Припекало солнце, пташки резвились на все лады, и вся жизнь моя только лишь начиналась. Наслаждаясь мгновеньем даже с уловом повременил, никуда не денутся карпы. В моем месте их легко было мешком набрать. Вместо этого решил покататься, наполняясь свежестью и рекой. Было за полдень, когда лодка достигла изгиба, где в реку вдавался мысок.

И на зеленой траве рядом с деревьями пировали парни.

Шайка парней постарше лет двадцати-шестнадцати , человек пять или шесть. Чьи развязные голоса и визгливо-неестественный смех могли бы (должны!) отпугнуть загодя. Но повторяю, я был мальчик. А мальчики пытаются кому-то или себе, чего-то доказывать. Хотя это не нужно никому, и им в первую очередь.

Парни визжали, рычали, ругались, хохотали, плакали, напоминая стаю обезумевших обезьян. Не тот случай, когда машешь с лодки незнакомцам. Голоса были пьяные, а еще дымок соответствующий. Вся отвага слетела как желтый лист и я бесшумно работал веслами, стараясь пройти незаметно.

Тщетно. Меня заметили.

Сюда плыви!

Послышался наглый голос, характерный для ранней испорченности.

Повелительность выдавала привычку подавлять робкого и помыкать слабым. Да и властность, насколько я сейчас понимаю, была. Перво-наперво захотелось немедленно подчиниться. И пристать к берегу, определив себя под чужую милость. Не знаю почему не поступил так. На человека надежды нет, и иногда Небо берет всё в руки. Я не знал их намерений, кроме того что они дурны.

Так звучали их голоса, так выглядели их лица.

Сюда плыви!

Повторил их пошатывающийся вожак с мутным взором.

Едва-ли он и сам знал, что хотел. Этот сбитый молодец вышесреднего роста. Я оцепенел, растерялся, лодку завертело. Тогда, озверевший от промедлившей покорности, он скинул платье, бросившись в волны сам. Привык забирать своё сходу. Свита осталась на берегу, кое-кто смотрел прищурившись, трезво. Трезвые всегда (и везде) есть, но от них мало где много толка.

Решают самые наглые и самые злые.

У меня был разделочный нож в лодке. Но четырнадцать лет.. друзья. В сорок не решишься пырнуть, даже зная что надо. А злодей приближался. Ярился, сопел, резал реку. Брызги разлетались от молодого, мощного тела, решившего что ему можно всё. Гребков пять-семь ему оставалось, когда я очнулся вдруг. Начал грести, что есть силы, представляя ужас положения в каком окажусь. Побои, грабеж, измывательства. Его наслаждение моим унижением, беззащитностью, болью. Как приятно такое для многих, ломающих судьбы и души походя.

Оставляя жертву доживать с прошлым, как испачканную, рваную вещь.

Он был силен, но у меня были весла. И я смекнул, что плыть надо не поперек заливчика к другому берегу, а к открытой реке. Где Хуанхэ раскрывалась в грозной силе, а ее течение сносило мосты.

Угораздило же поплыть за мной, недоумка.

Плыви назад, Аобин! Хватит!

Кричали ему с берега друзья, но поздно.

Он уже не владел ни собой, ни ситуацией. Течение уносило малолетнего дурака, а над головой все чаще смыкались желтые волны. Что до меня, я просто держал лодку прямо. Он смотрел ясно (близость смерти отрезвляет), глаза от ужаса округлились. Рот, нос булькали, пускали пену. Он уже барахтался, а не плыл, кончились силы. Плавать нужно уметь, соразмерять силы.

Он же был самонадеян, и пьян. Что одно и тоже.

Помоги! Помоги!

Кричал злоумышленник с мольбой, что есть мочи.

Я тебя отпущу! Клянусь! Клянусь! Никто пальцем не тронет!

И он бы спасся.

Стоило весло протянуть или два гребка в его сторону сделать. Вы бы как сделали на моем месте, спасли? Всегда смеюсь над такими спасителями, от уж она потребность слабой души. Об нее ноги вытирают, а она свысока благодетельствует норовит. Ну вытащил бы я из воды обезьяну. Отдышалась бы, отплевалась, отошла и.. Что дальше?

Плыть вместе с ним, к его свиньям?

А там что? Встретили, обнялись, побратались.. А если нет. Платить тройную цену за вложенные усилия и прожитый страх. Но всё-таки..

Тебя ждут дома.

Так внутренний голос сказал.

Твоя мать. Твоя сестра. Твоя жизнь. Твои снасти. Лодка твоя. Твоя душа. Твое тело. Твоя честь. Твой выбор.

Свой, он сделал. Ты, делай свой.

Я взглянул на измученное лицо, перекошенное страхом.

И сделал два решительных гребка прочь. А над головой сомкнулись желтые волны. На берегу бесновались его друзья, а я плыл себе дальше. Вечером мать запекла карпов со сметаной, у ног терся кот. Хорошо было. Но это был последний день моего детства. Никто с той поры за меня не решал. Я доверился жизни, и она стала доверять мне, с натяжкой.

Как каждому, кто бережет вверенное. Отвечая за него перед Небом.

Как я провел лето

Если ты не выносишь плохих новостей, для тебя не будет хороших.

Лето выдалось сложным. Противоречивые сообщения вздымали сердца до небес, повергая тут же в пучины отчаяния. Император извелся. Не находил отдохновения ни в дворцовых покоях, ни в тенистых садах. Щебет наложниц, шепот евнухов, пение птиц, суждения генералов проходили сторонним гулом, не в силах отвлечь ум от забот. Ничего не хотелось. Ай Цзун осунулся, постарел, сделался отстраненным. Его заставали замершим в одну точку, погруженным в переживания и себя. Доклады сын Неба принимал отвлеченно.

Словно находился где-то не здесь.

Смотрел сквозь сановников. С трудом выносил ежедневные ритуалы. И лишь Небу известно каких мучений ему стоило это. Манеры, учтивость, легкие разговоры ни о чём, приветливая улыбка, всё спало с лица. На приближенных смотрел старик. Чьи глаза под синевой глубоко запали, а руки колотила мелкая дрожь. Ваньян Шоусюй (родное имя) ронял вещи, не мог сосредоточиться на беседе, спешил сам и поторапливал собеседника

Угу, угу

Неизменно посматривая на северные ворота.

Откуда в Кайфын прибывали гонцы. В эти моменты Ай Цзун оживлялся, бросался к окну, дверям. Совладав с собой, возвращался к трону, принимая положение приличное Императору. Дожидался вестника замерев, затаив дыхание, чтобы из первых уст услышать подробности. Времена, когда Государю лгали по крупному и прямо, прошли. Теперь лгали искуснее, избегая излагать обстановку в целом. Заостряя внимание на мелких стычках, стойких крепостях, боях за селения, героизме отдельных воинов.

Под Фэнсян храбрец схватился с тремя монголами, используя чан-цюань (северный стиль длинного кулака). И одолел всех! Десяток смельчаков подожгли лодочную переправу, остановив три сотни врагов. Плененный вельможа не покорился монголам, умерев с именем Императора на устах. Такими историями жил сын Неба, такие рассказы полнили его дни. Покоя они не прибавляли. Но без них, он бы сошел с ума, не выдержав полудня.

Чтобы Император спал, лекари составляли снадобья.

Это накладывало дополнительную ответственность на них, на охрану. Следовало привлекать проверенных врачей, стражников. Зависящих лично. Чтобы его судьба была их (и их семей) собственной. Но и тогда сын Неба не мог ввериться полностью, выбирая между плохим и очень плохим. Сойти с ума от бессонницы или пить снадобья с возможностью не проснуться. Тридцать три только исполнилось, а у всех на глазах - дергался глаз.

Тогда как Двору требовалось внушать спокойствие. Из-за чего возникал образ старика Цзунхао, чьи присказки запомнились с детства.

Были и хорошие новости. Были.

Несвязанные с возрождением единоборств и героями Поднебесной. Вначале лета войска отбили Хэчжун, что послужило началом двухмесячной свалки. Цзиньцев было немного (10 тысяч) удержать всей крепости они не могли, но в старый город вцепились зубами. Монголы окружили Хэчжун насыпями, рыли подкопы как кроты, рвались внутрь. Били камнеметами, просматривали городское чрево с наблюдательной башни.

Китайцы не оставались в долгу.

Делали вылазки, резались на стенах, заливали подкопы кипящими нечистотами. Ни одного орудия не осталось под конец у монгол. Но и положение осажденных стало отчаянным. Командующие обороной принцы крови (из фамилии Ваньян) разделились. Бань-Цзы (Палка) Окэ, прозванный за самоличное битье чиновников палочкой для игры, прорвался к плотам. Уйдя по реке с тремя тысячами отчаянных. Его брат Цао-Хэ (Соломенный костер) Окэ, имевший привычку сжигать пленников на соломе, остался.

Десятки раз он сшибался с врагом в уличных схватках. Пока не попал в плен, где его умертвили. Выживший Бань-Цзы Окэ добрался до Кайфына, где евнухи (память о палке жила) выставили его перед Императором - трусом. Сравнить его и их.. Как-бы то ни было раздосадованный Ай Цзун принял решение, отчаянного родственника умертвили.

А ведь это было всего-лишь началом бед.

С середины лета начали поступать тревожные сообщения из Сунской Сычуани. Некие отряды кочевников прорвались через горы, хлынув на юг. Судя по всему заметного сопротивления им не оказывалось. Первые сведения походили на слухи, столько противоречий и преувеличений таили в себе. Но вскоре разведка стала подавать точные доклады. Составлял их холодный ум, из-за чего спина покрывалась холодным потом. Самое страшное - это были монголы.

Не просто монголы.

Целый корпус во главе с варварским принцем и заместителем - исковерканным генералом Субетэ. Самыми опасными противниками, которых только имела Империя. Разведчики не ели хлеб зря, характеристики вражеских военачальников в Кайфыне знали. В этом случае Цзинь сталкивалась с убийственной парой, воплощенной отвагой и осторожностью.

Всего варваров было 30-40 тысяч. Всего..

Но было нужно понимать положение Цзинь, чтобы увидеть сколь огромной была эта цифра. Одно соединение монгольских всадников (10 тысяч), прорвавшись через заградительные рубежи, всё государство ставило на голову. Никто за ним угонится. Ничем с ним не сладить. Как трехдневный дождь. Как прорыв запруды. Всё замочит, доберутся до всех. В одном месте разделятся, в другом сойдутся. Сожгут селения, перетопчут поля. Будут кружится вокруг войск, посланных на расправу. Обозы отобьют, сообщение перережут.

Превратят изначально косные, неповоротливые войска в голодную, оборванную, перепуганную массу. Которой чтобы умереть, нужно только время. И не нужно его много. За последние двадцать лет, сколько сотен тысяч так полегло. Монгол как ветер. Для него везде дом, где живут люди. А в Китае живут везде. В этот раз монголов не 10 тысяч, а в три или четыре раза больше.

Но как же их пропустили! Кого-бы наказать!

Он знал. Знал. Трижды, варваров отбрасывали войска Чен Хо Шана, пока слава последнего не стала беспокоить столичный сон. Мрачный головорез с ледяным взглядом. Слишком суров для Двора, слишком строг. Генерал внушал всем этим евнухам, тетушкам ужас. Сам Ай Цзун видел в нём призрак Хушаху. Тигр в людском теле, чудовище опаснейшее монголов. Пока не поздно его переподчинили генералу Хэда напрямую. Корпус Чен Хо Шана частично нанялся в гарнизонные войска, а в основном разбрелся по Поднебесной.

Доносили.. с той поры Генерал отстранился и замолчал.

А его голос не слышался на военных советах. Южнее хребта Циньлин появилась брешь, и в неё тут же проник противник.

Император знал кого винить, но не знал что делать.

Положение ухудшалось ежечасно. Губернатор Сунской Сычуани сбежал. Разведчики докладывали, что монголы на западе дошли до Цзялинцзян. Перешли эту реку, разгромив сунцев, чем обезопасили себе тылы и фланги. На южан больше надежды не было. Меж тем монголы подошли к Ханьшуй.

Последней реке, где можно было остановить варваров.

Военно-полевой обман

Дело не в том, что трусов не любят. А в том, что они не любят себя.

Первым делом, генералы попросили людей. Генералы всегда их просят. Много людей! Еще людей! Больше! Едят они их что-ли. Лучше бы ели. Хоть какая-то мера была.. Притом выглядели его военачальники не то чтобы растерянно. Но и особой решительности не наблюдалось. А действовать нужно было еще вчера. Вместо бодрости и ясных предложений, Военный Совет завязал вялый разговор об основах насущного. Будто не военачальники обсуждают дело, а четыре даоса беседуют о пяти направлениях Пути.

Делать то вы что собираетесь? Вы собираетесь делать что-то!

Не выдержал Ай Цзун. И лучше бы ему не слушать ответов.

Сонные, ленивые мухи. Едва не зевая, они затянули давнюю песнь, успевшую поднадоесть Поднебесной. Собрать урожай.. Набрать народу.. Очистить поля.. Закрыться в городах.. Ждать пока монголы устанут..

Они не устанут! Вы раньше подохнете!

Хотелось орать в сытые рожи.

Желающие поскорей покончить с неприятной беседой, вернувшись по домам глазеть на наложниц. Жирные боровы, собачья пища. Народ им понадобился опять. А четыреста тысяч рыл так и не тронули с места. Сотню лет дети без молока, старухи без хлеба. Страна не богатела, не жила, весь прибыток отдавая военным. Каждый человек на счету, все приписаны к месту. Ни судьбу выбрать, ни семью прокормить. Несколько поколений росло недокормышами, чтобы вот эти вот до отвала жрали.

А когда понадобилась отдача, они снова прячутся за народ.

Людей подавай. Нужны люди. Последний кусок у ребенка урвать. Последнего сына забрать у старухи.

Скоты. Скоты. Скоты.

Дыхание стало горячим.

Воздух из ноздрей ожег губу. Военачальники косились, тупили взоры. Лживые трусы, жалкие подлецы. Неудивительно, что им не светило солнце.

И всё же, Император пошел на уступки.

Людей повсеместно начали забирать. Поля снимали до срока, набивая городские и крепостные закрома провизией. Население бежало под защиту стен, в горы. Оставшиеся на земле предоставлялись собственной участи. Раньше (при Чингисхане) их бы перерезали, всех. Но..

Изменник-кидань (скверная собака!) был умен. А варварский царь как назло его слушало. В занятых татарами землях прекратились убийства и грабежи. В обмен на подати, ханьцы получали покровительство Великого Хана. Монгольские военачальники отвечали головой за преступления подчиненных.

Времена Чингисхана безвозвратно ушли.

Дошло до того! Что местным руководителям - даругачи, запрещалось насильно отправлять китайцев на строительные работы и рудники. А оседлые жители из монголов, тангутов и мусульман, облагались повинностями наряду с теми.

СУНЬ ЦЗЫ ЧЖЭНЬ

Когда императорский любимец Кумус-Буха в предложил переселить 10.000 дворов на добычу золота, серебра, посадку винограда и другие работы.

Его превосходительство (Елюй Чуцай) сказал его величеству (Угедэю):

Было повеление Тай-цзу, чтобы народ шань-хоу (ханьцы) как и наши люди, отдавал воинов и подати, и был полезен во всякое время. Лучше простить, а не убивать оставшийся народ Хэнани. Кроме того ими можно заполнить заброшенные земли шаньхоу.

Его величество сказал: Вы говорите правильно!

Слухи о монгольских послаблениях доходили до китайских крестьян.

Это сказывалось на настроениях. В конце-концов, что китайцу нужно от власти? Чтобы отстала от него наконец! Наборы в войска пошли напряженно. Вербовщиков встречали неприветливо. Всюду шевелилось тихое сопротивление и глухой ропот. Ничего не осталось от воодушевления прошлых лет. Люди прятались. Шли из под палки. Распоряжения выполняли плохо. Пользовались малейшей лазейкой, чтобы сбежать.

Военачальники понимали настроения новых войск.

На фронтовом совете, голоса разделились. Главнокомандующий Ваньян Хэда выслушивал подчиненных, основной вопрос стоял так

ГАН МУ

Отрезать ли Ханьшуй и дать сражение. Или допустить неприятеля переправиться через реку, и потом вступить в сражение с ним?

Первые голоса поддержали битву.

За высказались генералы Ада-Мао и Чжан-Хой. Предположившие что разбить врага на переправе очевидно проще, чем воевать с ним на открытой земле. Это соответствовало распоряжениям Императора. Приказавшего вывести войска из Тунгуани, разместив их в округах по реке. Но затем слово взял Ира Пуа - Первый Заместитель:

Даже если бы они (монголы) находились в песчаных степях, надлежало бы вызывать их сюда. Не тем ли более, когда они пришли сами?

Пуа всегда придерживался войны от обороны.

Как и Хэда (в целом), предпочитая воевать на своей земле. Отношения у них сложились давние. Слова одного озвучивали мысли другого, и Толую дали беспрепятственно переправиться через реку. Сражение состоялось возле горы Юйшань. Под горой разместили пехоту, конницу сзади. Включая лучшие (латные) части из природных чжурчженей. Монгольский принц не пошел напролом, разделив корпус на три тумена.

Два устремились на войска Хэда, старавшегося оттянуть битву. Один обошел Юйшань с запада. Одолел естественные укрепления и ударил в тылу по коннице Пуа. Чжурчженей осыпали стрелами, лишили маневра. Спас генерал Фуча Дин Чжоу, отбросивший монгольские части. Обход не удался. И на главном направлении, конница кочевников не смогла опрокинуть пехоту. Трижды сходясь с китайцами в ближнем бою. Те выставляли длинные копья, а за спиной у них возвышалась Юйшань.

Это было поражение.

Дождавшись тумана, войска Толуя начали отступление, отойдя на 30 тыс. ли (около 15 км) к реке. А чжурчженьские генералы вновь собрали Военный Совет. В этот раз Главнокомандующий Хэда высказывался за активные действия, предложив ударить по утомившемуся противнику, лишенному пищи.

Генерал Пуа по прежнему осторожничал:

Дорога чрез Ханьшуй пресечена. Желтая река не встала. Они слишком далеко зашли и куда теперь денутся? Незачем спешить.

Хэда прислушался к Заместителю.

И допустил ужасную, стратегическую ошибку. Сравнимую с отказом Ганнибала брать Рим после Канн. Робостью Бонапарта ввести в бой старую гвардию при Бородино. И колебаниями младшего Мольтке, что не решился реализовать План Шлиффена без подстраховки на востоке. Хотя именно в отсутствии подстраховки и заключался План. Поджилки затряслись, всё пошло прахом.

Меж тем, положение Толуя и Субедэя было отчаянным.

Монголы ушли в лес, где стояли четверо суток, не сходя с коней. Лишенные заводных табунов и маневра. Спали верхом, верхом принимали пищу, не в силах ни ударить, ни отступить. Впереди леса китайские войска, позади пойма Ханьшуй с заболоченными оврагами. Капкан захлопнулся. Оставалось довершить дело. Зажечь лес, забросав монголов смолой и горящей паклей. Просто запереть, оставив между голодом и трясиной.

Китайские военачальники судили иначе.

Ваньян Хэда приказал отходить на Динчжоу, ближе к еде. Полагаясь, что остальное зима доделает. Попутно, о победе доложили в Кайфын, вызвав всеобщий восторг в столице. Радость была неописуемой, народ ликовал, Император светился от счастья. Вельможи не сдерживали чувства:

Немыслимо! Бесподобно!

Восклицал Ло Си, Старший Министр

Без нынешней победы, бедствия народа были бы невыразимы.

Приводит его ЦЗИНЬ ШИ

А ситуация меж тем начала разворачиваться.

Войска Хэда и Пуа пошли к зимним квартирам.

Монголы тут же этим воспользовались, выскочив из леса как загнанный волк. Почти не веря свалившемуся счастью. Субедэй уже имевший радость побывать в лесной западне у булгар, подумывал что на этот раз не выберется. И как же выручила глупость цзиньцев! Кочевники выбрались наружу и набросились на отходящие войска. Возобновившееся сражение стало громом.

Солдаты расслабились, разошлись.

Их требовалось собирать гонгом. Все перепугались, ускорив шаг. Всё перепуталось. Войска спешили достичь Динчжоу и спасительных стен. В завязавшейся суматохе про обоз никто не подумал. Сотня монголов отбила его немедленно, лишив генералов вооружения и большей части зимних припасов.

Черед крестьян наступил позже.

После победы, мобилизованные также начали разбредаться. Оставляли укрепления и валы, нарытые всюду. Их настигали летучие сотни. Брали в плен, сбивали в гурты, гнали. Сбрасывали в ручьи и овраги, прокладывали телами мосты. Монгольская армия вышла на оперативный простор и растеклась по дорогам. Оборона Империи Цзинь развалилась. Так бездействие из-за воображаемых страхов, сделало грядущее гораздо страшней.

Окаянные дни наступали

Хороший мальчик

Хуже всего в нашем деле, что благодарить приходится худших. Кто вообще не делал ничего. Или мешал во всём, всем.

Мы рычим на умных, и лижем сапоги дуракам.

Да Юань, устам которого принадлежат слова выше, мой заместитель по денежным делам. Человек сложный, с вывернутым нутром, привыкший всю жизнь таиться. У него грустные глаза, собачий нюх на деньги, и невероятные способности к преумножению оных.

Без податного грабежа и сдирания шкур с подчиненных.

Грабитель всегда дурак. А грабитель во власти - дурак трижды, отнимающий у людей, у себя, и у будущего.

Повторяет Да Юань часто.

Я обычно не мешаю ему говорить, коль уж он увидел во мне доверительную душу. Хотя (повторяю!) никому нельзя доверяться. С Да Юань меня сблизило отвлеченно насмешливое отношение к окружающему. Как водится у людей наблюдательных, наши беседы за чаем больше напоминали игру. Где прислушиваются к невысказанному и говорят молча.

В Цзинь Да Юань служил незаметным чиновником уездной палаты управы финансов. Бочком, да с деньгами! И хотя в то время, его способности не могли быть в полной мере раскрыты. Подозреваю, первые богатства добыл уже тогда сколотил. Да не о них речь, а о благодарности. Хотя.. мы привыкли к государственному насилию, и о чем речь, так сразу не скажешь.

И вроде не о том, и всё о нём же.

В детстве меня ужасно донимал один парень, - продолжал Да Юань. - Звали его Аобин, сын дракона. Демон во плоти. Исходящую черноту кожей чуешь. Подобные люди встречаются повсеместно. Каждое поколение помнит какого-то своего.. негодяя. Нашего и взрослые побаивались. Взрослые побаиваются всего.

В детстве он пакостил.

Слонялся не занятый, кривой, злобный. Мучил животных, поджигал стога. Другим ребятам от него доставалось. Постарше сколотил шайку, да те же забавы остались с ним. Подчинить, растоптать, унизить. Перед ним заискивали, виляли хвостами. Такой гнетущей силой веяло, демонской. Колени сами подгибались, голос дрожал. Не помню, чтобы человек ему бросил вызов.

А больше всего доставалось холуям, он просто их собой пачкал.

Я как мог избегал их компании. Прислушивался, присматривался, нырял в закоулки, пути обходные искал. Лишь бы на глаза не попасться. Аобин этот. При друзьях человека унижал, при девушках. Отнимал вещи, заставлял делать недостойное, мог собаку обидеть чужую. Чтобы хозяин запомнил её глаза, а она его беспомощность. Такая вот гадина у нас проживала.

Точно не знаю, говорят..

В общем, был один мальчик. Что не подчинился подонку. Сумел! Он на лодке рыбачил, Аобин приказал пристать к берегу. И голос не подействовал. Вроде бы пустяк, да мир рушится. Где один, там и все. Негодяи это хорошо понимают, чуют гнилым нутром. Непокорность требовалось показательно растоптать.

Он бросился в реку, и подох там.

Так рассказывают, - отхлебнул Да Юань, улыбнувшись. - А может сами утопили его. Или утонул пьяным. Подобные редко до 30-ти доживают. Редкая дрянь из таких. Так внезапно всё произошло, так радостно. Жизнь изменилась, люди вздохнули, воздух чище стал. Крылья выросли. Просыпался и понимал, что можно спокойно из дома выходить, дела делать. Не опасаясь, что опаскудят их и тебя. Мы все время благодарим не тех, оплакиваем негодяев, улыбаемся наглецам. А вот того бы человека встретить, и в ноги ему поклониться, за всё.

Я (Янь Ши) лишь возвел очи к Небу и отхлебнул

Хороший мальчик.

Мы рассмеялись и продолжили разговор.

Интересная штука жизнь. Чем больше погружаешься в чужие тайны, тем чаще свои всплывают. И переменчиво всё внезапно.

Темень такая, будто ночь навсегда, а рассвет при двери.

Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 г. Лето-весна. Поражение Субедэя, в очередной раз не позволяет проникнуть в Цзинь с Запада. Монгольская верхушка в замешательстве. Неудача заставляет изменить замысел.

И заменить полководца.

Продолжение. Предыдущая часть (и обратная связь) отсутствуют ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Хочешь хороших отношений с людьми, хорошо относись к людям.

Говорят, наши ноги сами ведут нас в наши места. Спорное утверждение, как и другие истины, подобные ему. Порожденные скорее человеческой утробой, чем человеческим умом. Все эти поверья и басни, живущие в народной толще, плодящиеся в ней. Знаки, приметы, ощущения, сны. Всё-таки у страны душа бабья, хотя государства и создают мужи. Не случайно Поднебесная говорится (и пишется) в женском роде. И живет она больше природой, нежели смыслом.

Неразумно и отрицать сходу всю темноту. В конце-концов, не ум, а утроба выносит нас на свет. А значит есть что-то, и в её убеждениях.

Как-то сам собой, оказался я в харчевне "Три обезьяны". Считавшейся изысканнейшим местом Южной Столицы - Кайфын. "Обезьяны" собирали незаурядных людей, стекавшихся тихо побеседовать и громко помолчать. Здесь можно было поговорить, понаблюдать и послушать, с закрытыми глазами, ушами и ртом. Не рискуя оказаться в темнице по доносу. Знали-ли о харчевне Тайный Совет и Карательная Служба?

Безусловно. Сами же и организовали их.

По-другому никак. Люди так устроены, что их нутру нужно давать выход. Что угодно можно с подданными вытворять. Унижать, запугивать, повышать подать. Всё стерпят. Но если не давать выхода слову, выхода не останется. В самых суровых государствах на острословов смотрят сквозь пальцы. А кто поумней, сами же и придумывают про себя анекдоты. Смех над собой не добр.

Но смех со стороны злей.

В государствах, чья традиция устоялась, а действующие служащие умудрены опытом предыдущих. Выговариваться особо никому не мешают. Проще дать людям выболтаться, чем остаться с их молчанием наедине. Человек научившийся молчать, человек самый страшный. Никогда не знаешь, чему его молчание научило. А оно всему учит. Болтун же всегда на виду, и в его болтовне - его сопротивление, потрепались и разошлись. Дело не только в том. Сильное государство может и бояться разговоров, но не может это показывать.

И если в государстве боятся слов, значит дела у него плохи.

В то время (1207-1208 гг.) Империя была крепка и казалось ничто не предвещает последующей бури. Война с Сун, идущая с переменным успехом, постепенно и неумолимо клонилась на нашу сторону. Мы давили. Оттуда я и явился на побывку. С копейной отметиной ниже пупка, выплатой за ранение и двухмесячным отпуском.

Оказавшись в Кайфыне впервые, я больше шатался по городу, в обоих смыслах. Оседать где-то, с кем-то, не хотелось. Солдатские вдовицы и переходящие женушки не по мне. Давала знать о себе и рана. Посему сняв домишко я бродил неспеша, смотрел представления, слушал музыкантов. Ел и спал. Докрасна отмывался в банях, стирая чесотку, паршу и въевшуюся корку. Последствия собачьей жизни в земляных норах, с запахом трупов и вездесущими крысами. Если кто-то скажет, что война смердит по-другому.

Этот человек никогда не нюхал войны.

Выплата за ранение и жалованье цзиньского сотника позволяли проводить отпуск, не отказывая себе ни в чем. Вечера я коротал в "Трех обезьянах ", прислушиваясь к беседам умных, и казавшихся таковыми себе. Стряпали в харчевне на славу. Ну и выпивка (скрывать не стану) тоже была.. Так я жил, пока однажды разговор двоих мертвых людей, не задел меня за живое.

Раздать им самое простейшее оружие и волнами гнать на врага.

Говорил человек постарше.

С бархатистой картавостью, что являясь изъяном речи создает ей приятность. Его собеседник помладше был седоват и как-то нахохлен, напоминая сердитого чижа. Судя по суровому непреклонному тону, младший старшим и был.

Какое оружие!

Резал он строго.

Палки в зубы и вперед. Оружие? Добудешь в бою.

Второй робко вторил.

Категоричность собеседников изумляла. Могло показаться, что это Генерал Чен и Ваньян Цзунхао за соседним столом беседуют. На худой конец гарнизонные тысячники с Великой Стены, выросшие в боях с татарами. Что смолоду видели многое и водили людей. Но эти были другими, потому их речь ужасала. Постарше, который картавил, выглядел беззащитно. Это располагало и к нему и к общению. Такой знаете, хороший сосед. Бесхитростный, беззлобный. Не вор, не сплетник, не пьяница, не задира. Лучший сосед на земле, с открытой добротой и естественным простодушием.

Не оставишь в беде, хоть и сам подонок.

Второй.. посложнее, и попроще притом. Всё напускное. Словно говорил для какого-то третьего собеседника. Дерзость же его и колкости скорее притягивали, вызывая жгучее желание поставить на место. Может он и добивался того? Уж среди солдатни моей, такой в первый же день (час!) получил-бы подзатыльник. И подзатыльником-бы не отделался.

Слишком уж требователен тон.

Говорили они ни много ни мало о человеческих судьбах.

О "тыловой сволочи", "подлом сброде", уклонявшимся от призыва в войска. Кто помнит, ханьцы очень неохотно идут на службу. И быть военным для них первый признак, что судьба не сложилась. Отдельно идут герои Поднебесной, но это совершенно другие люди, о них потом. Обычный же люд по привычке от государства прятался, бегал, и совал ему взятки.

За шкирку скотину, и на Янцзы!

Бушевал седой чиж.

Второй подпевал.

Да! Пусть искупают кровью.

Аж замутило меня.

Рана забродила, накатили воспоминания, перебрал еще.. с водкой. И ладно бы беседу вели не генералы, а сотники хотя бы заправские. Да даже и солдатня из бывалых, слова бы не сказал. Но эти.. Два канцелярских переписчика, вымазанных тушью. Болтуны кропящие над бумагами за мелкую мзду. Как насекомые меж собой общались, ничего человеческого. Можно было бы сказать, что к людям они относятся как к вещам.

Но к вещам относятся лучше.

Вон как берегли государственное оружие. Горло сдавило злостью Захотелось взять за шиворот, одного-второго. Потащить прямо туда, сунуть рожей. В червивое, раздавшееся нутро первого придорожного трупа. Чтобы там крысы еще невзначай копошились. На падаль, жри, до отвала. Не обляпайся.

Ты об этом мечтал.

Иди на сунцев (на татар), с палкой. Какие же всё-таки глупцы. Сказать бы что ничего не понял, старый дурак, да не позволяет почтительность к старшим. Дожил до седин, а чужой судьбой распоряжается как игрушкой. Со всеми противоречиями, простотой, взлетами, падениями, успехами, неудачами, прозябанием, трудом. Первой любовью, последней встречей. Всё это готов бросить с палками под алебарды.

Вынув из среды чужими (моими!) руками..

Это же сотники вроде меня по домам пойдут. Не их, а меня бабы проклинать будут. За сынка-бездельника, пропойцу-папашу и обалдуя-братца. По другому никак. Живет человек, повеса-повесой. Рисовая водка, работать не заставишь, только девок щипать. Глаза б не видали. А из дома выдерни, станет самым дорогим в один миг. Всё отдадут, лишь бы его отдали.

Мир наш стылое и темное местечко довольно таки.

Всегда нужно, погреться с кем-нибудь, чтобы кто-нибудь подсветил. Для вас он скотина, сброд, а для кого-то единственный лучик. И какие-же вы глупцы, если вам никого не жалко. Почему я, вылезший из трупной норы с крысами, понимаю это. А вы, жрущие свиные почки с луком, нет.

Что-то такое я (Янь Ши) плел в тот вечер двум перепуганным, непонимающим болтунам. Пока приветливый человек с понимающим взором не увел во двор. Своего видно сразу. Он тоже там был. Поговорили кто, где, откуда. Обменялись именами, обнялись. Тогда то я и попал на заметку.

Вообще.. не распространяйтесь о себе, и вообще больше молчите.

Так началась моя история, которая еще идёт. Но речь об истории Цзинь, которая уже завершилась.

Папа был прав

Ловкий успевает скоро, а слушающий отца раньше

Злоключения 1228-1231 гг., приключившиеся с монгольской армией, стали прямым следствием пренебрежения к словам Чингисхана. Старик был неглуп, и на смертном одре говорил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Отборные войска Цзинь в горном проходе Тунгуань, с юга поддержаны горами Ляншань, с севера защищены Великой рекой, поэтому трудно разбить их.

Если сократить путь через Сун, то Сун, вечный кровник Цзинь, обязательно сможет разрешить нам проход, и тогда пошлем войска к Тан и Дэн, прямиком протащим их к Да-лян.

Цзинь будет в затруднении и обязательно заберет войска из Тунгуани. И будь их всех хоть десятки тысяч, то спеша на помощь за тысячи ли, люди и кони истощатся силами и хотя бы и дойдут, то не смогут сражаться.

Разобьем их обязательно!

Понимая, что союз с Южной Сун единственный шанс для монголов.

Забегая вперед, так и случилось. Даже разбитые вдребезги, потерявшие все полевые войска. Чжурчжени оказались неодолимы для степняков, просто в силу размеров. Волчьей стае, какой бы отважной она не была, слона задрать трудно. А необходимость была.. На другой стороне вместо слона, рычала лютая, мстительная зверюга. Дай только оправиться таковой.

Верно расставив приоритеты, Старый Чингиз понуждал Наследника к бескомпромиссности.

Хоть десять лет трудись, но обязательно заверши завоевание. Если задержишься завершить, остатки цзиньской породы опять размножатся.

Лучше уж оставить Чахэдая охранять непокоренных мусульман, а самим забрать остатки Цзинь и окончательно покончить с ними.

Понять его можно.

Монголы с чжурчженями бились на уничтожение. В борьбе на существование, привычной рутине не оставалось места. Бои, замирения, свадьбы. Старые коалиции, новые союзы. Галантный век, европейский концерт. Единство и борьба, диалектика. Всё вздор. Жизнь одного племени, не оставляла второму места. Закон степей, закон тайги, закон лагеря. Ты сегодня - я завтра. Чжурчженей почти всех перебьют. Возродившись в маньчжурском облике, они перебьют почти всех монголов.

Чингиз прекрасно представлял о чем (о ком) речь.

Можно предполагать, почему первые годы кампании, его наставления откровенно упускались из вида. Заставляя монголов топтаться у стен и ломиться в закупоренные проходы. Что привело к трем поражениям, большим потерям и затягиванию войны. В один из (кратких) моментов, она и вовсе начала казаться проигранной, заставив Угедэя отправить посланника с миром. На счастье Хана, самодовольство цзинських полководцев оказались выше его тревог. Посланника задержали, не пропустив в Кайфын. Вернув с ответом столь издевательским, что более не просматривался ни какой мир.

И никакой мир тоже.

Но и война протекала с трудом, сосредоточившись в худшем виде вокруг крепостных штурмов. Некоторые успехи на этом поприще, вроде падения Фэнсян и Хэчжуна на Хуанхэ, не подрывали основ Цзиньской Державы. Заставляя тратить уйму ограниченных сил. Цзиньцы обладавшие намного большим человеческим потенциалом, могли позволить себе потерять солдат, сдать укрепление. А потом вновь занять его.

Как ни в чём не бывало.

Так произошло с Хэчжун. Чжурчжени заняли его целехоньким вскоре после монгольской победы, стоившей завоевателям крови и сил. Год подобных побед и воевать будет некем. Это понимали все. Цзиньские генералы готовили монголам нечто, похожее на грядущую участь Карла XII. Еще и Субедэй потерпел поражение в полевой битве, считавшейся для кочевников родной стихией. И это его первое (с китайцами) поражение, для них стало третьим.

А если Ваньян Чен Хо Шан масштабирует опыт..

Замешательство вышло изрядное. И перед лицом Катастрофы (а это была она), Великий Хан решился на единственный выход. Царевич Толуй прозябал на второстепенных участках, воюя успешнее всех остальных. Изначально ему оставили 3 000 войска, что не помешало щелкать чжурчженьские крепости как орехи. Тяньчэн, Ханьчэн, другие названия говорили мало. Но их захват обнажил Хуанхэ, позволив навести переправы.

К лету 1231 года, не замечать успехов младшего брата было нельзя.

К тому же вступали в права теплые месяцы, а Угедэй не переносил жары. Всё казалось тяжелым, сложным. Требовалось отдохнуть, расслабиться, просвежиться. И вообще. Кому больше всех надо, пусть и делает больше всех.

Так, Толуй стал командующим Южного корпуса.

Субедэй с войсками поступили к нему под начало.

Их встреча состоялась летом 1231 года возле Баоцзи. Китайской крепости, отстоявшей к юго-западу от злосчастной Тунгуань. В непосредственной близости от государственной границы с Великой Империей Южная Сун. Что предопределило события последующих десятилетий. Субедэй и Толуй всегда ладили. На Дом этого Царевича полководец сделал (оказавшуюся выигрышной) ставку. Но в первые после назначения дни, у них не сложилось.

Невозможно быть двум мужьям у одной жены, нельзя и командование разделить поровну. Со смерти Джэбэ, Субедэй привык играть ведущие роли, определяя ход и характер действий сам. Теперь же его не только понизили, подчинив Толую, чье руководство было не номинальным. Но и возложили прямую ответственность за неудачи.

ЮАНЬ ШИ:

В последовавшем нападении на заставу Тунгуань войска Субэтая не добились успехов, и император возложил ответственность на него.

Дело шло к отставке.

Полководцу пришлось изрядно потрудиться, напрягая все связи при Дворе и в войсках, чтобы не остаться на обочине исторического процесса.

ЮАНЬ ШИ:

Субэтай испросил повеления, учитывая заслуги, дать ему применение. Поэтому ему было приказано повести войска, следуя за Жуй-Цзуном (Толуй), чтобы навести порядок в Хэнани.

Угедэй уступил. Пришлось.

В отличии от него (и Чингиза), в войсках любили изрубленного хитреца. Демонстративная отставка влекла ропот. Вдобавок тумен Субедэя был личным настолько, насколько могли быть личными имперские войска. Частью единоплеменники урянхайцы, частью набранные в Семиречье кипчаки. Они шли не столько за знаменем, сколько за лидером.

Как поведут себя в его отсутствии, никто не ручался.

Пока судьба Субедэя решалась, Толуй вел себя почтительно и ровно, проявляя исключительный такт. Лишний раз не раздражал воспитателя и не проявлял начальственный статус. Дел хватало без этого. Царевич подбирал ключи, намереваясь отпереть-таки неприступную дверь в Цзиньское Царство. А если не всегда подбирается ключ, подходящий человек найдется.

А там и ключи не понадобятся.

Человеком-ключом стал Ли-Чан-Го, цзиньский перебежчик. Подтвердивший то же, что завещал Чингисхан, присовокупив детали.

Уже около 20 лет, как Нючженский дом переселился в Бянь, и спокойствием своим обязан только Желтой реке и крепости Тхун-гуань. Если выступив из Бао-цзи, напасть на Хань-чжун, то в один месяц можно проникнуть до Тхан-чжеу и Дын-чжеу, и главное дело будет сделано.

Это был обходной путь.

Предполагавший движение по сунским землям. Это сулило дипломатические сложности, но избавляло от необходимости продираться через заставы и камнепад. Перебежчик указывал маршруты южнее хребта Циньлин. Они выводили завоевателей на берега реки Ханьцзян, за которой открывались вожделенные равнины и оперативный простор.

Дело было за малым, уговорить сунцев.

Испросив дипломатические полномочия, Толуй отправил в Южный Двор посланника - Чобуганя. С ним произошло дело темное. Официально некий Чжан-Суань князек-губернатор задержал посланника своей волей, а после приказал убить без санкции свыше. Сунцев можно понять. Чаша весов колебалась. Не хотелось ни рвать с Цзинь, ни отказывать монголам прямо. А если не хочется марать рук, почему бы не замарать подчиненного.

Толуй играть в эти игры не стал.

ГАН МУ:

Дом Сун сам нарушил слово, преступил клятву, и отверг дружбу. Из настоящего дела ясно видно, на чьей стороне справедливость.

Убийство посланника.

Станет одним из главных поводов будущих кампаний Мункэ и Хубилая. Пока же их отец дожидался ответа из Ставки. Взмыленный гонец передал:

Ему быть как должно. Субедэю быть при нём. Цзиням не быть.

Начался первый официальный монгольский переход сунской границы.

Огненный шторм

Чем больше люди действуют, тем больше у них возможностей.

Соединенные силы Толуя и Субедэя насчитывали 30-40 тыс. человек, составлявших 20-30% всего монгольского войска. Полнокровный, автономный корпус управлялся лучшими полководцами всей эпохи завоеваний. В руках Царевича и Советника находился универсальный инструмент войны, способный решать масштабные задачи. Но и стоящие вызовы были нетривиальны. Обойти 200 тыс. северных китайцев по землям (не поддающихся исчислению) южных. Следом навязать бой, разгромить, и выйдя к Хуанхэ с юга. Обеспечить беспрепятственный переход основной группировке.

Всё это в сжатые сроки, без запасов, на подножном корме.

Рассчитывая только на собственную смелость и китайский амбар. Дело обреченное, предполагающее незаурядную смелость. Справедливости ради, ранее (в 1216 г) его уже проворачивал багатур Самуха. Он провел обходной маневр, прошел по сунским землям, ворвался в Цзинь. И уже там петлял как волк обложенный загонщиками. В итоге Самуху побили, но.. Он вырвался из западни и перешел Хуанхэ, соединившись с силами Мухали.

Дорога была проложена, однако последующие попытки были неудачны.

Все их пресекал Генерал Чен, трижды громивший монгольское войско. Почему его не оказалось на этот раз.. Вопрос не столько к историкам, сколько к придворным интриганам. Монголы и тюрки не страшились грядущего. Выходцы из голодных, холодных кочевий. Привыкшие выживать, бороться, охотиться с детства. На равнинах Поднебесной они чувствовали то же, что беженцы из третьего мира в супермаркетах первого.

Кто (и кому..) платить должен?

Движение начали от Баоцзи, крупного укрепления упомянутого выше. Крепость стояла юго-западнее Тунгуани. Столетиями охраняя дорожный перекресток между Цзинь, Сун и Западное Ся. Государств, одно из которых погибло, а два других собирались. За стенами Баоцзи томился гарнизон в несколько тысяч. Осада грозила затянуться, тратить на неё время не стали. Времени не было.

Стояла середина лета, а всё нужно было завершать до зимы. Оглянувшись последний ("крайний" оставим суеверам) раз на золотые знамена Баоцзи, Царевич махнул рукой.

Темная кавалькада тронулась.

Рубикон перешли и обратной дороги не было.

Путешествие началось с мрачного зрелищем, показавшего ход и характер будущих событий. Войска оказались на равнине Да-чань-юань. Трехлетием раньше, Чен Хо Шан разгромил здесь монгольский корпус. Вырезав восемь тысяч махом. Кости убитых, обглоданные зверьем и оплаканные дождями, громоздились кучами и валялись по одиночке. Давая представление как всё происходило и где заставала смерть. А обрывки одежды и сбруя не оставляли сомнений, что это валяются наши.

Люди приумолкли, примеривая чужую судьбу к собственной.

Субедэй бесстрастно смотрел глазом. А Толуй заприметив молодца особенно оцепеневшего от страха, подкрался сзади и схватил под ребра.

Опа!

Тот заорал, все заржали.

Поехали ребята. Китайцы заждались. Да и жрать охота.

И присвистывая пустил коня дальше.

Приподнятость духа внушала. За веселость и легкий характер, его всегда любили в войсках. И сейчас пошли вслед, посматривая с опаской и доверчивостью. Субедэй и тот улыбнулся. Границу пересекли буднично, словно бы её и не существовало. Странно. На этой меже столетиями бушевала война. Редкий завоеватель с севера не желал поживиться богатствами Сычуани. Провинции Изобилия, даже по китайским меркам.

Здесь было всё.

Серебро, искусные изделия, ткани. Парча, шелк, шелк, шелк. Много шелка. В разноцветные одеяния облеклись все, до последнего пастушонка. Напоминая причудливых, пестрых птиц в изобилии поющих всюду. Самим петь хотелось. Да и чего-бы не петь, с такой-то жрачкой. Провинция снимала три урожая. Сахарный тростник, рис, пшеница, кормовые травы. Огромные, нет, громадные амбары, способные вместить больше тысячу конных, стояли забитые под завязку. Их даже ограбить дочиста было нельзя, так много всего было.

Неисчислимые стада свиней.

К концу лета, когда войско освоилось в сунские земли. Люди устали от молочной поросятины на углях настолько, насколько от неё можно устать. Сахаром были забиты все торбы. Конница шла по садам. Срывая персики, мандарины, и зеленый диковинный фрукт с пушистой кожицей и сочным свежим вкусом. Его особенно оценил Субедэй, любивший кислинку.

Сорванцы надкусывали фрукты, кидались друг в друга. Командиры не препятствовали. Пусть позабавятся, отъедятся. Успеют еще поголодать и наплакаться. В прямом смысле друг друга будут жрать. А пока.. Сунские войска напоминали туманную дымку. Вроде и есть, а рукой не потрогать. Так сверкали пятками, не надо светлячков. Ни одного сражения не дали.

Ни одному городу на помощь не пришли.

Уезд Янчжоу вырубили до человека. После чего Толуй и Субедэй разделились, опустошая провинцию на запад и восток. Царевич оседлал холмы и обогнув скалистую местность, вышел к городу Ву-Сю. Брать который не стал, ограничившись осадой. Меж тем Субедэй отправился западнее, исключая фланговый удар и угрозу с тыла.

Его войска дошли до реки Цзяилинцзян, перешли, дошли до Си-Шуй-Сянь. Самого отдаленного уезда Империи Сун на западе. Сто сорок городков пустили на ветер, исключая возможность собраться. На обратном пути сожгли "город плотов", сделав невозможной переправу в этом году. Что будет в следующем, монголов не интересовало. Они знали, что их здесь не будет точно.

Корпуса соединились возле Син-Юань, еще одного города обложенного Толуем. Провинция горела как соломенный сноп. Слухи о варварских зверствах вместе с беженцами текли по дорогам, срывая сотни тысяч человек с места. Огромные толпы убежали в пески, расположенные к юго-востоку. Здесь жители изобильных земель сполна узнали, что такое голод. Сказать, что умерли от него сотни тысяч, не будет преувеличением.

Губернатор Сычуани сбежал.

Вместо него Сунский Двор назначил генерала Ли Фу с еще каким-то хвастуном в помощниках. Им предстояло наладить сопротивление и жизнь, но события опережали действия, как это и было в монгольских войнах. Толуй осадил Жао-Фын-Гуань, крупный город-порт на реке Ханьшуй. Левый приток Янцзы, переправа через который, открывала прямую дорогу в цзиньские земли.

На Ханьшуй Империи бесчисленно и немыслимо воевали.

Жао-Фын-Гуань располагался с южной (сунской) стороны и был взят с наскока. Не оказав сопротивления, способного сказаться на количестве и качестве монгольских войск. Из-за этого современники и потомки ломали голову, что это было.. Монгольская атака беззащитной провинции или сознательный ход Южной Империи. Пожертвовавшей Сычуанью, чтобы пропустить варварские войска, сохранив при этом лицо (и нейтральность).

Взяв город-порт, Толуй перешел Ханьшуй и оказался на оперативном просторе.

Последний парад

Если ты довел до этого положения, почему я должен в него входить.

Цари больше кого-либо чувствуют обреченность. Вернее сказать.. Простолюдинам кажется, царям всё можно. Они могут всё. От них всё зависит, всё зависит от них. Как будто-бы царь был Богом. А если царь для тебя - бог, то у меня для тебя (человек) плохие новости. Потому что царь - человек, тоже. И не просто может не всё, но не всё может. Когда Небо начинает с царями счет, счет идет на время. Никуда царям не деться от этого, некуда спрятаться, никуда не скрыться. Только заплатить, вовремя.

Небо решает, когда открыть счета.

И если ты (человек) не был с царями в доле, зачем тебе платить. Да, когда припечет о тебе вспомнят. Прибеги, прискачи, спаси. Подумай сам, куда всё катится. Как всё навернется. Если ты не позаботишься о всём. Не твоя это забота - всё, ты ведь не Бог, тоже. О себе позаботься, о близких. Незаметности не теряй - главное твое преимущество. Пока незаметен - свободен. Ни у какого царя - такого нет. Присматривайся, думай, жди. Дай времени пройти, дай событию состояться. У Неба не с тобой, у Неба с царями счеты.

Стук ли в дверь, зов ближний и дальний. Слово вкрадчивое, злобная угроза. Никому не верь, ничего не бойся. Выжидай всегда. Никогда не отвечай сразу. Думай, отвечать вообще стоит-ли. И зачем тебе это нужно. Сам веди игру, а не будь в ней вещью. Небо поможет тебе, если ты неглуп. И ты неглуп, когда веришь, что Небо желает помочь. Сколько раз меня, беспутного дурака (Янь Ши) выручали. Признательность едва позволяет удержать слёз..

С Империей Цзинь вышло иначе. Время пришло, счета выставили, отсчет пошел. Император Ай-Цзун тщетно заламывал руки, собирая Военный Совет. Потные лица изображали усердие, но в глазах туманилась безразличность. Генералы остались зрителями.

Не сделав ничего, чтобы удержать монголов на Ханьшуй.

Войска колебались, народ разбегался, и делал правильно.

Император взмолился

Что делать!

Вот что ему ответили генералы

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольское войско, предприняв отдаленный путь, весьма изнурилось. Теперь мы должны разместить войска по крепости вокруг столицы и отправить полководцев для охранения Лояна, Тунгуаня и Хуаймэня.

Надлежит в избытке запастись хлебом и, укрепив города в области Хэнаньской, оставить поля пустыми. Наконец, следует повелеть жителям не вошедшим в города, защищаться в горных крепостцах.

Тогда неприятель будет не в состоянии сделать нападения и дать сражение в открытом поле. Войско неприятельское, ослабевшее духом по окончании съестных припасов, без сражения с нашей стороны само удалится.

Само пройдет. И народ пусть сам защищается.

А ведь для прокорма именно их, с народа сотню лет спускали четыре шкуры. Выслушав советы, сын Неба едва не изменился в лице:

Прошло 20 лет, как мы переселились на юг. Народ утратил поля и дома. Распродал жен и детей, доставляя припасы для войска. В мирное время у нас находилось более двухсот тысяч войска.

Но ныне, когда подступил неприятель, мы не можем сражаться с ним, мы хотим только защищать Бянь-цзин (Кайфын). Положим, что столица останется, но составит ли она государство?

И что скажут обо мне подданные?

Все молчали.

Существование и погибель государства, зависят от воли Неба. Я только не должен забывать народ.

Заключил Ай-Цзун, будучи полностью прав, и бессилен.

Мне же тогда, больше всего хотелось вновь побывать в "Трех Обезьянах". Послушать речи двух омерзительных подстрекателей, лицемеров. Вынудивших меня на откровенность и сдавших властям. Что они (или такие же) там, я не сомневался. Для подобных казенной жратвы не жалеют. И уже после, удалось выяснить, что всех посетителей заведения забрали на стены.

Потому что других людей нет.

Как им сказали люди подобные мне. Что исполняют приказы тех, кому никого никогда не жалко. Потому что жалко только себя.

Отчего и их, никто, никогда, не жалеет.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u

1231 год. Весна. Монгольские войска в Северном Китае наступают тремя группировками. Западной нужно выманить двести тысяч цзиньцев, из крепости Тунгуань на равнину, с её последующим удобрением. Войска возглавляет Субедэй-Багатур, самый сильный полководец монголов. Которому предстоит убедиться, что..

Всегда есть кто-то сильнее.

Продолжение. Предыдущая часть (и чужие ноги) топчутся ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Если высшие, не слышат низших. Кто сказал, что они наверху

У людей много бед и причин у бед много. Болезни, стихии, рок. Старость, увядание, бренность. Телесные немощи, душевные скверны. Ограниченность сил, непредсказуемость ближних. Обстоятельства над которыми мы не властны. Происходящее под Небом располагает к смирению находящихся на земле. Да и что может мнить о себе пар, на короткое время оживляющий глину. И тем не менее, мнит он о себе многое. Самомнение не единственная из человеческих бед. Но губительнее её не бывает. И если увидишь как кто-то (где-то) возносится, там вскоре не на что будет смотреть.

Самомнение разрушает всё, разрушает всякого.

Разлагает человека, разъедает отношения. Семью. Дружбу. Опрокидывает сообщества, разрушает царства. Последним особенно от него достается. Все государственные сложности (все!) вызваны самомнением служащих государства. Царство может пережить всё. Вторжения захватчиков, неурожаи, наводнения, нестроения, мятежи. Затянувшуюся на трехлетие непогоду. Всё равно жизнь сильнее. Разрушить её нельзя. Рано или поздно солнечный луч пробьется сквозь фиолетовую густоту тучи. И обогреет всех, открыв небесную синеву для ликующего взора. Всё наладится.

Если только самомнение не поселится в душах.

Спасения от него нет никому. А если самомнением грешат начальствующие, то никому вовсе. В их стороне. И обратной связи в ней, не наблюдается тоже. Все нестроения государств происходят от её нарушения. Где обратная связь хороша, дела процветают. Где есть, идут. Где слаба, идут плохо. Где обрывается, идут во вред. Жизнь останавливается. Воцаряются брезгливость, напыщенность, чванство. Искривленные губы, сморщенные носы. Презрительные усмешки, брызгание слюной, шипящая злоба.

Слова нельзя сказать.

Тут же зашепчут доносчики, побегут стражники, оживут палачи. Угрозы посыплются, расспросы. Все не по теме.

Ты зачем! Ты откуда! Ты кто!

Не твое собачье!

Губы вытри! Чего нос свой сопливый суешь! Кто подослал! На какие деньги! Против меня! Взять его! Сгноить! Уничтожить!

Убить его! Убить их! Убить всех!

Всех бы самомнение перебило.

Кабы бы не зависело целиком от всех. Хотя и тщится вывернуть, будто это от него все (и всё) зависят. Хотя.. кто он без нас, можно сказать про любого тирана. И почему (тогда..) ведет себя так, будто нас нет. Но говорить чего-то бессмысленно. Нет в тиранических сообществах обратной связи. А кто пытается до кого-нибудь достучаться. Добьется, что ему по чему-нибудь постучат.

Все столпы земли, вся ей основа.

Торговцы, воины, землепашцы. Только заикнись про чрезмерный гнет, завышенную подать и нераспорядительность приказаний.

Не рассуждать! Молчать! Делать, что сказано!

Кричат сверху в ответ.

Обращаясь не к человеку. И не к собаке. И не к скоту даже. А к вещи. После чего и придушат по темной злобе. Сослепу. Таково самомнение, таково лукавство, такова ими рожденная тирания. Все ломают, всех губят, себя в том числе. Одни равнодушные выживают, которым на всех плевать. На тиранов в первую очередь. Они то и воплощают в жизнь распоряжения и мероприятия. Бессмысленность, бессодержательность, глупость. Решения сложностей, создающие больше сложностей, чем нужно было решить.

Несуразность, несерьезность, откровенный бред и прямой вред.

Снисходят с важностью небесного откровения. А навязывают их настырно и нетерпимо. С поспешностью вора, мошенника и соблазнителя чужих жен, норовящих поскорее завершить дельце. И даже если найдется, кто снизу о чём то говорит. Наверху не найдется никого, кто чего-то услышит. Сродни человеку запустившему болезнь. Вроде мужчины, держащего женщину в черном теле. Когда погибала Империя Цзинь, в ней не было обратной связи.

Как и в других империях, которые погибают.

К нам едет ревизор

Чем меньше желания делать, тем больше желания проверять.

Как же утомляла проверками Столица. Один за другим наезжали генералы-инспекторы, просто инспекторы и просто бездельники из Кайфына. Порой никак не согласующие своих действий. Один проверяющий прибывал на место, где еще пребывал другой. Заставляя кормить еще и его прожорливую свиту, к досаде и стенанию интендантов. После смерти Мухали (1223 г.) и установления относительно мирного времени, частота проверок и количество проверяющих возросли кратно. Несколько Департаментов осуществляло надзор за состоянием войск. В каждом хватало чиновников.

И у каждого родственники имелись.

Войска инспектировали: Цензорат, Штаб военной стражи, Служба 4-х направлений, Арсенал, Департамент депеш, Верховный тайный совет, Карательное ведомство, Коллегия по редактированию государственных актов, Комиссия по проверке кадров. Не говоря об Императорских посланниках с особыми (и чрезвычайными) полномочиями.

Проверяли всё, проверяли всех, проверяли по всякому. С началом проверки останавливалась жизнь. И вся жизнь превратилась в проверку.

Начавшись с мелочей, инспекции сделались бичом войска.

Стреножив его словно коня. Повседневная деятельность и самостоятельность командиров ограничивались. Новые и новые действия входили в число проступков. Строгость взысканий росла. Чтобы ни за что не отвечать, проще было ничего не делать. Придирались ко всему, на ровном месте. Мелочи раздували до небес. Иные недостатки выдумывали сами, сами с ними борясь. Оправдывая тем чрезмерное финансирование и раздутые штаты.

Чего только не проверяли инспектора.

Пропорции знамен, гармонию иероглифов. Мешки с овсом, отары с овцами. Размеры сапог, цвет сандалий. Постельную кромку, узлы на тесемках. Блеск медных котлов, мерцание тусклого золота. Генерал-Инспектор не стеснялся копаться в солдатских вещах, распекая командиров за несоответствие наличного разрешенному. Те оправдывались как могли и писали отчеты. Можно сказать, что на некоторое время, вся служба свелась к их написанию.

Переписку никто не читал, но вели её основательно.

Особенно ценились солдаты умеющие читать и писать. Всю писанину офицеры сваливали на них, а те и рады. Лучше прохлаждаться в шатрах, чем мести пыль на зное или собирать в кубики снег. Чем занимались par excellence их сослуживцы по гарнизону и товарищи по несчастью. Проверяющие были разными людьми и вели себя по-разному то же. Нахально, резко, деловито или чванливо. Но вообще поведение было показным.

Даже если себе в этом не признавались.

Обнаружившие нарушение усмехались, замолкали торжественно или строго. Провинившиеся солдаты бледнели от страха. Проштрафившиеся офицеры краснели от стыда. Генералы ревели, обещая принять меры. И всё до бесконечности повторялось. Менялись лишь люди. Хотя ощущение самозванства сквозило во всех. Все понимали, что занимаются бессмысленным делом, получая за это осязаемую мзду.

Что и мирило с действительностью.

Чем содержать дармоедов, целую армию можно было нанять. Но система сложилась, и изменять её значило отменять сложившийся порядок вещей. На что ни снизу, ни сверху не имелось ни сил, ни воли. Так всё и катилось к краху своим чередом. Войска стояли в крепостях, инспекции блуждали по гарнизонам, успокаивающие отчеты читал Двор. Пока государство пожирало само себя и даже сознавая губительность действий, не могло отказаться от них.

Могло лишь требовать невозможного.

Армии вязали ноги, требуя обогнать монгольских лошадей. Вязали руки, требуя перестрелять монгольских лучников. Затыкали рот, ожидая обнадеживающих отчетов. Завязывали глаза, предлагая увидеть неразличимое. Что могло ждать это запутанное, косное, безмолвно-мычащее войско в столкновении с действительностью. Противником настойчивым, деятельным, беспощадным. Что всегда учился и поднимал цели. Поощряя настойчивых и повышая лучших.

Когда уставший генерал желал насолить Инспектору.

Последнего отправляли проверить особый войсковой лагерь. Где квартировал Ваньян Чен Хо Шан со своими головорезами. И привыкшие видеть подобострастие и опаску, те попадали в другой мир. Мир союзнических войск, не вполне напоминавший регулярные части. Отличный от них всем.

Во-первых Генерал Чен был фамильным принцем.

Поучающего (снисходительного) тона ни от кого не терпел. Как и требовательности от каких-то там служащих. Стоило инспектору раскрыть рот с укором или просто выказать вид вызывающий. Генерал Чен тут же вытягивал плетью по наглой роже. Приказывая голосом больше напоминавшим рык:

Ты. Пойдешь. И доложишь. Своему непосредственному начальнику. Что надерзил Представителю Царствующего Дома. Пусть тебя накажут соответствующим образом. А меня (соответствующим образом) известят.

И проверяющий переставал существовать для Генерала Чена.

Спешно унося ноги. Коня (за наглость) у него отнимали преступные типы, которыми кишел вертеп. Какой только сброд не обитал здесь.. Чего можно было не ожидать от этих людей. Лагерь походил на стойбище кочевников, разбойничье логово, лежку волчьей стаи. Степняки, пройдохи, клейменные преступники, прожженные бродяги. Лица отпечатавшие пройденный путь и совершенные преступления. Головорезы все как один. Ни один не отводил взгляда. Глаза испытующие, умные, повидавшие многое. Многих..

Жесткие, колючие. Заглядывающие в самое нутро, в самую душу.

Столичный инспектор чувствовал шкурой, что не может приказать ни одному из них чего-то. Что (не защити должность) сам мгновенно станет каждому из них слугой. Дутая напыщенность и показное мужество здесь испарялись. А солдатня как придется себя вела. Командиры не донимали её, в свободное время.. Кто храпел на траве, положив под голову уставную (немыслимо!) сумку, кто кидал (запрещено!) кости. Иные баловались чайком. На вопросы отвечали сдержанно, сохраняя достоинство и не переходя граней.

Покажи сумку!

Не покажу.

Почему!

Моя, потому что.

На возмущенно-вопросительные взгляды, их начальники разводили руками. Сумка то его.. Показывать не хочет. Честный человек, частная собственность.. Чего ты к нему привязался. Ему жить осталось три дня. Вечером выступаем.

Никаких доносов не хотелось писать.

От лагеря веяло смертью. Пожарищами, мокрым железом, кровью, потом, естественным ходом вещей. Где мужчина сам себе хозяин под Небом. Не позволяя притрагиваться к душе чужой мысли, а к телу чужой руке. Тронь такого.. Тронь его женщину.. Тронь его вещь.. Переступи без разрешения порог его дома.. Еду его забери.. Границы нарушь..

Генеральский зверинец напоминал стаю.

Подчиняясь вожаку не по страху, но признавая за ним большую силу и ум. Здесь особь выносливей и сильней дольше жила и шла дальше. А у проверяющих подгибались колени, к горлу подступал ком, глаза увлажнялись. А командный тон обращался в мышиный писк.

И только при появлении Генерала всё замолкало.

А душа дыбилась как запряженная лошадь, увидавшая тигра на тропе.

Стыла кровь, скулили мысли. Хотелось убегать и бежать дальше. В самом Кайфыне ужас и оцепенение сохранялись, стоило воспоминанию ожить. Из пальцев выпадала уже готовая к доносу кисть. Там было все сильнее, все живее, все страшнее. Всё как в жизни. Всё как у монголов. Неслучайно именно эти люди уже два раза побили их. И собирались побить в третий.

Невзирая на Великого Командира.

Битва в долине Дао-Хой-Гу

Командир, что только доводит приказы, называется вестовым.

Никто не ведал о чем он думает. С вышестоящими, Принц замыслами не делился. А нижестоящие привыкли выполнять его приказания, а не обсуждать их, действуя немедленно и беспрекословно. Генерала боялись, трепетали. Но нельзя и сказать, что его не любили в войсках. Он принадлежал к породе, о которой солдаты больше молчат, а офицеры больше слушают. Признавая за строгостью - справедливость. А за молчанием - широту ума, нежели его отсутствие. К тому добавить, что и корпус Чена вырос из ничего.

Принц смастерил его из бродячей рвани.

Собранной со всего света парши, которой другие военачальники брезговали. Степные беглецы, китайские дезертиры, недобитки тангуты. Все, кто потерял предыдущую жизнь и не нашел себя в следующей. Не опустив притом рук. Четыреста человек изначально. Не все головорезы, все разные, всем нечего терять. Других войск грубияну (забывшему о почтительности) не дали. На него смотрели недоверчиво при Дворе. И побед его боялись больше, чем своих поражений. А Ваньян Чен Хо Шан - единственный генерал Империи, который монголов бил. И не единственный раз, а трижды.

В списке грозных воителей.

Чьи имена созданы противостоянием с Монгольской Державой. С ним сравнятся, разве что Джалаль ад Дин и Бейбарс. Но и их его масштаб затмевает. Джалаль ад Дин бил посредственных полководцев и второстепенные части. Бейбарс воевал с ограниченными силами времен надлома. А Ваньян Чен Хо Шан гасил звезды, когда они светили всего ярче. Завершив страшную жизнь ужасной смертью. Более всего он похож на Аэция, что также не пришелся ко Двору, оставаясь его единственным спасением.

Все-таки Империи валятся не на пустом месте, а потому что пусты.

Четыреста бродяг, спаянные совместным кровопролитием и дисциплиной, первоначально выступали в качестве вспомогательных войск. Пожарной команды, бросаемой на самые опасные участки фронта. Прежде всего в шатающиеся крепости и гарнизоны. Чья распустившаяся солдатня почти не слушала бумажных командиров. Готовая сломаться, сдаться, отдаться, лишь бы не драться с врагом. Люди Принца приводили гарнизон в чувство. Отбивали штурма. После уходя в новое место, прихватив способных воинов и казну.

Трусам деньги не нужны, всё равно деньги у них отнимут.

Численность росла. После побед в Да-Чань-Юани и Вэй-Хой-Фу повалил поток добровольцев. Заставляя Двор и Старших Генералов (Хэда и Пуа) скрежетать зубами и кисло радоваться. Всё, что они могли. Генерал Чен к своим солдатам не пускал никого. Ни с какими мероприятиями, ни с какой дурью. Но и солдатам приходилось не сладко. Их учили всегда, по-настоящему, строго. Уроки принимала война, а не отправляет на пересдачу.

Солдат учили держать строй, но перед этим учили молчанию.

Одно и второе, слабое место китайских войск. До самозабвения трудолюбивые, до крайности выносливые в быту, способные терпеть исключительные лишения в жизни. Ханьцы немедленно теряют голову при опасности. Обуреваемые внутренним ужасом, они не присматриваются к внешним. Которые в ближайшем рассмотрении, не так и страшны. Еще и рассказы у вечерних костров, с приметами.. Плохой знак! Знак хороший! Не солдаты, а девки на выданье. Настоящий полководец их строго-настрого запрещает.

Но кто удержит войска, предавшиеся панике.

Хватало трех слизняков раззявивших пасти, чтобы с места срывался весь строй. Часто монголам было достаточно засветить на пригорке бунчук. Трусы начинали вопить, сердца воображали будущие терзания, а ноги сами бежали навстречу им. Страхи робких сбываются не потому что судьба, а потому что страхи. Учеба начиналась с того, что все набивали в рот камни. Речную гальку, заставлявшую дышать ровно, глубоко, видя мир трезво. Смотреть заставляли на знамена. На занятиях, командиры лупили зевак палками.

Туда смотри! Туда! Не на него! Не в себя! Не под ноги! На знамя !

Знамя реет, значит всё в порядке!

Ревели свирепые глотки.

Не без сальностей и ругательства, принятых у военных. И даже посмеяться было нельзя, хотя иногда хотелось. Вокруг золотого знамени, строй собирался быстро. Десять-шестнадцать линий, на любой местности, не прорвешь. Каждый знал место. В первые ряды ставили старых, надежных солдат. Таких же в задние. Внутри бурлила мятущаяся масса новобранцев, вынужденная держать оборону в силу вещей. И постепенно, как птенец в яйце, обретавшая прочность.

Офицеры умели седлать любой рельеф.

Обходя гиблые места. Солончаки, болота, голую степь. Просторные равнины без холмов и балок, позволявшие стремительным монголам окружать. По возможности позиции выбирались на солнечных возвышениях. Высоты спереди и сзади занимались, лишая противника обходного маневра. Заставляя атаковать в лоб. От стрел прикрывались щитами, а собственные лучники отражали залпы. Китайцы столь же метко как монголы. Но бить могли, и этого часто хватало. Вдобавок у Генерала служили степняки, владевшие наукой с детства.

Особое внимание уделялось коннице.

Вернее преодолению страха перед ней. Для этого Генерал Чен показывал наглядный пример. Снисходя (редкий случай) до объяснений сам. Войска выстраивались в несколько (чащи три) плотные колонны с длинными древками без наконечников. Следам штатные пастухи гнали на них табуны. Со ржанием, пылью, свистом, и чем еще берут степняки. По странности, даже разогнанная, напуганная лошадь предпочитала не переть прямо. Вожаки уводили конные массы в оставленный между колоннами просвет.

В бою половину из них, можно было (бы) достать копьями.

А для большей доходчивости, часть коней гнали прямо на строй. Где они увязали в пехотной массе, неспособные проломить линий. Без потерь не обходилось и некоторые скакуны попадали прямо на стол. К солдатской радости. Солдат всегда голоден. Солдаты сожрут всё. Ранними вечерами, когда закатное солнце заливало поля, Генерал объяснял уставшей пехоте:

Никогда! Никогда. Монгольский командир не погонит коней на копья! Вам мало чего угрожает, пока вы держите строй. Пока вы его держите. Но если вы побежите.. Все эти табуны понесутся за вами. А кони быстрее и лучше людей бегают, и вообще.. соображают.

Развалившиеся на траве солдаты мотали на ус.

О сознательности отдельного, чудес (ну почти!) не бывает, не приходилось говорить. Но Генерал Чен создал единственные части поздней Цзинь, в которых у людей возникло чувство локтя.

Были е еще обстоятельства.

Которые он припас напоследок, не делясь ни с кем. И когда Субедэй-Багатур привел в долину Дао-Хэй-Гу три тумена.

Его там уже ожидали.

Полная глазница смотрела на чернеющие холмы.

Пустая ощутив западню, пронзала болью. Как там в стране булгаров, где остались его здоровье и молодость. Не говоря о людях. Да и кто о них думает, говоря честно.. Он думал. А Джэбэ всё-таки был дураком. Умного человека Пикой не прозовут, да и Чингиз над всеми смеялся. Перед Субедэем открывалась равнина, припертая возвышенностями слева и с тыла. Враг уже ждал, расположив боевой порядок. Стройные колонны пеших с большими щитами. И горстка конницы, маячившая на фланге.

Слишком небольшая для того, что он знал о противнике.

Будь его воля, он повернул бы прямо сейчас. Не мешкая. Но, когда это полководцы исполняли свою. Не приспосабливаясь к обстоятельствам и дуракам-царям, их создающим. Он не мог уйти просто так, не пролив крови. Настала пора тюркской молоди, набранной в Семиречье. Джигитов собрали в тысячи и погнали вперед. Первые ряды начали кувыркаться не дойдя до противника. Следующие падали через их тела и туши.

Атаку прекратили немедленно.

Молодцы вернулись к туменам. Несколько сотен корчились на равнине. И к ним медленно, не спеша, подходили отделившиеся от строя китайцы. Деловито, размеренно перерезав всех. Их товарищи наблюдавшие за расправой рыдали, грызя от бессилия кулаки. Тюрки отличные воины. Превосходные наездники, отважные бойцы. Тюркский батыр не ведает страха. Распаленный схваткой не видит крови, забывает про боль. Один на один одолей, попробуй. Но в хладнокровии монголам они уступали. Часто (ох часто) действуя на горячую голову. Говоря попросту пороли горячку.

Тот, кто командовал китайцами сейчас, именно на это рассчитывал. Сперва разбросав по равнине шипы, а после набросившись на обездвиженных. Его воины-мясники потрошили раненых, желая вызвать ярость, гнев и обыкновенное человеческое сочувствие. Кто может остаться в бездействии, слыша как беспомощные визжат и плачут. И видя из-за чего.

Он мог.

Бесстрастно взирая на мольбы десятников и сотников из канглы и кипчаков. Заламывая руки, они умоляли позволить им, расквитаться за друзей и братьев. На что конная стража приводила в чувство пинками и плетьми. Когда в глазах удальцов заплескалась осмысленность, он подозвал всех. Кряхтя сполз с коня. Израненный, пожилой человек, нуждающийся в поддержке, никого не оставил безучастным. Несколько рук тут же почтительно поддержало.

Рахмет жигит (благодарю ребята). Рахмет.

Сказал он ломано.

И начал загибать пальцы, перейдя на гортанный, отрывистый, монгольский тон. Его бесстрастно доводил переводчик.

Этот человек умен. Нас уже ждали. Смотрите, что будет дальше. Половину сил мы положим в атаках, толком не дойдя до противника. До их линий доскачет десяток-другой израненных недобитков. Их освежуют там же. Лучники не помогут. Они бьют с холма, и их стрелы летают дальше.

Кто не верит. Попробуйте.

Часть командиров сорвалась с места.

Есть в нетерпеливости черта, губящая всех кто её разделяет.

Навязчивость мысли на чем-то одном.

Необходимость добиться желаемого здесь и сейчас, во что-бы то ни стало. Отыграться немедленно! Помешательство, зуд, делающие человека игрушкой переживаний, обстоятельств и тех кто за ними стоит.

Которые не всегда люди.

Под Козельском, Бату в подобном застрянет. Будет тысяча за тысячей кидать на стены людей. Обескровит начисто личный, кипчакский тумен, положенный ему как Царевичу-чингизиду. И спасенный лишь своевременным подходом кузенов (Кадана и Бури) всё-таки добьется вожделенной цели. Обменяв тысячи воинов и уважение родственников на городишко. Чье название без него, никто бы никогда не узнал. Таково лукавство, такова злость..

А Субедэй придержал молодцов. Человек пятьсот одержимых местью попробовали пристреляться. Пока половину из них не перебили с холмов.

У него там такие же

Объяснял Субедэй возвратившимся.

Еще есть стрелы, разрывающиеся огнем. Урон от них небольшой. Но они вызывают панику в конях и людях. По нам не бьют потому-что ждут, когда втянемся посильнее. После отрежут отход и всех передавят

Скорее всего..

Он обвел внимающих оставшимся глазом.

Скорее всего, наши табуны уже захватили. Я бы так и сделал.

В подтверждении слов примчался гонец.

Чжурчженьские латники появились на бродах внезапно, отогнав заводных коней и овечьи отары. В безупречной логистике монголов было одно уязвимое место - запасной конь. Генерал Чен не мог им не воспользоваться. Предстояло отступать впроголодь, а отступать предстояло. Субедэй им не лгал. Не обязательно слушать людей, но люди должны видеть, что услышаны.

И что с ними честны.

Потеряв людей и коней, тумены развернулись. Сунский летописец напишет об этом бесстрастно, ГАН МУ:

Царства Гинь Генерал Ваньянь Чень-Хо-Шан разбил Монгольского Генерала Субута в долине Дао-Хой-Гу.

Субедэй-Багатур примет ответственность на себя. И предложит меры, которые будут услышаны. Потому-что в побеждающих обществах есть обратная связь.

Генерал Чен взирал на организованные вереницы, ручейками уходящие вдаль. Он всё понял, этот человек. Что уходил последним, наблюдая с коня. Здоровый глаз сиял любопытством. Пустая глазница зияла усмешкой. На него смотрели с интересом, изучая повадки. Как опасного, диковинного зверя, которому при всей свирепости человеком не стать.

Это была победа. И эта победа была лебединой песней.

Из Кайфына толком не ответили на реляции. В очередной раз предпочтя не заметить опасного для себя человека, чья страшная жизнь приближалась к страшной смерти. И он понял, что уже ничего не спасти.

И нужно спасти кого можно.

Расходимся. Каждый сам за себя.

Объявил войскам Генерал Чен.

Привыкшие к беспрекословному подчинению, они промолчали. Интенданты разделили казну. Всем поровну, всем своя доля. Каждый получил причитающееся и растворился в жизни. Остался только он. Обреченный. Последний великий генерал великой страны. Понимающий её (и свои) силу и слабость. Его Учитель, Генерал - Ваньян Цзунхао, повел бы войска на столицу. Взял город, разогнал Двор. Отстранил бездельников, изображающих деятельность. Трусов, подделывающих храбрость.

У него хватило бы на это характера.

Мужества жить, а не умирать, которое всегда больше. Умереть может каждый дурак, жить попробуй, - повторял Цзунхао и был прав.

Мы всегда меньше своих учителей, какими бы большими себе не казались.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

Поддержать проект:

Мобильный банк 7 903 383 28 31 (СБЕР, Киви)

Яндекс деньги 410011870193415

Карта 2202 2036 5104 0489

BTC - bc1qmtljd5u4h2j5gvcv72p5daj764nqk73f90gl3w

ETH - 0x2C14a05Bc098b8451c34d31B3fB5299a658375Dc

LTC - MNNMeS859dz2mVfUuHuYf3Z8j78xUB7VmU

DASH - Xo7nCW1N76K4x7s1knmiNtb3PCYX5KkvaC

ZEC - t1fmb1kL1jbana1XrGgJwoErQ35vtyzQ53u