Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona nobis pacem.

Помилуй нас, дай нам мир.

Вразуми.

Останови безумие.

2GBpYQ7G742KWSdmQruXAr

Мне тут на одном форуме сообщили: а знаешь, институт Джонса Хопкинса заявил, что локдауны не эффективны! Что они снижают смертность от ковида всего на 0.2 процента. Во как.

Под катом — не про ковид, предупреждаю сразу, чтобы не обмануть ожидания.

Вопросы локдауна и смертности выходят за пределы моей компетенции настолько, что я не возьмусь за них даже каминными щипцами. А вопросы анализа информации – как раз наоборот. Кроме того, никто не отменял здравого смысла, который сразу взвыл тысячью вопросов (проценты от чего? Как понимается локдаун? Как учитывался локдаун введенный, но не соблюдаемый? А невведенный официально, но по факту соблюдаемый большинством в виде правил приличия? А цифры - в среднем по больнице или сферические в вакууме?), поэтому решил глянуть, что там не Рабинович напел, а в прессе пишут.

Гуглю “johns hopkins lockdown”.

И сразу – тадам.

Первым приходит Форбс: Did So-Called ‘Johns Hopkins Study’ Really Show Lockdowns Were Ineffective Against Covid-19? Действительно ли так называемое «Исследование Дж.Х.» показывает, что локдауны были неэффективны?

Тут всё интересно. И кавычки, и «действительно ли», и, в первую очередь, «так называемое».

Основной пафос статьи в следующем. Во-первых, не Джонс Хопкинс. Университет статью не заказывал, не рецензировал и никаким иным образом не апробировал. К университету можно прицепить только тем местом, что один из троих авторов там действительно работает. Он профессор прикладной экономики. Из остальных тоже ни один не медик, не эпидемиолог и не специалист в здравоохранении.

Во-вторых, не исследование, а working paper – такие рабочие наброски, критериям study (апробация научным сообществом) не соответствующие.

В-третьих, использованные в работе материалы вызывают сомнение. (материалы эти принадлежат по большей части тоже экономистам, а не медикам-эпидемиологам, и отобраны тенденциозно).

В четвертых, есть большие вопросы к репрезентативности использованной статистики, определениям (в частности, «локдауна»), методологии и научному аппарату.

Резюмируя: статья в Форбсе – разгромная, и ее заголовок полностью выражает ее содержание.

А дальше так и сыплется: medpagetoday, healthfeedback, sciencemediacentre, и везде пишут примерно о том же: всё тенденциозно, нерепрезентативно, не исследование, не эпидемиологи, не Хопкинс. Newsweek приводит в качестве эксперта Сета Флаксмана, Оксфордского профессора, который работал с London Imperial College Department of Mathematics and School of Public Health над моделью распространения ковида, и тот туда же: "This study is flawed in numerous ways, and its conclusions are wrong" — ошибочно, мол, и выводы неверны.

И, повторяю, абсолютно не мое дело судить, кто тут прав. Речь вот о чем.

Взглянем теперь на нашу родную прессу.

ТАСС: Эксперты США заявили, что локдауны минимально повлияли на снижение смертности от COVID-19
По данным исследования, проведенного экспертами Университета Джонса Хопкинса, локдауны, введенные в США и в странах Европы весной 2020 года, снизили смертность от COVID-19 на 0,2%

Форбс отечественного извода: Университет Хопкинса назвал локдауны неэффективными и вредными.

Эхо (Белковский): Тот самый день, до которого мы все дожили и по поводу чего счастье охватывает меня, случился на этой уходящей неделе — 2 февраля 2022 года, когда знаменитый американский университет Джонса Хопкинса опубликовал доклад по итогам 2-х лет пандемии ковида-19.

Ну и подряд. Все в одну дуду.

Как всё это должно было звучать корректно?

«Трое экономистов опубликовали неапробированную научным сообществом работу, в которой утверждают, что…»

Можно добавить, что один из них работает в Университете Хопкинса, а можно не добавлять. Точности ради следовало бы оговорить сразу, что методология и научный аппарат вызывают вопросы у специалистов. А что наблюдаем? – Университет Хопкинса подтвердил, заявил, назвал. Счастье охватывает. Дожили.

Я даже итогов особых не буду подводить, всё ясно. Нет у меня для вас других писателей: но, товарищи, какую журналистику имеем, ту, что ли, и будем хавать? Иностранные языки нам не очень-то в помощь, потому что в англоязычной прессе тоже болтается масса «университет заявил», и соседство с заголовками «действительно ли... так называемое...» авторов не смущает. Но там хоть какой-то выбор предоставляется читателю, а у нас, надо же, трогательное единодушие.

Всё надо ставить под сомнение, всё перепроверять. ТАСС не ТАСС, Форбс не Форбс. Везде одинаковые криворукие, профнепригодные лодыри и(ли) обслуга политических (экономических) интересов. Поиск, отбор и анализ информации – дело рук самих утопающих.

***

P.S. Кстати — обещал цикл постов на тему логики, корректности, верификации-фальсификации, этого вот всего, поэтому добавляю новый тэг «днемсфонарем».

Лондон город некрасивый, и смотреть там не на что. Парадные фотографии производят впечатление лютого официоза. Вид сверху удручает: стекло-бетон, высокая застройка, огурец и шард, и люди, отстоявшие бесконечную очередь на колесо обозрения, чтобы, спрессованными в кабинке как шпроты в банке, сквозь мутное стекло полюбоваться этим унынием, выходят в глубокой задумчивости.

В Лондоне надо быть, а не разглядывать. Вот Париж – красивый город. А Лондон нет, это и не город вовсе. Лондон – это дом, причем с привидениями. Бродишь по коридорам, где тайные двери и секретные проходы, пересекаешь залы, переходишь с этажа на этаж, часто этого не замечая, ибо пространство здесь искривлено. Выходишь на балконы, нависающие над внутренними садиками, спускаешься в подвал (осторожно, ибо кто знает, что таится в темноте), поднимаешься на чердак, не забывая заглянуть в бесчисленные шкафы (берегись скелета) и кладовки.

Этот дом находится в беспорядке. Например, Париж, со своим картезианским духом – это универмаг, где ты знаешь, где чего искать. Лондон – это лавка древностей, где всё свалено в кучу: пылесос, кальян, музыкальная шкатулка, мышеловка, викторианская фарфоровая кукла, старые CD, медальон св.Патрика, катана и хрустальный шар. Этот город спрятан и зачарован, он лабиринт и головоломка: арки в пустоте, ступеньки никуда, тайные переходы, переулки,

дворики внутри двориков, и тупики, которые и не тупики вовсе, если только ты наберешься смелости разведать, куда ведет вон тот темный пролом в безобразной глухой стенке: а за ним вдруг – тот самый садик, описанный у Кэрролла, полный прекрасных цветов, да еще с кинговской Краеугольной Розой по центру.

Сверху ничего не откроется. Вот фотография — церковь 12 века, св.Елена, а сверху только эти небоскребы и увидишь.   Лондон надо смотреть снизу. Можно лечь на мостовую и передвигаться ползком, можно встать на голову или, как подобает медведю, передвигаться на четырех лапах: так найдешь кроличьи норы и провалишься в измерение, не предназначенное для глазения свысока. Он для этого создан, и открывается только в этом ракурсе.

Лондон неисчерпаем вглубь. В один из приездов каждый вечер на протяжении месяца встречал друга с работы, и мы шли домой пешком – от Potter’s Fields, что через речку от Тауэра, в Излингтон. Навигаторов в телефоне тогда не было, шли просто так, за столько лет маршрут вроде знали – и ни разу, ни разу не получилось пройти той же дорогой. Один случайный шаг определял попадание в новые пространства, тайные тропы вели дальше вглубь, вглубь, где на крошечном пятачке распахивались карманы с садами, пустырями и целыми кварталами. Каждый раз мерещилось: не вынырнем, не найдем дорогу обратно, и карты квартала на столбах часто показывали удивительное, заставляя стрелку компаса в наших головах вертеться хаотично.

Открывать Лондон мне в свое время посчастливилось именно так: снизу и вглубь. Телефонов тогда не было, путеводителями я, по обыкновению, пренебрег, полагаясь только на художественную литературу и внутренний голос. За те первые недели я понял больше, чем мог бы с гидом и подробными экскурсиями, потому что город открывался мне сам. Всюду я забредал случайно, куда-то по ошибке, куда-то повинуясь голосу «а что там, за стенкой»?

Так однажды забрел в Темпл.

Четверть века назад туда мало кто ходил, да и как туда попадешь? Есть неприметная дверка в воротах со стороны Флит-стрит, есть проход мимо вечно закрытого сада, если хорошо попетлять и положиться на удачу (вдруг здесь не тупик? А вдруг вон там ворота открыты?)… а есть лаз в стене, на который я и набрел, слоняясь по набережной.

Технически это было не «вниз по кроличьей норе», а вверх (фотографировал уже со стороны Темпла). Но эффект тот же: попадаешь в пространство сна, невозможное эшеровское хитросплетение, неисчерпаемость. И в сердце всего -  сам Храм: маленькая круглая церковь двенадцатого века на крошечной площади. Я даже рад, что ко мне на ту, старую фотографию попал этот одинокий человек: он там и был один, пусть останется об этом свидетельствовать.

Церковь построена тамплиерами, им и принадлежал весь этот надежно укрытый от взглядов квартал. В храме они проводили церемонии посвящения: на рассвете посвящаемые входили через Западные ворота, а дальше тайна, предания и молва. Я толкнул дверь и вошел.

Приходил туда потом часто, и всегда был один или вдвоем с другом. Это было непопулярное, почти заброшенное место, темное и глухое, где никто, кроме нас, не тревожил покой мертвых каменных рыцарей. К ним можно было подойти вплотную, дотронуться рукой, как до истории. В мире не так много мест, где с историей можно остаться наедине.

Теперь их еще меньше, и рыцари Храма превращены в коммерческое предприятие. В 2003 году вышли пописы Дэна Брауна, а за ними и фильм, и все ломанулись «по следам кода да Винчи». Темпл Черч отныне входит в «пятьдесят вещей, которые надо проделать в Лондоне», и туда водят экскурсии. Вот как это выглядит нынче:

И это основная причина, почему за стопятьсот лет совокупного пребывания в Лондоне я еще ни разу не сподобился посетить Тауэр. Я подозреваю, что увижу там то же самое: толпу и загородки, бойких экскурсоводов – «покучнее, граждане, покучнее!» - попытки рассмотреть через головы, сэлфи во все зубы  и очередь на подойти поближе. Поэтому в следующий раз я буду рассказывать про тот Лондон, который по-прежнему открывается только через кроличьи норы.

Ранее по теме: Варкалось. Хливкие шорьки...

Когда простым и теплым взоромЛаскаешь ты меня, мой друг

Песня-лейтмотив странного тягучего мучительного фильма. Снят в 1971 году Соломоном Шустером по рассказу Юрия Нагибина «Перекур» для телевидения, и вроде бы отмечен всеми особенностями советского телевизионного: долгие статичные планы, разговоры, очевидно крошечный бюджет, скверная пленка. Но при этом - кино: на настоящей натуре, с выстроенной мизансценой, правильным монтажом, невероятным звукорядом и созвездием актеров; а кто его видел? Ну, наверное, по телевизору показывали пару раз, но я с того времени не помню, а сейчас кто будет смотреть такую тягостную, выматывающую душу историю; к тому же опять, как в случае с «Красной площадью», качество изображения кошмарное, так что рекомендовать не могу никому. Но мне он не дает покоя, всё время к нему мысленно возвращаюсь, засел как заноза.

Необычайным цветным узоромЗемля и небо вспыхивают вдруг

Удивительно: каждый раз, когда в памяти всплывают самые непроглядно потемневшие, черные эпизоды, фильм вспоминается как очень цветной, плотно цветной, в темно-красных, темно-зеленых, коричневых, удушающих тонах. Танцы в клубе шерочка с машерочкой, посиделки за скудным столом, монолог потерявшей рассудок ленинградки, всё это темно и ярко, как во сне.

Главное, что изменилось по сравнению с рассказом: здесь герои – не москвичи, а ленинградцы, и начинается фильм с проезда по Ленинграду от Ленфильма через Кировский мост. Он ныне Троицкий, но мы сейчас в Ленинграде, и повествование мечется от 1962 года к 1942 и обратно.

Веселья час и боль разлукиХочу делить с тобой всегда

История простая. 1942 год, деревня Ручьевка на реке Свири. Там живут местные, эвакуированные и расквартированные раненые. Лейтенант Алексей (Станислав Любшин) селится у Маруси (Инна Гулая). Со временем уходит обратно на фронт. Через двадцать лет возвращается. Она, понятно, замужем - за Федором, тоже из тех, раненых; есть сын. Алексей, потоптавшись, уезжает к себе в Ленинград. Ну вот как бы и всё.

С самого начала контрапункт: поездка Алексея из Ленинграда до Ручьевки, на всем протяжении которой он маячит неуместно, неприкаянно (говорит, стал режиссером? За столько лет один фильм и тот то ли выйдет, то ли нет?), перебивается кадром-воспоминанием: молодая, красивая Маруся шьет на лавке у окна; он скользит тенью, на нее из окон падает свет.

Музыка (Борис Тищенко) нервная, тревожная, не то пульс, не то азбука морзе. Потом, когда хронология метнется назад и юный лейтенант пасторально пойдет через цветущий луг, чтобы первый раз увидеть свою Марусю, музыка заскрипит сплошными диссонансами, как немазаная телега. Всё некстати, всё мимо, потому что у простой истории, увы, есть смысл глубокий и печальный, и каждая подробность ткани фильма вколачивает этот смысл нам в голову, как гвоздь.

Живые

Она плотно сбитая, вся уместная, плотская, земная, очень красивая, и по дому сноровистая, и на лесосплаве ухватистая, а в избе у нее светло, гитара и бабушкин сундук: Русский Базаръ. Она от мира сего, укорененного не только с «довойны», но с «дореволюции», бесконечно здешняя, но тоже успевшая краешком жизни зацепить Ленинград, этот ключ, камертон всей истории (жила там «в работницах»).

Но она не хочет говорить о Ленинграде и о смерти. Она живет сейчас, и прошлое у нее дело минувшее. И бесстыдные откровенные слова она говорит так просто, и тогда, и теперь, «баба, на всё готовая». И замуж за Алексея ей не надо, ни тогда («война ведь»), никогда.

Для нее ясно предназначен тот Федор, который тогда - на танцах - сидит в углу (в ногу ранен), такой же плотный, телесный, здешний. И сын у них будет такой же курносый, крепкий и с таким же взглядом исподлобья.

На тех печальных танцах состоялось первое явление великой песни, когда зашипела патефонная пластинка и картина погрузилась в самую глубь, в эту насыщенную плотность – когда простым и нежным взором… - где Маруся в обнимку с подружкой кружится под перекрестными взглядами двоих, одного прочно сидящего, выжидающего (и ведь дождется же) и другого, неуместного, подпирающего дверь, пока не подойдет бесшабашная «хорошая девочка» Лида (Майя Булгакова): она его вытащит танцевать, сама поведет, временно перетянет от дверного проема, оттуда – сюда.

На следующих хронологических перебивках туда, в воронку прошлого, к тем - живым – воспоминание затягивает через гитарный перебор бьется в тесной печурке огонь, возникающем прямо из морзянки главной темы. Там, в хрупком уюте, есть еще живые, мы их увидим после войны, есть пока живые – кого мы не увидим больше, и между жизнью и смертью – сумасшедшая с яркими сухими глазами, которая приглашает всех после войны в гости, в мир, которого больше нет.

- Табачку, земляк, не найдется?
- Для своих табак собирает. Просто забывает, что они погибли. А как вспомнит, назад раздает.

После войны мы ее здесь не увидим, и судьба ее нам неизвестна. Но оставшиеся живые верят, что и она жива, вернулась в Ленинград. Как и Алексей.

Мертвый

- А ты хорошим лейтенантом был? Хорошо воевал?
- Нет, я плохим был лейтенантом. Я никого не жалел. Про меня даже один человек сказал, что я… как мертвый.

Даже из тех, кто вернулся с войны, кто-то всё равно остался там навсегда.

Traum der Sommernacht! Phantastisch
Zwecklos ist mein Lied. Ja, zwecklos
Wie die Liebe, wie das Leben,
Wie der Schöpfer samt der Schöpfung!

Это он, «грустный лейтенант», с ужасающим акцентом читает Гейне своей Марусе, а мне слышится und klirrend stieg ein Ritter ab, an des Geländers Stufen, Ленора, баллада о мертвом рыцаре, вернувшемся за своей невестой. От Гейне он плавно перейдет к Пушкину, чтобы уж заодно и в любви объясниться «в этой глупости несчастной у ваших ног», и замуж позвать, но нет: она-то живая.

В сцене, когда Федор заходит прощаться перед отправкой на фронт, режиссер сделал всё, чтобы усилить контраст между героями, метафору жизни и смерти. Алексей в белой рубахе рубанком строгает доски, словно собственный гроб.

- Я тоже ухожу, Федя.
- Ну, вы-то.. вернетесь.

Звучит как будто «больше-то вас уже не убьешь, куда уж». И в заключительном эпизоде, уже в настоящем времени, печальное застолье смотрится поминками - по нему, по Алексею. Дальше – только последнее расставание, ширящийся зазор между бортом парома и досками пристани.

Расставания

- К вам приехал.
– Как это понять, к нам? В лесхоз или ко всей местности?

Маруся иронизирует, смотрит с бесконечным знанием, превосходством, насмешкой и тоской. А в избе не так уж всё и изменилось, и гитара висит, и сундук стоит. Но на сундуке аккордеон, фёдоров, и сын есть, фёдоров, и Марусе с Алексеем осталось только пройти всю череду расставаний, от прохода по полю на непреодолимом расстоянии друг от друга, через мучительный разговор, через посиделки-поминки, до финального, когда отчалит паром.

В середине фильма была потрясающая метафора, под тему «землянки», с видеорядом совсем в другом ритме, не в такт. Там, на причале – немые для нас гитара, балалайка и баян, черно-белые для нас цветастые платья, неслышные пожелания отъезжающим; гудок – тишина – предпоследние такты музыки (мне в холодной землянке тепло…) и девчонка танцует, машет платком под какую-то свою неведомую нам мелодию.

Песня

Этот удивительный фильм надо внимательно слушать.

«Землянка» – это тема живых. У них, живых, еще есть заполошные, почти истерические «Сени мои сени», есть знак эпохи «Четырнадцать минут», но именно «Землянка» перебрасывает к тем, кому «вьюге назло… тепло»; именно в нее перерастает разнобой основной музыкальной темы.

А «Когда простым и нежным взором» - это тема расставания. Козин поет ее с пластинки в 1942 году, еще не посаженный, и в 1962, уже вышедший на свободу. Сложную и трагическую историю песни можно найти, но я не докопался до первоисточника этого кочующего текста.

Живя нашу жизнь, невозможно никакую старую песню слушать просто так, беспечально. Она перекликается у меня - через фильм - со всеми бесконечными расставаниями нашей истории, в безыменном болоте, В пятой роте, на левом … - Ну что с того, что я там был. Я был давно. Я все забыл. Не помню дней. Не помню дат… – и живой, наперекор всему, нотой о том, что сильнее страсти, больше, чем любовь, и все равно вечным, вечным прощанием.

Давай пожмем друг другу руки,И в дальний путь, на долгие года.

Другие посты из цикла «Фильмы с участием Станислава Любшина»:
Вступительная статья
Пять вечеров
Щит и меч
Красная площадь

Этот пост также относится к челленджу #10постовпроекта: о важных для меня песнях. Ранее: Давайте восклицать, Красная бусина

Теоретически я не против всяких выплясываний у плиты: довести до кипения и варить сорок минут, непрерывно помешивая, в общем, не фонтан, но достижимо. Нарезать стожок тонюсенькой соломки – тоже можно, был бы нож и дзен. Но существуют вещи непреодолимые.

В рецептах то и дело попадается таинственное, для профанов не предназначенное. Тесто должно подойти (куда? откуда?), а затем надлежит его обмять. Что-то предписывают припускать, пассеровать, в сотейнике, на водяной бане, взбивать до твердых пиков и уваривать до мягкого шарика.

Ладно, пусть. Можно заняться самообразованием и наконец разобраться в этой эзотерике. Но! – вот она, главная загвоздка:

огромное количество симпатичных блюд можно испортить. На любом этапе.

И в этом случае те, кто не имеет к кулинарии особых склонностей/способностей, обречены на фейлы.

Проворонил «мягкий шарик» – кранты, а их там целая номенклатура, шариков этих, и все жизненно важны. «Твердые пики» осели – всё месиво нафиг с пляжа. Следите за тем, чтобы молоко не свернулось. А коли свернется – ну, значит, привет. Не уследил. Гуру кулинарии укоризненно качает головой: говорили же – следите. Выпекать до готовности. Но дверь духовки открывать не моги! Или того хуже: выпекать-варить-тушить-жарить до полуготовности. Прохлопал этот миг между прошлым и будущим – всё повалится, как костяшки домино. На коллаже вверху: как должно было быть (взято отсюда у

natalia_goodler) и как вышло у меня. Пюре не той консистенции и не в том количестве, фарш пожарен нетехнологично, результат налицо.

Поэтому, понял я, мне удаются исключительно блюда фулпруфные: которые нельзя испортить ни на каком этапе.

Чтобы никакого специального дара и тайного знания, никакой интуиции и опоры на многолетний опыт, никаких гениальных догадок и упущенных возможностей, но при этом не сосиски и гостям не стыдно подать.

С удовольствием делюсь. Ибо не думаю, что я такой один.

Курица в чесночном соусе

Хронологически первое, что я насобачился стряпать нормального и непозорного – это курица в сметане с чесноком.

В глубоко советское время, когда рецепты черпали из поваренной книги (считается, что она была в каждой семье, но, у нас, например, не было) или передавали друг другу изустно, один знакомый привез из Осетии идею цахтона. Мы ее вульгаризовали адаптировали к местным условиям, оставив от первоначального замысла только сметану, чеснок и соль: берешь чеснок (произвольное количество), давишь, смешиваешь со сметаной, солишь. С этим соусом можно есть вообще всё, хоть картошку, хоть любое мясо-курицу-колбасу-овощи, хоть просто хлеб. Или вот ту, гм, запеканку, которая в коллаже (не, она вкусная. Только страшная).

И вот однажды некая девушка, с которой я этим недо-рецептом поделился, угостила меня вкуснейшим, ароматнейшим блюдом, подобного которому я доселе не пробовал. Оказывается, она додумалась в нашем чесночном соусе курицу взять да потушить! А мне не приходило в голову, что он может выступать в горячем блюде.

Это было сорок лет назад. С тех пор курица в соусе – одно из любимых блюд и в пир, и в мир, и на празднике хорошо идет, и в будни готовится моментально. А главное – фулпруфно.

Любые части курицы, хоть филе, хоть ножки, хоть что. Обжарить до любой степени, как фишка ляжет. Свалить в емкость для тушения. Тушить. Сметану и чеснок добавить в любой момент, хоть сразу, хоть потом. Соль – когда о ней вспомнили. Если есть мультиварка – еще лучше, можно не пачкать сковородку, сначала в мультиварке обжариваем (припускаем? В общем, что мультиварка умеет, то и хорошо) и в ней же продолжаем. Можно туда же, в мультиварку, свалить сырую картошку, выйдет отлично. Можно картошку варить отдельно, или жарить, или пюре, или вообще рис. Всё можно.

Буженина (как бы)

Тут есть один неочевидный момент: выбор свинины. Но и это не бином Ньютона, визуально выбирается тот кусок, который похож на будущую буженину, то есть продолговатое однородное (без костей и жил) мясо, лучше со слоем жира сверху. Вербально – «корейка» или «окорок», без кости. Шпигуем его чесноком, то есть тыкаем острым ножиком и в прорези пихаем разрезанные вдоль дольки чеснока, пока не надоест. Берем столько горчицы, сколько хватит, чтобы обмазать весь кусок, в нее давим еще чеснока в любом количестве, сыплем соль-перец и какие в голову взбредет пряности, перемешиваем, обмазываем мясо, оставляем на ночь или на сколько получится. Перекладываем в рукав и закрепляем (инструкцию читаем на коробке от рукава), дальше в духовку или в аэрогриль, градусов на сто пятьдесят часа на два. При желании можно один раз перевернуть, по истечении часа. На выходе получаем абсолютно ресторанное блюдо.

Паштет из печенки

Общий принцип: печенка жарится до такой степени, чтобы ее можно было есть. Проверяется это извлеканием самого толстого кусочка со сковородки и разрезанием оного. Надо, чтобы всё нормально прожарилось. Если пережарим – совсем не беда, в паштете всё гармонизируется. Солить в процессе, если не забудем. Забыли – опосля успеем.

Из говяжьей (свиной) печенки

Этот я предпочитаю по-простому. Пожарили – одновременно сварили морковку – всё смололи в блендере, посолили (если надо), к уже смолотому добавили сливочное масло и в том же блендере еще помешали до однородности. Пропорции на глаз: я бы сказал, на полкило печенки одна большая (не гигантская, а большая) морковка, но ее количество не критично. Масла для начала грамм двести, а там можно добавить, если покажется мало. Я предпочитаю печенку для этого паштета не умалывать совсем уж в крем, а оставять фактуру погрубее, но это кому как.

Из куриной (индюшачьей) печенки

Тут можно поизвращаться, но, товарищи, принцип тот же: ничем ничего не испортишь. Для начала жарим на сковородке печенку с луком и морковкой, пока всё не придет в съедобное состояние (см. начало: пережарим – не беда. В крайнем случае самые страшные пригарышки можно обрезать, угольки стряхнуть). Морковку можно сначала подварить, например, в микроволновке, до полуготовности или до трех четвертей готовности, полной или пере-готовности, как уж повезет. Солим, перчим, сыплем туда все пришедшие на ум пряности (я, например, люблю аниса намолоть), и плеснем алкоголя. Если под руку попалось сладкое вино – хорошо. А если (как я предпочитаю) – коньяк или виски, можно еще сыпануть ложку коричневого сахара. Протушили, алкоголь испарили, в блендер, молоть, масло (см. предыдущий пункт). На выходе – ум отъешь.

Котлетки

Это то, чем медведь славен, и единственное блюдо, которое требует дежурства у плиты – и всё равно хрен его испортишь!

Фарш из курицы (индейки)

Элементарно. Покупается филе, исходим из веса от семисот граммов до килограмма; один батон типа «Нарезного» и упаковка сливок любой жирности (уйдет почти поллитра, плюс-минус, чтобы вся булка вымокла). С батона срезаем корку, мякоть рвем руками и вымачиваем в сливках. Филе рубим в блендере долго, тщательно, совсем в крем. Солим, перчим (или забываем, тогда потом). Смешиваем фарш с булкой, месим (то есть жамкаем лапами, желательно в перчатках).

Фарш из мяса

Хорошо бы взять говядину со свининой, причем так, чтобы говядины было больше раза в полтора. Ну и выбрать такие куски, чтобы там всё смололось, то есть однородные, мясные. Дальше такие же операции с батоном и сливками, как в предыдущем пункте, и мясо рубим тоже в крем, но есть нюансы.

Мясные котлеты любят лук и чеснок. Поэтому чеснок заранее почистить, вбросить в блендер к мясу, когда оно уже смололось до кондиции, и еще повертеть. А с луком попрошу внимания.

Лук для котлет надо жарить.

Это неочевидно и усложняет процесс, но прошу вас внять. Лук надо жарить. Не полениться мееееленько, острым ножиком, порезать и поджарить на сковородке отдельно от всего. И потом не рубить в блендере, а смешать с уже готовым фаршем. Именно жареный отдельно лук придаст котлетам тот непостижимый, домашний, бабушкин вкус.

Общие принципы:

Фарш будем отбивать. Это значит – собираем в комок, приподнимаем и швыряем об миску (если большая) или доску, опять месим, собираем, приподнимаем, швыряем, так несколько раз, на сколько хватит куража.

Сковородку разогреваем, льем масло растительное, какое любим, или кладем кокосовое. Ждем, пока разогреется.

Руками ничего не лепим, это лишняя морока. Зачерпываем фарш ложкой, приминаем вилкой по форме ложки, той же вилкой извлекаем из ложки на сковородку. Со временем переворачиваем (лопаточкой). Готовность определяем по наличию поджаристого бочка. Если остались сомнения – так и быть, самую толстую котлету разламываем и смотрим. Если сомнения по-прежнему наличествуют, а все котлеты разламывать не комильфо (ими еще людей кормить), можно всё свалить обратно в сковороду, накрыть крышкой и подержать на маленьком огне.

***

Кроме прямого обмена опытом, Кулинария Абсолютного Фулпруфа возможна также:

1. С использованием мультиварки. В ней можно всё тушить и варить любой суп, просто свалив в нее ингредиенты и выставив нужный режим. Единственное замечание – опыт показал, что сначала обжаривается мясо (режим «жарка», если есть, а если нет – то «варка на пару»), а потом уже как заблагорассудится.

2. По тем рецептам из интернета, в которых все этапы прописаны ясно, то есть по прочтении которых ни по одному пункту не возникает ни вопросов, ни ощущения «вот тут-то я и промахнусь», и абсолютно всё (время, масса, объем) имеет явное количественное выражение. Главное – соблюдать все пункты неукоснительно, вооружившись электронными весами и термометром. Я, например, ухитряюсь с неизменным успехом печь лимонный пирог по этому рецепту, а однажды даже создал вменяемый фадж.

У меня еще есть похожие – безошибочные, фулпруфные, с защитой от меня и моих оплошностей. Блинчики с мясом (мясо сварил, порубил, с жареным луком подогрел, масла сливочного побольше вмешал; блинчиков напек, а то и купил; завернул). Рыба в томате (пожарили филе рыбы, пожарили лук-морковку, долго тушим в томате с пряностями). Или, скажем, замариновать куриные ножки в соевом соусе с горчицей и медом на глаз, а потом в духовку, и ура. А у вас?

По горячим следам: лондонский друг, который знает, что я люблю такие штуки, сегодня пишет на вотсапп, пересказываю его текст дословно. (Он педант; большинство наших плюнули бы, но Britons never, never, never will be slaves, никогда, никогда никогда англичане не будут рабами, правь, Британия):

Пошел в Теско, взял два одинаковых товара по 79 пенсов каждый. На кассе самообслуживания сканирую: один пишет 85 пенсов. Зову девушку. Она не в курсе. Приводит Галю начальника, который конфиденциальным тоном сообщает, что товары стоят 85 пенсов, и приглашает проверить по ценнику.

Я принимаю приглашение, веду его к полкам и показываю ценник в 79 пенсов. Он говорит, что это ошибка, но так и быть продаст за 79. Через торговый зал кричит девушке при кассах исправить цену.

Девушка берется за дело, и исправляет тот из двух предметов, который уже просканировался на 79, после чего показывает суммарную стоимость: 1 фунт 64 пенса. Я обращаю ее внимание на то, что теперь надо исправить вторую цену. Она возражает: всё правильно, говорит. Нет, говорю, неправильно, сумма не та.

Подходит следующий мастермайнд и спрашивает, сколько, по моему мнению, должны в сумме стоить два предмета по 79 пенсов каждый. Я отвечаю: один фунт и 58 пенсов.

Она достает мобильник, набирает 79 + 79 и замирает в нерешительности, не зная, что делать дальше. Смотрит на меня в замешательстве и говорит напарнице: ладно, просто поменяй цену на – сколько вы сказали? Вот на столько.

***

Таких историй куча мала, и они всё множатся. Раз уж в последнее время взялся рассказывать про Лондон – вот пара штук только оттуда:

Однажды с этим же другом пошли в Café Rouge, что у Сент-Пола, имея несчастье принести с собой ваучер, выданный банком за клиентские заслуги, и повергли персонал в смятение. Оный персонал толпился у стойки, глухо роптал, косился на нас, вырывал друг у друга калькулятор, вызывал новое и новое подкрепление и чуть не уволок у меня из под-носа уже понадкусанную утку по причине ее запоздало выяснившегося отсутствия в подмножестве блюд, по мнению авторитетов предназначенном для ваучероносцев. Утку мы отбили, но толпа служащих разного ранга бурлила, препиралась и валила вину друг на друга еще долго после нашего ухода, что можно было наблюдать с улицы через большие красивые окна.

***

Так же неожиданно я произвел фурор в одном из окраинных Sainsbury’s (популярная сеть универсамов). Собирался ехать домой на автобусе, а глядь – Сейнсберис прямо у остановки, дай, думаю, прикуплю мороженого, друзей порадовать.

В холодильнике не оказалось Häagen-Dazs, а если радовать – так тем, что люди любят, а не тем, что им параллельно. Для очистки совести решил спросить у персонала: вдруг есть, а я не вижу, или, мало ли, старенькое разобрали, а новенькое еще не успели выставить.

С некоторым трудом отловил работника торговли. Есть Хаген-Дас?
- Это что? Мороженое? Вон там, в холодильнике.
- Стойте! В холодильнике нет.
- Как нет?
Пошли смотреть. Точно, нет. Идем, говорит.
Повел меня через весь магазин к сэнсею. Сразу примечание: здесь и далее все действующие лица – исключительно мужского пола. Причем все, кроме меня, в темных костюмах.
- Хаген Дас? Это что, мороженое? В холодильнике смотрели?
- Два раза.
- Пойдемте посмотрим.
- Зачем?! Там нету.
- Подождите.
Отошел. Тот, первый, топчется рядом. Сэнсей вернулся с коллегой.
- Пойдемте.
- Куда?!
- К холодильнику.

Я утратил контроль над ситуацией, и процессией из четырех человек (трое в темных костюмах) мы двинулись через торговый зал. По пути к нам примыкали новые сотрудники. Каждый раз следовал один и тот же диалог.

Сэнсей. У нас есть Хаген Дас?
Встреченный сотрудник. Что?
Сэнсей. Мороженое.
Встреченный. Есть, в холодильнике.
Я. Нету! Его там нету!!
Все. Пойдемте посмотрим.

Новый сотрудник бросает то, чем занимался (товары, консультацию клиента), и присоединяется к шествию.

Толпа в темном  дошла холодильника, и наш предводитель его открыл.
- Вот мороженое.
- Хаген Дас же, говорю! Нету его.
- Хаген Дас?.. Это мороженое? Мороженое вот.

У меня не выдержали нервы, я извинился и сбежал.

***

Некомпетентность просматривается по всем позициям. Местные не умеют считать и плохо знают товар, а приезжие (их работает тьма-тьмущая) к тому же не умеют говорить. Как-то сидели в испанском ресторанчике, напробовались разного, а потом увидели в меню совсем неведомое: morcilla.

Подозвали официантку. Ресторанчик был маленький, люди сидели друг у друга на головах, она пробралась к нам с большим трудом.

- Извините, - сказал я, действительно сожалея о том, что вынужден затруднять милую девушку таким пустяком, и указывая на удивительное слово в меню, - это что?
- Это, - сказала она с глубоким убеждением, - это morcilla.
- Да. Спасибо. Но что это такое?
- Я не понимаю.
- Morcilla. Вот это, - я снова ткнул пальцем в слово. – Это что?
Девушка наморщила лоб, затем просияла.
- Dis morcilla? Eet ees vot dat morcilla! – и ткнула собственным пальцем в еще одно явление того же слова, в другом пункте меню. То есть (минус акцент): эта морсилья – что вон та морсилья.
- Хорошо. Вижу. Эта морсилья это та морсилья. Теперь давайте разовьем эту тему. Что – такое – морсилья?
- Я не понимаю.
- Это неправильный подход, - сказал друг. – Ты задаешь метафизический вопрос. Попробуем зайти с другой стороны. Пожалуйста, мэм, скажите нам: морсилья – это мясо? Рыба? Хлеб? Сыр? Овощи?
- Я не понимаю.
Друг был терпелив.
- Скажите, - сказал он, артикулируя чрезвычайно отчетливо. – Морсилья… это… хлеб?
Девушка внезапно преисполнилась негодования, словно мы изрыгнули богохульство.
- Хлеб?! Нет!!!
К счастью, явился эксперт и распутал нас.

Подробности истории о том, как мы где-то на Квинсвей пытались получить у девушки два кофе с плюшками, моя память в ужасе вытеснила; остались только слабые отголоски воспоминания о посетившем меня озарении разрулить эту сложнейшую проблему на родном для девушки итальянском языке. Это было давно, когда я еще чему-то удивлялся; больше не удивляюсь, потому что такое на каждом шагу - да, и в Моссовете тоже.

***

Теоретически нам должен помогать технический прогресс, и я на него очень надеюсь. Терминалы, приложения; но вот – вернемся мыслями на снежную родину – у всех абсолютно есть опыт необходимости перехода от электроники к прямым переговорам, например, с таксистами или курьерами, и невозможности найти взаимопонимание. Не меркнет в памяти, как среди непроглядной тьмы и метели я проорал в телефон удивительную фразу:

- Сами вы женская консультация!

Ибо предыстория: человек на костылях ждет в холле реабилитационного центра, такси, судя по карте, заехало неизвестно в какие дворы, по телефону с девяти попыток отвечают «не пускают под шлямбаум», обегаю все шлагбаумы в округе – тут вас нет! и тут вас нет! – «как нет, тут стою, вы женская консультация?» - «!!!!»

Все-таки похоже, что спасти нас от увязания в несуразностях могут, как и в случае очередей, только нормально – руками, и желательно не кривыми – написанные приложения, которые свели бы человеческий фактор к минимуму.

А вы, товарищи, что думаете? Предпочитаете общаться вживую или тыкать в кнопочки? Почему?

А именно, настал момент такой, когда финский язык мне опротивел до омерзения. (Теперь, спешу успокоить читателя – вдруг он от этого потеряет сон? – всё рассосалось, и я продвинулся заметно, о чем ниже). Но:

Это чрезвычайно полезный опыт. Теперь предстоит проанализировать причины, экстраполировать на читателя и наметить пути выхода, некие общие принципы преодоления самообучательского блока.

Причины

Их было несколько.

Возраст, возможно. Не уверен, так что это пока в скобках. Вроде бы возрастные изменения должны компенсироваться накоплением опыта. Живость-гибкость ума пока, кажется мне, не теряю, но лень явно прогрессирует.

Почти как у всех нынче – вялотекущее непоймичто, не то омикрон, не то бесконечный грипп, не то аукается прививка, не то просто тревога и стресс последних лет нашли соматическое выражение. В любом случае, башка плохо работает, трещит, опилки в ней размокают, это, надо сказать, финскому языку не благоприятствует.

Также не благоприятствует ему отсутствие полноценных пособий, о чем писал раньше. Всё – под мою ответственность, сам себе составитель учебного плана, контролер, активизатор, собеседник по диалогу и превратитель материала от средней до великой паршивости во что-то вменяемое, то есть методист. Учитывая и инфернальность собственно финского и оба предыдущих пункта, это непросто, и становилось всё непроще и непроще, пока не достигло критической массы непростоты.

С языком такой сложности никогда ранее дела не имел (польский не в счет). Успел привыкнуть, что всё идет само, этакая веселая игра, а теперь вместо того, чтобы порхать с цветка на цветок, собирая нектар, завис на воздушном шарике, окруженный неправильными пчелами. В комплексе с предшествующими пунктами это сильно обескураживает.

Внезапно навалилась срочная необходимость использовать совершенно другие языки, при этом не только те, которыми я владею к полному удовольствию. Вы меня раньше спрашивали: как поступать со многими языками, бывают ли проблемы, что с ними делать. Я хлопал ушами, мол, доктор, какие провалы? Никаких проблем! Теперь понимаю. Финский пришлось временно отставить в сторонку.

После этой временной отставки в сторонку возвращаться к нему долго было влом. В моем сознании он приобрел кошмарные, циклопические очертания.

Экстраполирую

Не чтобы похвастаться – ах, я-то жуть какой способный! – а чисто объективно: у меня мозги повернуты в сторону языков и знаковых систем. Никакой моей заслуги тут нет, так сложилось. А у кого-то они повернуты в сторону естественных наук, художественных образов, бизнеса и менеджмента, к инженерно-технической сфере и еще тыще областей, в которых я пень пнем. Поэтому свое временное фиаско с нечеловеческим финским я вполне могу использовать для понимания проблем, которые у людей другой мозговой конфигурации возникают с нормальными языками. Еще посоображаю, потренирую интроспекцию, и напишу пару тысяч слов в «Языки самостоятельно», появились мысли.

Преодолеваю

Общие принципы преодоления этого ужаса и отвращения пока анализирую. По факту: для начала вернулся на дуо, быстро пробежал весь курс (по-прежнему плачевно куцый). Просмотрел всё, что прошел с другими источниками – всё помню; потренировал разговор с собой, полёт сначала со скрежетом, потом нормальный. За пару дней вернулся на исходную позицию.

Времени – этого периода вне финского языка – с одной стороны жалко, с другой ни фига. Сразу обнаружилось, где были провисания по уже пройденной грамматике (а по первому кругу я самонадеянно полагал, что их там не было), из лексики – какие слова застряли в голове, а какие почему-то выпали.

С новыми силами и воспрявшей надеждой (подкрепленной уверенностью, что ничто не кануло) вгрызся в пособия. Ах, как мне не хватает полноценного курса на дуо! Что ж они так застряли-то на самом интересном месте! Но ладно, как-нибудь.

Получил представление о временах и падежах, довольно целостное, но, понятно, начерно: с огромными пробелами в смысле форм существительных-прилагательных, основы слова, множественного числа (кому вдруг непонятно, в чем загвоздка – вот тут мы ржем над одним из падежей). Наконец-то язык начал восприниматься именно языком, то есть диковинное и чудовищное стало в основном выглядеть естественным, внутренне связным. Перешел к чтению как упражнению, прочитал четыреста пятьдесят тонн «простых текстов». Дошел до того уровня, когда текст виден как текст, а не как тайнопись: смотрю на предложение и вижу предложение, а не буковки. Сейчас перехожу к следующему этапу – выберу нормальную книжку, скину на киндл, поставлю словарь, попробую читать, хотя бы в каком-то приближении.

О результатах доложу, диалектику отвращения-преодоления-возвращения-продвижения дальше к сияющим высотам изучаю, изложу вот прямо скоро. Накопившиеся вопросы пока задавать не буду, надеюсь многое добрать методом тортика через чтение, потом пойду на следующий круг теории.

Предварительные выводы

1. Ничего не теряется. Это приятно. Перерыв, возможно, был даже полезен, что-то там утопталось, устаканилось.

2. Все методические фишки работают. Но тут ряд оговорок.

Качественно всё правильно, но количественно возможны поправки. Я топил за имитацию полного погружения, но если само не идет, а начинает лезть из ушей, надо корректировать концентрацию.

Тортик по-прежнему рулит, но куски надо пережевывать много раз по кругу. То есть каждый виток этой спирали наматывается многократно: принцип Дня Сурка, который, как мы знаем из одноименного фильма, разрешается положительным результатом.

Что мне сильно помогло – я твердо знал, что не сдамся, и в любом случае медведь восторжествует. Так и будет, заодно и полезный опыт приобрел.

То есть в целом всё к лучшему. Жалко только понты. Де-мол, «выучил не что-нибудь там, а аж целый финский – за полгода!». Не, за полгода не вышло, ну да ладно. Хрен с ними, с понтами.

Ранее по теме:
Учу финский! (все посты)
Языки самостоятельно (цикл)

Про Лондон нет смысла даже начинать, если сразу не обозначить главное: Лондон – это действующая модель Страны Чудес и Зазеркалья, и зелюки там хрюкочут как мюмзики в мове. Однажды заказал доставку цветов. Они пришли с длинной печатной инструкцией, цитирую:
These plants are for display only and must not be eaten.
Эти растения предназначены для демонстрации и не подлежат поеданию.

Фотографического подтверждения именно этого текста не сохранилось, зато сохранилось много других (в посте - малая часть). Это вводный пост, так сказать, расширенный эпиграф ко всем последующим многабуквам на тему любимого города. Большинство фотографий - под спойлерами. Все цитаты – в каноническом переводе Н.Демуровой.

Вы входите на собственный страх и риск, мы не несем ответственности за вашу смерть, ранения, повреждения, утраты! – Что это, что, куда мы входим? В питомник крокодилов, в горящую избу? Нет, это Syon Park, обычный такой пригородный парк с цветочками и деревьями. Вот где, оказывается, рымит злопастный Брандашмыг. В Сити тот же Брандашмыг маскируется под обычного прохожего, о чем и предупреждает знак: Осторожно пешеходы.

Мои читатели уже помнят про дом 35 по Эссекс Стрит, который переехал в дом 222 по Стрэнду. Его товарищ, на той же изобретательной Эссекс Стрит, передумал быть историческим номером 36 и скромно обозначил себя на стекле как номер 39.

(это не соседние дома, есть фотография по другую сторону, оно так и тянется по всему дому: столбик 39 – окошечко 36). Но в этот район с нашей стороны зеркала вообще следует заходить с оглядкой, вот соседние таблички вокруг собственно Темпла:

А что у нас на южном входе? Ага: пожалуйста:

.
Я своими глазами видел группу посетителей, которые апатично дрейфовали от южного входа к западному и обратно. Не знаю, как долго – ушел - но это макет вечного двигателя, надпись «переверни» на бумажке в начальной школе.

Эти перевороты не проходят даром. В китайском ресторанчике в Сохо вдруг обнаруживается выпавший из кроличьей норы Ленин,

в двух шагах от Бэкингемского дворца сияют русским языком "Денежные переводы",

а самая обшарпанная улица в районе Брик-Лейна ладится к французским монархам и называет себя ни много ни мало Fleur de Lis.

По прихоти авторов этого ожившего текста, в нем искажается не только пространство, но и время. «У меня память не такая, - сказала Алиса. – Я не могу вспомнить то, что еще не случилось». А они могут.

"Проезд будет закрыт" в декабре 2010, а я фотографирую осенью 2011, это ладно, с кем не бывает. Но – advance warning! Заблаговременное предупреждение. Куда они нацелились двигаться по шкале времени, если в одиннадцатом году заблаговременно предупреждают о десятом? «Просто ты не привыкла жить в обратную сторону, - добродушно объяснила Королева. – Поначалу у всех немного кружится голова».

Львы и единороги представлены в ассортименте, но и лошади имеют право на собственный светофор

Птицы здесь умеют читать

и приходят выразить свое несогласие с политикой муниципалитета (на табличке: не кормите птиц).

Чеширский кот предостерегает:

как будто специально подначивает (иначе кому вообще пришло бы в голову на нее встать?).

Но, конечно, у Шляпников и Мартовских Зайцев, обитающих в лондонских домах, свои странные прихоти. Жители этого домика напоминают о необходимости предупредить их, буде вас посетит фантазия постоять у них на крыше подобно Шалтаю-Болтаю, сидящему на стене.

Не кто-нибудь, а заместитель казначея лично озабочен тем, чтобы граждане не сидели на ступеньках

.

В Линкольнс-Инн привратники и полиция подобно Королеве Червей устранят – remove! – каждого, кто издаст громкий звук.

Паб увещевает

не тусоваться перед входом (везде можно, а тут почему-то нет? А где же стоять с кружками и орать, перегораживая тротуар?), но хотя бы делает это пространно и благодарит в конце, в то время как другие куда более лаконичны. Как услышите клаксон – проваливайте

(успеем ли? Или - ува, ува, и голова барбабардает с плеч?).

Или попросту: не стойте здесь. Где? Где? В ужасе оглядываюсь. Вокруг обычная улица. Где же? – Здесь. В этой области. – Ухожу, ухожу…

А эти устали от странностей и поставили скамеечку, где «не загораживать», что им!

Да и правда, на всякий чих не наздравствуешься, свалим мусор под фонарем,

на котором написано «свалка мусора строго воспрещается», всё одно увязнем, увязнем в этом зазеркалье, где текст на телефонной будке

от «пользуйтесь, граждане, бесплатно» плавно переходит в «ныне не работает, ищите платный», где автобус только в качестве сомнительной гипотезы предполагает, что вам не предстоит умереть немедленно,

где тампаксы объявили войну курению,

где на одной стороне туалета написано «Леди», а на другой – вы думали, «Джентльмены»? – Дудки! «СОБАКИ»: дескать, им сюда нельзя.

Туалеты – отдельная тема, мы ее еще коснемся. Пока только наш, кэрроллианский аспект: вот

в Риджентс-парке: у нас, имейте в виду, работают уборщицы обоих полов без разбора М и Ж отделений, - но в ней прекрасно всё, начиная от заголовка - «Вежливое уведомление», вежливое! Не подумайте, что хамское! – и кончая male and female toilet. В последние годы упоминания о самке и самце туалета заметно участились что, возможно, вызвано безнадежностью

-  «как писать ‘существо’ – через ‘е’ или ‘и’?»

Про трагедию с притяжательностью и глаголом to be можно написать целую абсурдистскую поэму.

А вот даже в книжном!

а вот у граммарнаци сдали нервы

но мы пока от поэмы воздержимся. Теперь, когда мы уже представляем, что такое Лондон, нам предстоит путешествие вглубь.

Броско, нагло, посреди Лондона: скрытый вход! Эти входы, кроличьи норы, волшебные лавки и маленькие дверцы ждут нас в следующий раз.

Ранее по теме: Жизнь прекрасна и удивительна (про лондонское зазеркалье там тоже есть)

Crouch End, есть у Кинга такой рассказ. Я его рассказы люблю не так сильно, как романы, потому что романы-то не об ужасах как таковых, а о творящих, переживающих и преодолевающих эти ужасы живых людях. Рассказы в основном чисто жанровые, но среди них тоже попадаются неплохие. Текст Crouch End в русском переводе легко найти (например, здесь); вкратце, американская пара приехала в Лондон и забрела в Крауч Энд, а там странно и всё страньше, страшно и всё страшнее, потому что граница между мирами истончена и сквозь нее просачивается хтонь. Расказ атмосферный, жуткий, лавкрафтианский.

Разумеется, я поехал на разведку. Куда делись мои фотографии, я не знаю. Их нет в Google Photos, куда я все скидываю, и на диске, куда я записал весь тот далекий 2006 год, именно их нет тоже. И на бэкапе этого диска их нет. И, самое удивительное, я не помню их историю: они были, это точно, но вроде был уже в прошлом момент, когда я их искал и не находил? Или не было? Мне кажется, я их выкладывал на thedarktower.net, но этот сайт давно не существует. Или не выкладывал, а уже к тому времени потерял? Не помню, и это мне странно. Все фотографии в посте — из других мест Лондона.

Ничего особенного в этой истории не произойдет, адресована она в основном читателям Кинга. Ее единственное достоинство – каждое слово в ней правда.

Итак: Крауч Энд. Может быть, надо было выдвинуться на закате, как в тексте, но свободного вечера не нашлось, поехал с утра. На кинговском форуме кто-то сказал, что туда идет автобус номер 19. Это был бы, конечно, апофеоз, ибо 19 – ключевое число в мире Темной Башни, на которое много чего там завязано, и ехать на таком автобусе в Крауч Энд… а нет, стоп: не девятнадцатый.

Девяносто первый. Не 19, а 91. Это в некотором роде имело еще более зловещую окраску: как будто 19 пытается замаскироваться, причем не очень-то и старается. Настораживало также, что этот девяносто первый отправлялся, как по заказу, с улицы за углом от медвежьей берлоги.

Автобус подъехал. Я забрался на верхнюю палубу и засел там в одиночестве. Был ли кто на нижней – не знаю. Автобус проезжал мимо Keystone Crescent (в Темной Башне, кто помнит, есть понятие Keystone World, краеугольный мир), Chambers Road (Джейк Чамберс – один из главных героев саги) и Holloway, который непосредственных кинговских ассоциаций не рождал, зато вызывал в памяти «кривые, глухие, окольные тропы» из другого источника.

Ехали долго, далеко за пределы моего карманного London Streetfinder. Ко мне по-прежнему никто не присоединялся. Ближе к концу пути снизу послышался плач младенца, не сопровождаемый никакими другими звуками. Плач оборвался, когда на горизонте возникла центральная площадь Крауч Энда, конечная остановка. Я быстро спустился вниз. В автобусе не было ни души, кроме водителя.

Городок оказался маленьким и выглядел покинутым. Посредине площади возвышалась часовая башня, нелепый обелиск с циферблатом на каждой стороне и флюгером, словно иллюстрация к тезису the world has moved on (мироздание ускользает, метаморфится, осыпается). Все магазины на Тотнем Лэйн были закрыты, хотя время приближалось к одиннадцати. Открыт был только charity shop – условно говоря, лавка старьевщика – куда я и вошел.

Как обычно, я прямиком направился к книжной полке, и, конечно, там они стояли рядком: From a Buick 8 Кинга и Full Circle (Полный круг? Замкнутый круг? На круги своя?) Питера Страуба, кинговского друга и неоднократного соавтора. Я к тому времени перерыл все «Старые книги» в

Лондоне и Йорке, и ни одного Кинга или Страуба не обнаружил… а они, оказывается, поджидали меня в Крауч Энде. По фунту штука.

Перед выходом осмотрелся - люблю эти лавки, чего там только не найдешь – и в куче битых вазочек, лысых кукол и тусклых зеркалец увидел две фигурки, по виду бронзовые, темные, напоминавшие нечто среднее между обезьяной и человеком, безымянное, невыразимо отвратительное, как будто вынырнувшие из Desperation/The Regulators кан-тои, анти-талисманы; я не стал вглядываться и выскочил на улицу. Магазин по соседству назывался The Red Shoes – красные туфельки, которые Рэндалл Флэгг оставил перед входом в фальшивый изумрудный город.

Небо успело заметно потемнеть. Пока я шел в направлении Crouch Hall Road, темнело стремительно; потом я узнал, что в Лондоне прошла большая гроза. Воздух давил, тревожил, как при поглощении пространством todash: черная аура, истончающая предметы, намекающая на маячащую за ними тьму. По обе стороны узкой улицы тянулись заборы, за ними крошечные садики у низеньких домиков. Я был абсолютно один.

Подошел к дому, по виду заброшенному. Здеь забора не было; дорога, пустой дом по левую руку, деревья и кусты справа и сзади ограничивали квадрат лужайки. Это, определил я, и была та лужайка из рассказа - с «черным, дымящимся пятном».

Я перешел лужайку в направлении лаза, проломленного в кустах, ежесекундно ожидая появления черного пятна под своими ногами. Этого не произошло, а лаз вывел меня к следующей лужайке. На ней в беспорядке валялись мусорные баки; со стороны, выходящей к дороге, тянулось деревянное ограждение. Рядом с ним росла высокая береза, со всех сторон обнесенная забором, как будто посаженная в клетку. На клетке висела табличка:

DANGER OF DEATH

Береза в деревянном вольере в качестве источника Смертельной Опасности превосходила мои когнитивные возможности. Карабкаться по бакам я не стал, вернулся на дорогу, где не устоял перед искушением заглянуть через высокий забор.

В тот же миг материализовался полисмен. Это не постигается рассудком: на дороге не было никого, до самого горизонта в обе стороны. Теперь в этом вакууме нас стало двое. Он пожелал узнать, что я такое делаю. Я честно сказал: пытаюсь заглянуть за загородку. Он ответил, что незачем мне туда заглядывать. Поскольку это соответствовало действительности, я согласился, но добавил, что по-прежнему хочу узнать, что там находится. И тогда он сказал ужасную правду.

- Ничего, - сказал он.

Я так и думал. Сами посудите: Ничего, и береза посреди Ничего, вырастающая из тьмы todash, зазора между мирами. Неудивительно, что они предупреждали о смертельной опасности.

Я распрощался с полицейским и пошел прочь. Он остался охранять дерево.

На автобусной остановке беседовали две женщины. Учитывая, как мало людей мне встретилось, засмотрелся на них и подошел поближе.

Они говорили по-русски. В этом вымершем городке единственные люди, к которым я смог подойти достаточно близко, чтобы услышать речь, оказались русскими. Я стоял с разинутым ртом, пока не подошел их автобус. Они сели и уехали в неизвестном направлении: таблички с номером или описанием маршрута на автобусе не было. Я уехал в Лондон на своем перевертыше девятнадцати.

Крауч Энд откликнулся эхом в тот же день. Я поехал в известный по фильму Ноттинг Хилл. Вышел из метро, пошел по диковинным лавкам, через несколько часов откочевал далеко от станции прибытия, поэтому решил справиться с картой, нету ли метро поближе.

Полистал страницы атласа и плохо понял, куда смотреть: отчего-то эта часть города сразу не выявлялась. Стоял на Portobello Road, ее и поискал в алфавитном указателе. Не нашел.

Такого просто быть не могло. Это длинная улица, не переулок, не тупичок. Ладно, подумал я, мало ли, ошибка вышла. Оглянулся, какие вокруг еще улицы.

Ближайшая называлась Lancaster Road. Я посмотрел на перечень улиц. Присутствовали:

Lancaster Gate;
Lancaster Mews;
Lancaster Place;
Lancaster Street;
Lancaster Terrace;
Lancaster Walk –

- все в разных частях города. Я понял, что Крауч Энд меня все-таки настиг.

Следующие четверть часа я, ошалевши, бродил кругами и читал таблички. Среди прочего, мне попался Blenheim Crescent (в атласе: Blenheim Passage, Blenheim Road, Blenheim Street and Blenheim Terrace), Kensington Park Road (в атласе ровно шестнадцать наименований на Kensington, ни одно из них не Park Road), и Lonsdale Road (отсутствующая напрочь).

Я вернулся к знакомой станции и поехал домой.

Конечно, всему есть объяснение: этот район просто-напросто не уместился в мой микроскопический стритфайндер (с тех пор ходил с кирпичом A-Z, в котором было абсолютно Всё), но… всё равно, всё равно.

Напоминаю, что одной из двух книг, которые я купил в Крауч Энде, был Full Circle, «Полный круг» Питера Страуба. Добравшись до дома, приступил к чтению. И что бы вы думали? Действие происходит в точности в той части Лондона, где я только что едва не спятил: непосредственно к западу от Ноттинг Хилла.

Вот он, полный круг.

Множество вещей могут подпортить странствие. Погода, мелкие неудачи, какие-то неприятные ситуации. В Норвиче я оттачивал навык абсолютного счастья: ничто, сказал я себе, ничто не подгадит мне в этот раз. Сам я ничего не потеряю, не оставлю фотоаппарат на скамейке, не поскользнусь на мостовой, а всё, что от меня не зависит – всё будет благо и любая неудача обернется новыми радостями.

Дело в том, что тогда у меня выдался настолько дикий, тяжелый, муторный год, что цель не спятить воссияла конкретно. Надо было срочно восстановиться, желательно с лихвой. Norwich – читается «Норич», но по-русски транскрибируется Норвич/Норидж – подходил моим целям идеально.

Что есть удача, что неудача? В поезде обнаружил, что выбрал неправильную книжку. Нет, сама по себе она была хоть куда, но не вписывалась в концепцию путешествия к себе за счастьем. Хорошие книжки не годятся: чтение должно усиливать эффект проживания новой жизни, а не оттягивать внимание на себя. Читать на лавочке в садике, читать в кофейне за завтраком – особый способ фокусировки опыта путешествия, и наилучшим выбором будет нечто жанровое, сносно написанное, но не требующее вовлечения.

А раз уж так вышло, то начну-ка я свое путешествие со знаменитой норвичской барахолки! Первоначальный замысел был более возвышенным (собор! замок! парк с цветами!), ну так я хозяин своим замыслам, а не наоборот. И чем рынок-то не возвышен, с одиннадцатого века существует, по всей Англии славится. На книжном развале прикупил несколько покетбуков любимого Джона Сола (John Saul), автора, который доводит полноту жизни до совершенства, поскольку скользишь глазом по строчкам машинально, заранее зная, про что пойдет речь (девочка-подросток с родителями переезжает в городок, а там призрак с кошмарной историей, ужас-ужас). Чтобы не потратить весь рынок на одного Сола, сцапал еще жестяную коробку с чудесными котоблюдечками, которая адски громыхала при каждом шаге.

Ну - что у нас город? Что за новая прекрасная вселенная лежит у ног медведя, бряцающего котами в рюкзаке, набитом Солами?

В центре города стоит современное стеклянное здание библиотеки, где можно позавтракать на террасе. В туалете на дверях бумажка:
Из-за участившихся случаев вандализма
этот туалет закрывается в 20.00 ежедневно.

Да вы что, товарищи? Как же скучна ваша жизнь, если развлечением в ней служат акты вандализма в туалете городской библиотеки?

Город-то, город прекрасен же. Он был всегда, и в нем сохранилось всё. Самая большая плотность церквей на квадратный километр в мире… а может быть, в Англии, а может быть, только в Норфолке… но в любом случае много их там, много! Где ни стой – видишь минимум три, и каждой минимум пятьсот лет. Такой концентрации всего архитектурного-исторического я не встречал пожалуй что и нигде за пределами Италии. Ходишь как будто внутри сундука, где свалены артефакты с раскопок, всевозможные раритеты, антиквариат, винтаж и разрозненные сувениры. Город посверкивает на солнце, переливается, как шкатулка с марказитовой ювелиркой: техника galleting, солнечные зайчики скачут по черным кремневым граням.

Медведь ничего умного там не делал. Гонял кофеи в церквях, которые нынче книжные лавки. Наведывался в свой, католический собор, и даже совершил там ужасный faux pas, по привычке потащившись к причастию, а уже потом заметив у входа объяву: желающие причаститься, записывайтесь заранее! чтобы мы могли рассчитать количество вина и облаток!.. Упс. На рассвете ежедневно прогуливался у Коровьей (собственно, артиллерийской) Башни четырнадцатого века, вечерами плутал в лабиринте двориков, где бродили коты и за углом внезапно возникала, как в Мэри Поппинс, волшебная Медвежья лавка.

В главный собор, естественно, ходил сто раз, и в замок, Norwich Castle. Каждый раз вспоминаю о нем в Шлиссельбурге. Если бы у нас такое сделать! Norwich Castle весь обустроен для детей (и медведей). Вот написано: лезьте в повозку, жмите кнопку, поехали!.. Полным-полно всякой всячины: нюхать-лапать, лазать-ползать, крутить-вертеть.

Что удача, что неудача? Дождь – а это значит, в многоярусном запущенном Plantation Garden никого, я один и вдруг – шорох! Светятся глаза! - лиса в кустах. Дождь стеной! – забежал в книжный, а там детская книжка: справочник медведей, с картинками. Лежит на видном месте, уценена с шести фунтов до двух (цап!). Дождь продолжается – ах, как жаль, как жаль, нельзя пообедать на скамеечке, зато: вот типичная английская едальня, с дубовыми столами и добродушной хозяйкой в качестве повара и всех официантов. И там дают -

Полный английский завтрак

Он назывался English Breakfast Super Deluxe и предлагался за смешные деньги, а я ошибочно полагал, что очень голодный.

Одним из моих величайших сожалений является тот прискорбный факт, что я его не сфотографировал. В момент, когда она потащила ко мне огромное блюдо с горой жратвы, я был слишком занят: пытался скрыть свой шок, замешательство и панику. Никогда, никогда прежде я не видел столько снеди на одной тарелке.

Присутствовали: глазунья из двух яиц, омлет, немыслимое количество разнообразных колбас, включая кровяную и какие-то доселе (и впоследствии) невиданные, жареная картошка, картофельное пюре, жареный бекон, ветчина такая и сякая, грибы и бобы. Пиршество венчалось кофейником и кувшином сливок. Чтобы всё сожрать, мне понадобился час. Чтобы снова проголодаться – сутки.

В медведе, как заметил персонаж великого Котцвинкля (расскажу как-нибудь в другой раз) есть глубина (bears are deep). Но, понял я, not that deep: глубина, да не такая.

Что удача, что неудача?
Мелкие фейлы:

- в первый вечер – бац! – в каменной стене наглухо заперты ворота. А вроде я днем сквозь них проходил, как так? Ага, только до восьми; а как попасть домой? Огородами, огородами… зато теперь я тут местный, познал тонкости! Отныне вечерами могу наставлять приезжих: а вы, граждане, не через шлюз ли нацелились? Ворота до восьми, поворачивайте оглобли, вам теперь воон туда, мимо лебедей, где каменный мостик. Ах, ох, спасибо, не знали.

- без объяснения причин закрыта Черная Башня, зато: бесконечные скользкие ступеньки, дохлые перильца, полное отсутствие всякого человеческого присутствия как будто на мили вокруг, с деревьев за шиворот льет опоздавшая вода: запах дождя и времени, когда такое еще будет, память на долгие годы.

- проход будет открыт к весне 2008, но ах, уже давно не весна 2008! Где-то такое вызывает раздражение, а здесь нет, здесь я не за этим, здесь вызывает… умиление. Смотрите-ка, и в Моссовете!

Dragon hall, торговый двор, музей исторического наследия, опять же всё можно трогать, и опять ни души живой, ибо будни. А леди на стойке не знает, как пользоваться кард-ридером – нам, говорит, их только на днях навязали, вот не было печали! - долго возимся, тычем пальцами, зовем Галю. Снова умиление: такое милое, провинциальное! Вот и на светофорах у них написано: если видите красненького человечка - стойте на месте.

В последний день я понял, что не успел в Ратушу (Guild Hall), а это неправильно и должно вызвать уныние.

- Сегодня мы закрыты для посетителей, - подтвердила девушка. – Приходите завтра.
- А я вечером уезжаю в Лондон… Жуть как обидно. Оставил вас на последний день, не сообразил посмотреть.
- Приезжайте еще. Из Лондона не так далеко.
- Дааа!.. Потом-то я и оттуда уеду. В Петербург. Когда еще соберусь…

Девушка усадила за свой столик юношу, пошарила в тумбочке, извлекла огромную связку ключей и подмигнула:
- Пошли!

И мы пошли. Туда, куда обычно посетители ходят сами, туда, куда их обычно водят с экскурсиями, и туда, куда их не пускают вовсе. Тайный союз историков, секретная ложа энтузиастов архитектуры, братство друзей Ленинграда, всё совпало, всё сошлось в одной точке двухчасового блуждания по залам, коридорам, чердакам и подвалам. Спускались в подземелье – в недра Тюремного (а как же) холма - огромными ключами открывали невидимые двери, совпадали в любви к давно канувшему. Я чуть не опоздал на поезд – но нет, не опоздал, потому что всё в этот приезд было для меня, всё было придумано для того, чтобы мне было хорошо, и удача сопутствовала мне во всем, возникая из любой неудачи.

Вставная история: Девушка в поезде (триллер)

Прожив чудесную жизнь в Норвиче, ехал в поезде, одним глазом в окно, другим в Сола, полнота жизни через край, в направлении следующей чудесной жизни в Лондоне… и тут услышал стон.

Через проход, в двух рядах позади меня, сидела очень юная девушка. Она раскачивалась взад-вперед, металась и стенала громче и громче.

Было бы дело в России, весь вагон уже навалился бы на нее с расспросами, кудахтаньем, противоречивыми советами и аналогичными случаями. Здесь же все героически делали вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Кто-то зарылся в книги, изображая напряженный интеллектуальный труд, кто-то обнаружил нечто захватывающее в монотонном пейзаже за окном, остальные разом заснули.

Будучи русским медведем, я навязался бы помогать немедленно, если бы не был парализован предположением, что она стала жертвой недомогания, которым девушки-подростки неохотно делятся с посторонними. Когда один стон перерос во вскрик, я решил: была не была, в конце концов с медведя взятки гладки, пойду выясню, не надо ли чего.

Неподалеку (тоже через проход от меня, но впереди, а не сзади) сидела леди средних лет, которая с пулеметной скоростью печатала на лаптопе и одновременно болтала языком в направлении двух пожилых дам. Дамы интенсивно делали вид, что не происходит ровным счетом ничего: и не стонет никто, и не разговаривает с ними тем более никто, они сами по себе, ничего не видят, ничего не слышат. Леди отложила свой лаптоп, поднялась и пошла прямиком к страдалице. Между ними завязалась беседа, по истечении которой леди пошла на место, но по дороге задержалась около меня и театральным шепотом довела до сведения всех окружающих, что происходит именно то, что я и подозревал.

Я спросил, не нужно ли каких таблеток (имел с собой парацетамол). Она заверила, что у девушки всё есть и добавила, не дожидаясь расспросов, что бедное дитя едет в Шенфилд, где ее встретит бабушка. Затем леди проследовала на свое место и вернулась к оживленной односторонней беседе с попутчицами, которые, после краткого пароксизма любопытства, вернулись в прежнее состояние оцепенения.

Каким-то образом в результате всех этих действий девушка оказалась поручена мне. Мне на самом деле было ее видно лучше всех, поэтому я временами отрывался от Сола, чтобы вполоборота понаблюдать за отроковицей, потом встречался взглядом с леди-активисткой и кивал, сигнализируя, что всё идет по плану. Образовался треугольник с вершинами в медведе, барышне и активистке, причем остальная публика по-прежнему ухитрялась делать вид, что ничего не происходит. Девушка благополучно уснула, и примерно полчаса прошли в тишине, нарушаемой только непрерывным бубнежом активистки и периодическими всхрапываниями ее погруженных в транс собеседниц.

Неожиданно у девушки зазвонил мобильник. Я проклял его изобретателя и все современные технологии. Начался второй акт, в точности похожий на первый: возрастающие по интенсивности стенания, медвежье ерзанье, переглядки с активисткой. Девушка отползла в туалет. Когда время ее пребывания там заметно превысило ожидания, активистка метнулась в тамбур дежурить у дверей, не прерывая монолога: мне было видно, что губы ее непрерывно движутся.

На месте этой девушки я, наверное, остался бы в туалете до самого Шенфилда… но она появилась, в прицеле прожекторов нашего неусыпного внимания. Активистка препроводила ее на место, и я уже собрался доехать до бабушки без дальнейших приключений, как вдруг девушка выбежала из вагона в тамбур. Активистка ринулась за ней. Мои нервы не выдержали, и я ломанулся к ним.

Девушка лежала на полу (к счастью, покрытом ковриком), активистка нависала над ней и трещала без умолку. Завидев меня, пояснила: «Понимаете, прилечь – оно и лучше».

Привлеченная моим примером, к нам присоединилась еще одна женщина из тех, кто усиленно читал газету. Я смекнул, что силы добра справятся и без меня, и сказал, что пойду поищу врача. На это новая леди (похоже, оценив ситуацию и передумав присоединяться к увеселениям) сказала, что сама пойдет поищет. Она исчезла, следовать ее примеру сразу же было бы неделикатно, я остался и присел к девочке, бормоча что-то медвежье в надежде, что это ее развлечет; она и в самом деле бледно улыбнулась.

Минуты через три (по ощущению – через три часа) мы увидели, что по вагону в нашем направлении энергично движется седой джентльмен.

- Наконец-то доктор! – воскликнула активистка.

Джентльмен вошел в тамбур, и мы накинулись на него с воплем облегчения:
- Доктор! Доктор!

Я никогда не видел такого ужаса на человеческом лице.
- Что?! Что?!... Какой я вам доктор?! Я не доктор! Я не доктор!!
С этими словами он скрылся в туалете и заперся там. Больше я его не видел.

К счастью, следующей остановкой был Шенфилд, где мы сдали внучку бабушке и, пожав друг другу руки, разошлись по местам согласно купленным билетам.

Милая девушка в поезде, я надеюсь, у вас всё хорошо. Простите меня: в тот день вам не повезло, а повезло медведю, он исчерпал вашу удачу, она вся израсходовалась на его похождения. Но правда, правда, она была мне очень нужна в тот год. Она мне и сейчас нужна, последние годы были тяжкими. Они у всех были тяжкими – ну вот пусть удача нам всем отныне и сопутствует, сколько можно, в конце концов.