В 1392 году Генри Болингброк совершил паломничество на Святые Земли.

Обливаясь потом, он и его спутники забрались на знаменитую Елеонскую Гору, откуда им открылся величественный вид на Иерусалим. Генри смотрел на высокие стены, на богато украшенные церкви, на россыпь домов из песчаника, и не мог не задуматься, что же видели перед собой Ученики Христа, когда стояли на его месте. Иерусалим был гораздо меньше, здания гораздо ниже, однако Апостолы были восхищены открывшимся им видом.

“Камня на камне здесь не останется,” — сказал им тогда Христос. Но камней стало лишь больше, стены тянулись к небесам все выше. Ошибался ли Иисус?

Конечно нет. Генри Болингброк оставил своих друзей и слуг позади, беспечно созерцать виды. Сам он сел под оливковое дерево, что стояло чуть поодаль, и принялся молиться.

Все, что видели его спутники, будет разрушено. Все будет уничтожено. Не будет ни стен, ни церквей, ни домов. Будет лишь Царство Небесное, в которое не получится взять с собой ни меча, ни кошелька. И лишь елей добрых дел будет питать лампаду, способную осветить благосклонный лик Господа.

И елеем этим надо запастись заранее.

Но что есть добрые дела?

Генри Болингброк не всегда был смиренен и терпелив. Он помнил времена, когда был поспешен и глуп, а праведность своих деяний оценивал по одобрению друзей и старших. Что даст ему это одобрение на Страшном Суде? Где будут его друзья, когда настанет Царство Небесное?

И если раньше у него могли быть сомнения, то сейчас время для сомнений прошло. Вдали от дома, закрыв глаза на величие Иерусалима, находясь на том же месте, где некогда проповедовал Христос, Генри Болингброк видел ответы как никогда ясно.

Его друзья предадут его. Предадут так же, как он предавал их. Потому что здесь, на Святой Земле, истина дается сердцу легко и приятно. Но он знал, что по возвращению в любимую Англию, — ту самую Англию, чью землю он готов целовать и за которую готов проливать кровь, — истина будет затянута туманом и окроплена дождем мирских забот. И не стоит ждать от друзей справедливости в этом мрачном царстве интриг. Справедливость дарует лишь Господь, и пока он есть в сердце, оно всегда сделает правильный выбор.

И Генри Болингброк открыл глаза от молитвы. И посмотрел еще раз на своих спутников, ведущих праздные беседы. И узрел, как близко они, и как далеко Иерусалим. И осознал, насколько же Иерусалим велик. И вспомнил, что даже он падет. И принял самое важное решение в своей жизни.

Всегда поступать по совести.

***

В 1397 году Генри Болингброк со своей свитой направлялся из Лондона в Шрусбери, чтобы принять участие в заседании местного парламента. Когда солнце ушло за горизонт, а промозглые английские морозы начали ломить кости, он принял решение остановиться в неплохой харчевне “Луна и Солнце”, что неподалеку от Брентфорда. Его спутникам нужны были тепло и вкусная еда, а лошадям отдых.

Мальчишка-конюх, однако, удивился гостям. На вопрос, что же тут удивительного, он сказал, что в харчевне уже остановился другой богатый лорд, и мест для такого количества лошадей может не хватить. Генри Боллингброк лишь усмехнулся, и велел заплатить мальчишке за то, чтобы всю ночь не спускал с их лошадей глаз, а сам поспешил внутрь, чтобы узнать, что же это за лорд такой.

Им оказался его старый друг, Томас де Моубрей. Широко улыбнувшись, Генри поприветствовал дорогого товарища. Тот тоже рад был видеть знакомое лицо. Оказалось, что он со своими людьми также направлялся в парламент Шрусбери. Обнявшись, они объединили компании, сели за один стол и принялись наслаждаться гостеприимством хозяина “Луны и Солнца”.

Вино лилось легко и беззаботно, жаркое из свинины таяло во рту, картофель дымился, разговор шел своим чередом. Когда холод покинул старые кости, а лица раскраснелись от комфорта, Томас де Моубрей убедился, что их никто не слышит, и наклонился к уху Генри Болингброка.

— Наслаждайся жарким пока можешь, дорогой друг, потому что до меня дошли вести, что король готовит нам совсем иное блюдо в Шрусбери.

С лица Генри Болингброка вмиг сошла привычная широкая улыбка. Он был весел в пиру, яростен в бою и серьезен в политике. И от того, как кончится этот разговор, зависело, придется ли ему менять серьезность на ярость.

— Что ты имеешь в виду, мой друг? — спросил он спокойно.

— А то лишь, что некоторые блюда повара рекомендуют подавать холодными, а наш король по старой привычке иногда следует чужим советам.

Генри Болингброк обвел присутствующих взглядом, но никто не слышал их разговора. Он, конечно же, прекрасно понимал, к чему клонит Томас де Моубрей. Десять лет назад, еще совсем мальчишками, они присоединились к восстанию против короля Ричарда Второго. Целью восстания было принудить юного короля слушаться советов более опытных лордов.

Генри и Томас были ровесниками короля и дружили с ним с раннего детства. Однако поспешность, глупость и забота об одобрении старших затуманили им разум. Да это и туманом было назвать нельзя, потому что двадцатилетний Генри Болинброк никогда не видел ясного света. Все дни свои он проводил, как в тумане, а сердце его металось от одного осуждающего взгляда к другому, ища одобрения.

Ричард Второй, не в пример своим опрометчивым друзьям, был скромен и кроток. Он проиграл ту битву, но выиграл войну. Охотно слушал он советы старших, усмиряя их гордыню и бдительность, пока не вырос сам. И тогда морщинистые головы покатились по лобному месту, окропляя грязную землю своими дельными советами.

В великодушии и мудрости своих, Ричард был безжалостен к старым, но милостив к молодым. Он простил своих друзей. Щедро одарив их за то, что не пытались препятствовать его правосудию, он приблизил их к себе, как ни в чем не бывало, и жизнь их продолжилась своим чередом, даже лучше, чем раньше.

Генри Болингброк всегда был ему за это благодарен.

— Послушай, де Моубрей, мои слова, — сказал он своему бывшему другу. — Мы с тобой давно знаем Его Величество, да выводы сделали разные. Никогда наш король не опустится до той подлости, что совершили мы по отношению к нему. И даст Господь, чтобы до Страшного Суда нам с тобой удалось собрать столько елея добродетели, чтобы разжечь лампаду, которую так безрассудно мы затушили сырым холодом предательства.

Томас де Моубрей ухмыльнулся улыбкой человека уверенного, что понимает больше прочих, но не понявшего того, что ему сказали. Он наклонился к уху Генри Болингброка еще ближе.

— Вспомни! Что за участь постигла наших старших товарищей, которым король, в бесконечной милости своей, пожаловал прощение? Мертвы, мой друг, мертвы или в изгнании. Король не выше Бога, но выше справедливости. Его прощение не стоит ничего.

Томас де Моубрей был настойчив, вино было крепко, а страх перед немилостью короля уже овладевал могучим сердцем Генри Болингброка. Паника и волнение сковали его разум, а нежелание показаться наивным и нерешительным толкали его в комфортные объятия уступок. Не было ничего проще, чем согласиться с уверенным в себе Моубреем и продолжить пировать. Таким естественным и легким казалось сказать “ты прав” и избегнуть разногласий, которых так сильно не хотелось миролюбивой душе Генри.

Но перед затуманенным взором его вместо деревянного стола, тарелок и пустых кувшинов открылся вид на Иерусалим. И велик был Иерусалим, а даже он будет разрушен. Что на его фоне Томас де Моубрей?

И Генри Болингброк поступил по совести.

— Ты не прав, — твердо сказал он. — Король простил нас, а мы перед лицом Господа присягнули ему на верность.

— Мой дорогой друг, — Томас де Моубрей заглянул ему прямо в глаза, и во взгляде его была холодная сталь. — Ты скоро окажешься перед лицом Господа самолично, если не одумаешься. Молю тебя, не верь обещаниям единожды предавшего. Против нас сгущаются тучи, и если мы не объединимся, то всем нам настанет погибель, не сейчас, так через десять лет. Тебя может защитит твой отец, но у меня нет друзей кроме тебя.

— Все мы рано или поздно окажемся перед лицом Господа, Моубрей, — молвил Генри Болингброк, и голос его был спокоен. — Не ищи друзей, а ищи в своем сердце мужество поступить правильно. А слабость духа лишит тебя и Царства Небесного, и последнего друга.

Томас де Моубрей вскочил и рука его потянулась к мечу. Генри Болингброк был готов к сражению. Однако противник его лишь задумался о чем-то, а потом крикнул своей свите:

— Седлайте лошадей. Мы отправляемся сейчас же.

Весь трактир был поднят на уши, хозяин в суматохе побежал будить заснувших на стоге сена слуг, а Генри Болингброк лишь сел обратно за стол и людям своим велел не торопиться.

На их стороне была правда.

***

Спустя несколько дней Генри Болингброк и его свита прибыли в Шрусбери. Томас де Моубрей успел приехать раньше и вне всякого сомнения пытался очернить его честное имя перед королем. Генри Болингброк не знал, к каким обвинениям готовиться, но знал, что на его стороне правда, а значит бояться ему нечего.

Он потребовал безотлагательно поговорить с Его Величеством, однако те отказали ему в личной аудиенции. Вместо этого им с Томасом де Моубреем было назначено открытое слушание на глазах у всей собравшейся в парламенте знати. Генри Болингброк хоть и огорчился невозможности поговорить с королем с глазу на глаз, но восхитился его непредвзятостью и мудростью. Честному вассалу не пристало просить Небеса о чем-либо, кроме справедливого господина. Если Его Величество ищет правды, то он уже на стороне Генри Болингброка.

Томас де Моубрей пришел на заседание в щегольском наряде. Как воин перед сражением не допускает бреши в своей броне, так же и опытный интриган Моубрей не допускал изъяна в своей одежде перед словесной перепалкой. Его черный пурпуан с длинными, почти до пола, рукавами, небрежно скрывал обитый волчьим мехом плащ. Руки и грудь Моубрея были щедро увешаны серебряными украшениями. Он носил свой статус при дворе уверенно и дерзко, как защиту от любых атак.

Генри Болингброк оделся не в пример скромнее. Времена, когда он следил за модой, остались в далеком прошлом, там же, где и забота о мнении окружающих. Вернувшись со Святой Земли, он носил либо доспех, который заслужил перед лицом самого Бога, либо простую котту. И сегодня он выбрал доспех.

Ричард Второй, сидевший на троне, оглядел противников быстро и с хитрым прищуром. Ничто не ускользнуло от его наметанного взгляда. Рано лишившийся отца и унаследовавший трон напрямую от деда, он был королем буквально с пеленок, чадом дворцовых интриг и высокой моды. По его изящным рукам струился изумрудный шелк, а в глазах его гулял озорной блеск.

— Neveu! К чему т-ты омрачаешь нам сей ясный день пустым раскатом грома? Еще и в Шрусбери приехать не успев, уже снискал н-неудовольствие другого лорда. С таким усердием вы нам рвались д-давать советы, а сами не смогли найти пути, как разминуться посреди дороги. C'est dommage, мой милый родственник. Немедленно мирись.

Три детали привлекли внимание Генри Болингброка.

Во-первых, Его Величество говорили на родном языке, по-французски. Это означало, что заседание они относят к дворцовым скандалам, а не официальным церемониям.

Во-вторых, Его Величество называли Генри  “племянником”, как в детстве. На самом деле они с королем приходились друг другу двоюродными братьями, но юный Ричард остро чувствовал свое высокое положение, поэтому придумал называть его племянником. Это означало, что король не питает недобрых чувств.

И наконец в-третьих, Его Величество призывает лордов помириться. Это означало, что его не интересует правда, его интересует спокойствие. И это пугало Генри Болингброка больше всего.

— Ваше Величество, мой господин и повелитель. Пусть долог будет век ваш, что пойдет нам всем на радость. Да видит Бог, я не хотел нести в Ваш день раскаты грома, но я за честь сочту сиять на одном небе с вами. Пусть незавидна участь громовержца, но с гордостью несу я бремя привлечь Ваше внимание, и внимание досточтимых лордов, на тучи, что сгущаются прямо под вашим ясным взором. Поганые слова чернят ваш светлый титул, господин мой. И благородство ваше, и прощение, что я ношу на сердце, в грязь топчут сапоги того, кого считал я другом. Ты, Томас де Моубрей, предатель, но что страшней: глупец. Неверный ты сосуд избрал для яда. Напрасно ты во мне искал поддержки в делах подлых, я подлость не приемлю. И перед всеми громогласно заявляю: ты хотел предать Его Величество. Я за слова эти готов ответить жизнью.

— И ты ответишь, негодяй!

Томас де Моубрей стянул с руки перчатку и бросил под ноги Генри Болингброку. Перчатка упала со звоном: на ней остались серебряные кольца. Генри Болингброк, уверенный, что правда на его стороне, не знал, что делать. Больше всего на свете ему хотелось принять вызов, но он верил в рассудительность короля и не хотел вызывать на дуэль того, кто скоро окажется в темнице. Это было бы неуважительно и к приказу Его Величества, и к остаткам достоинства Томаса де Моубрея, и, что самое главное, к себе. Правду не нужно украшать мишурой пустой бравады.

— Gracieux! Веди себя п-прилично! — обратился Ричард Второй к разъяренному Томасу де Моубрею, — При льве и леопарду быть свирепым не пристало. Мы не привыкли повторять, но скажем из любви еще раз: найди в своем холодном сердце мир и обними герцога Херефорда. Оставьте гнев для п-поля брани, к чему нам во дворце раздоры.

— Способен даже леопард на кротость, ведь не сменить ему на шкуре своей пятен. Но я из всех своих богатств, монет и серебра одно лишь предпочту, на коем пятен нет. И это репутация, мой лорд. И репутация моя чиста, Господь свидетель. Нет в целом мире долга, что нельзя вернуть, и этот твой должок, о Генри Болингброк, я возвращу в свою казну твоею кровью!

Дворяне, до этого наблюдавшие за происходящим кто со спокойствием, а кто с некоторой степенью развлечения, зашептались. Их не смущало, что может пролиться кровь Генри Болингброка, нет-нет. Их глубоко поразило, что оба лорда осмелились так открыто ослушаться короля.

Один из них был родственником Ричарда. Другой был его прежним фаворитом. И их битва обещала быть источником для историй на долгие годы вперед.

Его Величество ударили скипетром, разговоры вмиг прекратились.

— Мы рождены п-повелевать, а не просить. Но даже Бог не в силах поселить любовь в сердцах, что гневом воспылали. И п-посему я отдаю вашу судьбу в руки суда. К моей любви вы уважения не нашли, так может безразличие закона вы почтите. Оставлю в ваших я горячих головах слова, в надежде, что однажды там поселится и разум их понять: на целом свете нет причин, чтоб с другом воевать.

Генри Болингброк был категорически несогласен.

***

Зиму 1398 года Генри Болингброк проводил в своем замке в Херефорде. Судебное разбирательство, обещанное королем, организовывалось неспешно, и со стороны могло показаться, что Его Величество ничуть не обеспокоены возможным предательством.

Неоднократно Генри Болингброк делился переживаниями со своей женой Мэри. Убедившись, что ни прислуги, ни детей поблизости нет, он очень осторожно, в непривычных выражениях рассказывал ей о своих сомнениях в решении короля. Еще недавно и подумать было невозможно о том, чтобы он позволил себе критиковать Его Величество, но слишком уж силен был удар от столкновения справедливости с покоем, идеалов Генри и реальности.

Мэри была умной женщиной, и в ответ на размышления мужа только помалкивала. Однако со временем она начала пренебрегать кротостью и стала позволять себе аккуратные комментарии. И если неспособность короля пожертвовать покоем ради справедливости ошеломила Генри Болингброка, как удар меча по голове, то медленное, спокойное, но уверенное непринятие его идеалов женой отравляло его, словно яд.

Спустя множество бессонных ночей не оставалось сомнений. Мэри не понимала, как можно было поставить его положение при дворе под угрозу из-за неосторожно сказанных слов. Она все еще боялась осуждать его напрямую, но от нее никогда не было слышно ни похвалы, ни восхищения. А Генри Болингброк, хоть и не говорил этого напрямую, но считал свою принципиальность достойной похвалы и восхищения.

Иными словами, несмотря на наличие рядом семьи и обилия прислуги, Генри Болингброк чувствовал себя абсолютно одиноким. Тоскливо смотрел он на своего сына Хэла, упражнявшегося с мечом, и очень хотел увидеть в нем себя. Будто двенадцатилетний мальчишка одним взмахом лезвия мог разделить его одиночество надвое, доказав, что готов унаследовать от отца не только земли и деньги, но и верность принципам.

Но обсуждать с ребенком короля было бы недостойным поступком. А просить у собственного сына поддержки и вовсе унизительным. Поэтому Генри Болингброк продолжал наблюдать за ростом своего старшего сына в тишине. И лишь иногда, проявляя редкую отцовскую нежность, он заглядывал в умные глаза мальчугана и робко надеялся, что где-то там глубоко скрывается такой же человек, как он сам. Но невозможно было подобрать таких слов, чтобы вытащить эту правду наружу, а сил верить у Генри Болингброка после всех предательств становилось все меньше и меньше.

Он чах в своем вынужденном внутреннем одиночестве, и единственное, что могло придать ему сил, это чувство выполненного долга перед Всевышним. Но долг был не выполнен, предатель все еще разгуливал на свободе, и питать себя собственной праведностью не получалось. Елей добрых дел не разжигал лампаду, и огонь медленно затухал, обдуваемый холодными ветрами английской зимы.

А однажды в замок прискакал гонец с письмом.

Письмо было написано дрожащей рукой отца Генри Болингброка. Он сообщал сыну, что находится в добром здравии в злополучном городе Шрусбери, куда ему чудом удалось скрыться после атаки людей Томаса де Моубрея. Негодяй, все еще будучи уверенным, что протекцию Генри Болингброку обеспечивает не вера в Бога и правду, а связи его отца, попытался убить старика.

Рассказывая об этом своей жене, Генри Болингброк невольно усмехнулся. Каков подлец! Даже перед лицом истинного противостояния правды и лжи, добра и зла, Томас де Моубрей все еще не способен был увидеть то, что истинно важно: душу. Он не видел рабов Божьих, смиренно идущих на Страшный Суд. Он видел модные костюмы и дорогие шелка, родовые имения и спущенные состояния, связи отцов и дворцовые интриги. Он не понимал, что Генри Болингброк борется за правду, хоть и был единственным человеком в Англии, кто точно знал, что правда на стороне Генри. Он все еще думал, что это хитрый план, шахматная игра, одна большая финальная интрига. Даже вместо слова “честь” он говорил “репутация”. Потому что честь в сердце, а репутация — в глазах окружающих. И Томас де Моубрей, человек высокого рода и низкого духа, все еще жил чужим мнением, а не своей совестью.

Генри Болингброк презирал его. Презирал его даже не за нападение на отца, а за причину нападения. Он презирал его так глубоко и искренно, что у него не было слов это выразить. Он лишь криво усмехнулся, а его жена Мэри посмотрела на него с уже ожидаемым непониманием.

— Твой отец мог умереть, — сказала она.

— Моего старика этому побитому псу не одолеть, об этом не переживай! — махнул рукой Генри Болингброк, шагая по комнате, — Но теперь-то он прижат к стенке. Когда Его Величество узнает, что он пытался убить его дядю, ему не сдобровать. Ты понимаешь, что произошло, Мэри? Это Божий промысел, это Божий промысел в чистом виде. Когда я не побоялся сказать правду, у меня не было никаких доказательств на руках. Была только святая уверенность, что правда всегда победит ложь. И посмотри, к чему это привело. Истина — это самое сильное оружие. Она свела с ума подлеца Моубрея, вынудив на отчаянные меры. Он напал на моего отца, и тем самым раскрыл свои карты. Теперь Его Величество посадит негодяя в темницу, а потом отсоединит его гнусную голову от тела. Никогда не бойся говорить правду, Мэри! Даже если ты одна против целого мира, всегда говори правду!

Мысль о том, что правда всегда побеждает, грела Генри Болингброка до конца зимы. А в апреле в Херефорд приехала королевская стража, чтобы заключить его в темницу Виндзорского Замка.

***

Весну и лето 1398 Генри Болингброк провел в сырости и холоде. Условия содержания в тюрьме были унизительные, но сносные для здоровья, однако еще по дороге в Виндзорский Замок он почувствовал, что конечности его непривычно коченеют. Отец практически сразу внес за любимого сына залог, чтобы тот мог насладиться непривычно теплым для Англии солнцем, однако ощущение вечного холода не оставило Генри.

Его руки время от времени предательски дрожали, а липкое и мерзкое чувство в груди заставляло шумно и подолгу кашлять, распугивая всю прислугу. Кроме того, на его коже начали появляться некрасивые нарывы, которые разные врачи относили к разным заболеваниям. В итоге Генри Болингброк в сердцах плюнул на врачей, и отнес все свои вновь обретенные болезни к знакам Божьим.

Однако что эти знаки означали, еще предстояло расшифровать.

Генри Болингброк ни секунды не сомневался, что тело его ослабло, потому что ослаб дух. С тоской вспоминал он начало года, когда был бесконечно убежден в своей правоте и чувствовал всей душой, что Бог видит его поступки и ценит их. Он все еще понимал умом, что прав, но чувство согласия с Богом как будто пропало.

Почему? — спрашивал он себя. И ответ был очевиден. Помазанник Господа на Земле — это король. И король предал его. Но что гораздо хуже предательства Генри Болингброка, так это предательство истины. И король предал истину прежде всего прочего. Как мог он, узнав о нападении на собственного дядю, наказать не только злоумышленника, но и ни в чем не виновного Генри? Что двигало им?

Генри Болингброк прекрасно знал, что. Страх. Страх показаться слабым правителем. Страх занимать стороны. Страх принять участие в чужом конфликте и неправильно выбрать союзников. Мелкий мирской страх перед мнением окружающих, который удерживает нас от того, чтобы войти в Царство Небесное, тяжелее тысяч сундуков с золотом.

Даже Его Величество, служению которому Генри Болингброк посвятил жизнь, оказался обычным человеком. Даже хуже обычного: он оказался человеком подлым, преследующим спокойствие сердца, а не идеалы. Он делал то, что удобно, а не то, что правильно. Рожденный повелевать, а не просить, своими действиями он все еще просил людей любить его, а не повелевал им поступать праведно, как и положено монарху.

Генри Болингброк твердо знал, в чем совершил ошибку. Он искал справедливости в короле. Но справедливость не заключена ни в одном человеке, даже в Божьем помазаннике. Справедливость — это Бог, и искать Бога нужно вечно. И в одиночестве.

Вот к каким выводам приходил Генри Болингброк. Но болезни его, к сожалению, никуда не исчезали.

***

16 сентября 1398 года Генри Болингброк приехал в Ковентри в своем самом роскошном обмундировании и в сопровождении семи самых дорогих коней. Это была дата поединка истины с ложью, и он хотел выглядеть соответствующе.

Трусливый король Ричард Второй был не в силах принять правильное решение даже в свете абсолютной, непререкаемой истины, поэтому доверил финальный вердикт самому Богу. Он постановил Генри Болингброку и Томасу де Моубрею решить свои разногласия в судебном поединке.

Оба лорда были превосходными воинами и наездниками. Зрелище обещало быть захватывающим. Однако несмотря на весь ажиотаж присутствующих, Генри Болингброку было досадно, что они не способны оценить настоящую красоту предстоящего боя. Ведь оружие противников будет управляться не их твердой рукой, а дланью самого Господа. Это будет не схватка, а монолог Создателя о природе вещей.

В ночь перед боем Генри Болингброка впервые за долгое время отпустила дрожь. Он четко и ясно ощутил себя инструментом в Божьих руках, марионеткой в величайшем представлении с моралью в конце. Он знал, что не умрет. Ему выпала честь поучаствовать в спектакле, режиссером которого выступит Царь всех Царей. О да, у Генри Болингброка сегодня будет самый лучший покровитель, но не тот, о котором думает презренный де Моубрей!

Генри Болингброк фантазировал о сценах своей победы и знал, что даже они не будут достаточно велики по сравнению с Божьим замыслом. О сегодняшнем дне будут слагать легенды, из которых даже самые неразумные дети будут извлекать уроки. И жестокосердным отцам не придется подбирать правильных слов для разговоров со своими сыновьями, ведь за них это сделают самые красноречивые из бардов.

Сложность высшего замысла наконец-то раскрылась перед Генри Болингброком, как книга. Череда предательств и разочарований, которые он пережил за этот год, были лишь удачной рифмой к слову “триумф”, которое сегодня будет размашисто вписано в последнюю строфу. Все имело смысл. Страдания были не напрасны, а одиночество было поддельным. Ведь с Генри Болингброком все это время был Бог.

Дуновение ветра, шелест листьев, лязг оружия, затаенные дыхания, команда к бою. Все это будет упомянуто поэтами лишь вскользь. В центре повествования всегда был Генри Болингброк, мчащийся сейчас навстречу не Томасу де Моубрею, но всей человеческой подлости, низости, всем демонам, подстрекающим нас к предательству, и каждому греху, которому суждено сгореть ярким пламенем на Страшном Суде.

Пылающий взор Генри был был направлен на врага, на фундаментального, вечного врага, который сегодня был облечен в форму малодушного лорда. Ничего больше не существовало в поле зрения Генри Болингброка. Ничего, кроме королевского скипетра, выброшенного на арену.

И когда скипетр, разрезая своей тяжестью нависшее между добром и злом напряжение, с глухим стуком упал на влажную утреннюю траву, Генри наконец очнулся от иллюзии.

Это жизнь. Это не книга. Ричард Второй, в бесконечных трусости и глупости своих, отнял у него финальный поединок и триумф. Он выбросил скипетр на арену, чтобы остановить возможное кровопролитие.

Генри Болингброк спешился. Его и Томаса де Моубрея отвели в роскошный шатер, где Его Величество изволили их принять. Он ел зеленый виноград и был в прекрасном расположении духа.

— Друзья, д-друзья! Скажу вам “mon plaisir” за спасение ваших жизней. Не стоит благодарностей, на то мы и монарх, чтобы заботиться о здравии вассалов. Кровопролития мы не допустим в сей ясный день и час, не стоит, п-право, и благодарить за это нас. Однако гневом мою милость обратить не смейте, немедленно ответьте: готовы ль вы зарыть топор войны?

— Я не искал войны, Ваше Величество, искал я только правды, — впервые Генри Болингброк разговаривал со своим королем в таком тоне, но других интонаций в его груди не оставалось. — Коль моя правда вам пришлась не ко двору, то хоронить меня ее не заставляйте. Я лучше истину с собой в могилу унесу, чем по-разбойничьи при жизни закопаю.

— Ай-яй, — лицо монарха впервые сменило беспечное выражение на искреннее неудовольствие. — Ужель и нас лжецом ты называешь? Все врут вокруг тебя, мой милый Херефорд, подумай, как так вышло? Не может же быть так, что все кругом лжецы. Правда ли это, если правду знаешь только ты?

— Я не осмелюсь вас назвать лжецом, мой лорд, ведь сам лжецом я не являюсь и попусту других не обвиняю. Ведь кто есть лжец? Тот, кто сказать правду не способен. Но как назвать того, кто правду не способен слышать? Кто даже глядя истине в глаза оттягивает с ней момент свидания? Кто идеалам предпочтет покой, а совести и чести — крепкий сон? Такие люди — не лжецы, мой государь. Такие люди — это просто люди.

— Мы — п-просто люди, Генри Болингброк? — очень тихо переспросил Ричард Второй.

— И даже здесь вы ждете лжи, мой государь.

И сказав это, Генри Болингброк улыбнулся. А вместе с ним улыбнулся и Томас де Моубрей.

***

В 1399 году Генри Болингброк жил в Париже. Ричард Второй изгнал его и Томаса де Моубрея из Англии, так и не найдя в себе сил решить их конфликт. Генри вынужден был оставить старика-отца, а вместе с ним все свое имущество и права на наследство. Сказать по правде, Генри было плевать на деньги и земли. Душу его съедало чувство, что своего отца он больше никогда не увидит.

Томас де Моубрей также был лишен всех своих богатств. Старым врагам запрещено было поддерживать контакт, однако до Генри Болингброка дошли слухи, что Томас отправился в паломничество в Иерусалим. Эта новость была большой неожиданностью. Сначала в сердце Генри поселилась досада, будто его противник каким-то образом осквернит священное место, а следом — воспоминания и откровения, которые с ним связаны. Однако с каждым новым днем досада по капле уходила, а место ее занимало чувство, похожее на уважение.

У Генри и Мэри родился сын. Дом в Париже, который им помогли найти приятели старика-отца, не шел ни в какое сравнение с замком Херефорд и совсем не подходил для растущего семейства. Денег тоже было мало. Генри, будучи частью королевского рода, не привык считать расходы, однако жизнь подкинула ему новые препятствия, а это значило, что нужно научиться преодолевать и их. Он становился экономным, а иногда даже жадным. Но ему нравились эти новые качества. Он чувствовал, что превращается в кого-то другого, и этот кто-то ему нравится.

Английские знакомые в письмах были холодны, однако при личной встрече стремились помочь, а также не стеснялись в выражениях относительно Ричарда Второго и его манеры управлять государством. Поступок Генри Болингброка, хоть в свете и считался неоднозначным, в глубине души скорее восхищал людей. И самое главное, с ним наедине они не боялись говорить правду.

Болезни, однако, так и не отпустили Генри Болингброка. Ведя журнал расходов и доходов, он нервничал и из-за предательской дрожи ставил вместо нужной суммы большие некрасивые кляксы. Кашель донимал его перед сном, но еще больше он донимал его близких. Если раньше страдала только Мэри, то теперь из-за кашляющего отца не могли заснуть и дети. Новый дом был совсем маленький, и все происходящее в соседних комнатах было хорошо слышно. Раньше Генри Болингброк и подумать о таких проблемах не мог.

Но самое главное, что его беспокоило — это кожа. С детства красивый и здоровый, Генри был уверен, что Господь делает людей, которые красивы духом, красивыми и внешне. Его вновь обретенные нарывы заставляли поставить под сомнение эту теорию. И если раньше они выскакивали только в тех местах, которые можно было прикрыть одеждой, то теперь омерзительные струпья покрыли и подбородок. Генри Болингброк отпустил красивую бороду, но она вечно чесалась, из-за чего он сильно переживал.

Не считая редких гостей, друзей в Париже у Генри не было. Жена не понимала его так же, как и раньше, но теперь, в бедности, говорила об этом все чаще и смелее. Денег было очень мало, дом был маленький и холодный, и греясь у камина, Генри Болингброк подолгу смотрел на трескучий огонь и думал, думал о елее в своей лампаде.

— Ну что, гордишься собой? — в очередной раз спрашивала его жена.

Генри Болингброк всегда отвечал на это одинаково:

— Да.

| Другие рассказы |

— Я очень сильно скучал, — наконец сказал он. Он боялся разрушить тишину, боялся испортить волшебство их встречи. Он, чей голос очаровывал послушные толпы, чей выбор слов прославил его имя, стеснялся проронить лишний звук. Когда-то он был другим с ней, он был с ней смелым и уверенным, гораздо смелее и увереннее, чем с кем-либо. Именно за свою уверенность, за ту легкость, с которой ему удавалось быть очаровательным в ее обществе, он ее сначала и полюбил. Не за то, кем была она, но за то, кем он становился с ней. А становился он человеком, которым всегда мечтал быть: смелым, сильным, всегда знающим, что сказать.

Многие годы он питался подаренной ей уверенностью, пользовался ей так, будто она принадлежала ему. Вспоенный ее любовью, цветок его гения расцвел и опылил бесконечные поля поклонников. И сейчас, когда в каждом городе ему воздавали почести и пели оды, он чувствовал, что этого недостаточно и никогда не будет достаточно. Ему нужна была она, только она и ее любовь, самый сладкий нектар, которым он в свое время напился так, что опрометчиво подумал, будто иного напитка его чрево не изведает, а если и изведает, то уста сочтут его может и послаще.

И теперь, стоя перед ней, он не мог избавиться от мысли, что насквозь пропах отчаянием. Отчаянием найти нечто если не равное тому, что было у них, то хотя бы похожее. Испить нектара если не столь же сладкого и живительного, то хотя бы не полного нечистот. Он так долго прихорашивался перед встречей, так хотел быть неотразимым, но на уголках его губ будто остались следы гнусных предательских попыток испить того, чего может испить только самый страдающий от жажды человек.

И в нем не было ни смелости, ни силы, ни знания, что сказать. В нем был только страх все снова испортить, и невольно он задавал себе вопрос, а сможет ли полюбить она его снова, такого напуганного и жалкого? И если нет, то может дело не в нем, попавшем в зависимость от ее любви? Может дело в ней, неспособной снова дать ему былую уверенность, не способную найти в своем сердце живительную каплю любви? И снова, и снова возвращался он к этим мыслям и понимал, что винить ее не в чем. Винить можно только себя, упустившего величайшее счастье, подаренное ему богами.

Но на чувстве вины далеко не уедешь, и он снова возвращался к прежним старым мыслям, к мерзким и разрушительным мыслям о собственной ничтожности, о неуверенности, о том, как сильно он не заслуживает любви, о том, как он потерял все, и не только все, что у него было, но и то все, чего не было ни у кого на свете, а ему так повезло, а он все равно это потерял, и только ее великодушие могло спасти его из кровавого водоворота этих мыслей, но он не смел даже уповать на ее великодушие, и лишь смиренно страдал перед ее светлым образом, как годами страдал без него, не в силах порвать порочный круг и не имея дерзости надеяться, что она порвет его сама своим бескрайним милосердием.

— Я тоже скучала, красавчик, — подмигнула ему она.

Если бы он был читателем своей истории, то не сдержал бы слез от этих слов, но он впервые за долгое время был ее героем, поэтому лишь засмеялся. И если бы он был сторонним слушателем своего смеха, то наверное бы поразился тому, как давно не слышал этого славного переливчатого звука. Но так как он был тем, кто смеется, то он не представлял ничего более естественного, чем продолжить смеяться от счастья.

— Вина? — спросил он.

— Я больше не пью, милый, — сказала она с терпеливой досадой. — Но ты себе налей.

Он, конечно же, пил вино и до этой встречи, и без нее. Но пил он его грустно, одиноко и с полным осознанием того, что это лишь еще один шаг по бесконечному лабиринту лестниц, неизменно ведущему глубже и глубже вниз. Глядя на каскад ступенек перед собой, не способный увидеть дно, но прекрасно способный его вообразить, он легко делал очередной шаг. Вино было его верным спутником в пути вниз, оно потеряло свою сладость, а мысль о том, что кого-то оно веселит, казалась нелепой.

Но сейчас, когда она была рядом, все было совсем иначе. Сосуд с вином изгибался приветливо, лилось оно со звонким журчанием, а на вкус, который он впервые за долгое время сумел по-настоящему ощутить и прочувствовать, оно было слаще, чем самый светлый момент, чем самое лучшее воспоминание его последних одиноких лет. Это было прекрасное вино, и оно было испито в прекрасной компании.

Она смотрела на то, как он пьет, с усталой нежностью. Как мать, кормящая ребенка и терпящая его неосторожные укусы, она радовалась всему, что он делает, до тех пор, пока он был счастлив. И он был счастлив.

— Ну шо ты? — спросила она его, когда он наконец оторвался от кубка.

— Чего? — он непонимающе улыбнулся.

— Как ты там? — она наклонила голову набок, будто присматриваясь к его реакции, — Все хорошо у тебя?

— Д-да вроде неплохо, — развел он руками, и первый его глоток был достаточно щедрым, чтобы разводить ими можно было без опаски разлить вино из бокала. — У меня, кажется, п-появились фанаты. В каждом городе встречают п-поклонники, так непривычно. Я как будто лидер культа какой-то.

— Когда-то мы боролись за сердце каждого слушателя, — сказала она с такой улыбкой, что невозможно было даже представить, как этой женщине может быть нужно за кого-то бороться.

— Ну… — он застенчиво посмотрел в пол, неуверенный в уместности красивой фразы, которую приготовил для ответа, — Мы п-победили.

Он неловко поднял бокал. Она искренне и чисто засмеялась. Только в этот момент он почувствовал, что по-настоящему победил.

Повисла тишина, но он был к ней готов. Он не допустит прежних ошибок, он не позволит себе опьянеть от любви и забыть, как важно возвращать полученную заботу. Не прекращая ощущать сладкое чувство триумфа, уверенный и смелый, он обрушил на судьбу свое новое оружие, выкованное в бессонных ночах самокопания и горького вопроса, что же пошло не так. Как воин, которым он никогда не являлся, на поле боя, на котором он никогда не был, без промаха, которого он никогда не знал, потому что никогда не решался бить, нанес он сокрушительный и лихой удар одной единственной фразой:

— А как твои дела?

Такая простая фраза, а сколько смысла в ее отсутствии. Чем умнее становишься, чем выше взлетаешь, чем глубже пускаешь корни в чернозем мироздания, тем менее очевидным становится ее необходимость. Это был непростой урок, но он извлек его. Бесконечные дни наедине с собственной болью — это жестокие учителя. Они не дают тебе уверенности в правоте, но они с лихвой дают тебе страха перед неправотой. И он больше никогда не позволит себе быть неправым в своем безразличии. Он всего лишь поинтересовался ее делами, но он имел в виду каждое слово.

В ее лице не было ни удивления, ни благодарности. Как будто ее делами интересовались каждый день.

— Ты не хочешь этого знать, — сказала она.

— П-поверь мне, любимая, — сказал он, и сам не заметил, как легко и опрометчиво сорвалось с его губ такое родное, но такое неосторожное слово “любимая”, — Я хочу.

— Я верю в искренность твоих намерений, мой нежный, — сказала она, по-матерински склонив голову набок. — Я не уверена в твоей готовности узнать правду.

Он посмеялся. Потом с улыбкой заглянул ей в глаза. Потом поймал себя на мысли, что его улыбка выглядит какой-то непонимающей. А потом поймал себя на еще более сложной мысли, что действительно ничего не понимает. И только потом, уже все поняв, он осознал, что именно понял. И до того, как он успел осмыслить то, что понял, его предательские голосовые связки, его вероломное горло, его подлые губы, творцы его счастья и авторы его бед, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что ему дорого, высказали то, что можно было бы и не говорить, а если быть совсем честным, что говорить ни в коем случае не следовало.

— У тебя кто-то был?

На его чело легла холодная серая тень. Его сердце на секунду замерло в тщетном компромиссе, а потом забилось с недоброй тревогой. В его горле пересохло, он захотел взять вина, но понял, что уже допил его, а наливать новое не было времени. Обилие мыслей затуманило его разум, обилие чувств уронило в пятки его колотящееся сердце, а стены дома сдавили его бледные тонкие плечи. Он не знал, как реагировать, он не знал, как реагирует его лицо, а на контроль лица не было сил, потому что их целиком забрали подозрения, домыслы и обуревающие сознание фантазии. Его воображение, которым он некогда гордился, коварно обратилось против него самого. Он был безоружен против самого страшного врага: себя.

— Серьезно? — подняла она свою прекрасную густую бровь.

Очень серьезно. Он не питал иллюзий, он не был дураком. У него самого совершенно точно кто-то был, но это как раз было несерьезно, это было пустяком, это было постыдной оплошностью на пути к этому моменту, в котором они оба сейчас находились. И вот он, этот момент, был как раз серьезен донельзя. Неужели она этого не понимала? Неужели она не понимала, что ее ошибки нанесут его нежному сердцу гораздо больший урон, чем его ошибки — её сердцу?

Да, это могло показаться со стороны несправедливым, но мир и не должен быть справедливым. Мир не был справедливым, когда никто не слушал его песни, потому что его высокому голоску не хватало силы проникнуть в чужие сердца с бескомпромиссным напором гения. Мир не был справедливым, когда её любовь вдохновила его на самые нужные слова, самые трогательные ноты и самое рвущее душу пение. И мир совершенно точно не был справедлив, когда он мучился по ночам, думая о том, как им не хватит денег на завтрашний день. Как он вынужден был принимать решение двигаться в следующий город ради призрачного риска заработать чуть больше, чем оставаться в этом городе и доить покорную публику на то немногое, что у них осталось. Мир не был справедлив, когда к нему пришел успех, а ей просто повезло оказаться рядом, чтобы наслаждаться его плодами. Мир никогда не был справедлив, но им обоим хватало любви, чтобы беречь друг друга от боли, которую несет в себе эта несправедливость.

И что же теперь? Мир все так же несправедлив, но она считает возможным бить его в самое сердце, поддаваясь сиюминутным позывам низкой похоти? Она, в ее бесконечной мудрости и способности сделать его навечно счастливым, не нашла в себе ментальной силы подумать о его чувствах хотя бы мгновение, прежде чем прыгать в койку к незнакомцу?

И ни в коем случае не восхваляя себя выше положенного, полностью осознавая свою посредственность, стоит все-таки отметить, что их чувства, — не сам он, но чувства между ним и ею, — они же гораздо больше, чем мог бы дать любой, даже самый лучший любовник. С самыми мощными плечами и самым низким голосом.

Неужели она правда, искренне этого не понимает?

— Д-да, серьезно.

Он вспомнил, как еще совсем недавно мучил себя гаданием, способна ли она полюбить его снова. Осталась ли в ее милосердном сердце хоть капля любви, и если осталась, достоин ли он ее? Как вновь взрастить в себе семя уверенности без ее освежающей влаги, если когда-то именно выросшее из него дерево сумело склониться своими ветвями к бурному ручью ее чувств? Возможна ли между ними любовь такая же, как прежде, если не сильнее, и если возможна, то как?

Он вспомнил все это и бросил оземь. Разочарование в ее глазах было бесконечным, как океан, и таким же холодным. Ничего уже не было возможно. А если последнюю надежду у него отняли, то не было больше смысла разыгрывать спектакль. Не было смысла ни в вежливости, ни в смирении, ни в том, чтобы сдерживать себя от неудобных, но очень важных вопросов.

Надежда резко стала унизительна. Забота о чувствах стала оскорбительна в своей тщетности. Чувства уже были задеты, на сердце была рана, и чем раньше из нее бурным потоком хлынет кровь, тем раньше она зарубцуется.

— Ты правда хочешь об этом говорить? — спросила она, и в ее голосе, в выражении ее лица, в глубине ее таких мудрых, но таких глупых в мелочах глаз, он увидел самое нелепое, самое смешное чувство. Надежду все вернуть. Неужели она не понимает, что уже слишком поздно? Неужели она не понимает, что все испортила?

— Ну т-ты бы, н-наверное, п-предпочла снова п-пойти т-танцевать с п-подругами, — он заикался от волнения, а накопившаяся боль сломала его голос и заставила взять слишком высокие ноты, — Н-ничему т-тебя жизнь не учит.

В ее глазах не осталось ни одного чувства, которое можно было бы полюбить. Ее некогда прекрасные губы глупо приоткрылись от возмущения. Он дерзко усмехнулся, готовый к драке. Она терпеливо выдохнула, не собираясь отступать. Понеслась.

И они ссорились. Они ссорились весь оставшийся вечер, всю ночь и все утро. Они вспоминали все самое худшее, и одно дурное воспоминание тянуло за собой другое. Они тонули в этой бурной реке крови из никогда по-настоящему не заживших ран. И каждый новый аргумент заставлял каждого из них почувствовать себя все более и более одиноким, и попытки все объяснить заставляли их чувствовать себя все более непонятыми, и проблемы, валящиеся одна за другой, заставляли их чувствовать, будто не было у них никогда ничего кроме проблем, будто с самого начала они друг друга не любили и не понимали, будто не было в их жизни вместе ни одного счастливого момента, когда бы они действительно были вместе, и "вместе" это не означало боль, страдание и усталость. Они ссорились, и, пытаясь найти доводы для очередного спора, смотрели все дальше и дальше назад, все глубже и глубже в прошлое, будто надеясь найти там тот самый, финальный довод, который наконец сделает их правыми, но который в итоге лишь распутывал очередной клубок претензий, в котором они неизменно путались. И чем глубже в прошлое он смотрел, тем сложнее ему было остановиться. И чем больше он оглядывался назад, тем более размытым виделся ему призрак дорогой его сердцу возлюбленной, с которой кроме прошлого у них ничего не было, но больше всего у них не было настоящего. Призрак его любви растворился во тьме пустой комнаты, и Орфей заснул, уставший и заплаканный. А Эвридика никогда и не просыпалась.

| Другие рассказы |

Все было прекрасно в Кисфинах. Море блестело глубоким синим сапфиром, трава играла на солнце изумрудом, а в центре всего этого буйства ярким огнем горел янтарь закованного в бронзу светловолосого героя. Походка его была летящей и энергичной, но осторожные движения широких плеч, которыми он не хотел задеть путающихся под ногами местных, выдавали в нем человека мягкого характера. И если бы кто-то из местных не боялся обжечься солнечным светом и поднял глаза чуть повыше, то безошибочно определил бы: герой был совсем ребенком.

Ему только-только исполнилось семнадцать, и легкий светлый пушок был почти незаметен над его наивной улыбкой. Несмотря на то, что путешествие к Кисфинам было долгим и мучительным, он все еще осматривал окрестности с детским энтузиазмом. И лишь чуть прикрытые от усталости веки и тянущиеся вниз уголки полных губ выдавали в нем человека, чье стремительное взросление уже начало приглушать яркость эмоций и не собиралось останавливаться.

Героя звали Персей. Он прибыл в Кисфины, чтобы убить Медузу Горгону. Ему это обязательно удастся.

Вприпрыжку спустился он по ухабистой дороге, которая вела к тому, что местные называли “порт”. В Афинах, из которых проделал свой долгий путь Персей, это бы назвали… Да никак бы это не назвали в Афинах. Граждане Афин имели дела поважнее, чем придумывать названия для детских поделок из досок. Граждане Афин голосовали, дебатировали, изгоняли и очень, очень-очень, очень-очень-очень много спорили. Им было категорически не до портов.

В порту околачивалась группа молодых людей, которые, скорее всего, были старше Персея, но казались ему глуповатыми подростками. Чуть поодаль от них бурчал себе что-то под нос старый рыбак, возившийся с сетями. И совсем вдалеке сидела в пришвартованной лодке девчушка лет десяти. К ней-то Персей и направил свои энергичные шаги.

— Привет, девочка! — во весь рот улыбнулся он.

— Какая я тебе девочка! — надулась та.

— А сколько тебе? — удивился Персей. — Десять?

— Мне двенадцать!

— Ух ты, да ты и правда старая. Я хотел поинтересоваться у тебя, твоя ли это лодка?

— А зачем тебе? — недоверчиво сощурилась та, и Персей начал осознавать, что с группой подростков справиться было бы проще.

— Я хочу отправиться на остров Сарпедон, малышка, — сказал он и с трудом сдерживал улыбку в предвкушении ее следующего вопроса.

— Ты что, дядя, тебе нельзя на Сарпедон!

— Это еще почему?

— Там же живет Медуза!

— А что если я скажу тебе, что я сын богов? — подмигнул Персей.

— Хм… — девочка прикидывала, насколько это возможно, — А каких богов?

— А какой твой любимый бог?

— Гестия.

— Что?.. Никто никогда не называет Гестию.

— Я называю.

— Хорошо. А из богов-мужчин?

Девочка крепко задумалась.

— Аид.

— Боги, его тем более никто не называет. Почему Аид?

— Потому что он верен своей жене.

— Разве ж это достижение. Я вот тоже никогда не изменял женщинам, что ж теперь, — Персей закашлялся, забыв упомянуть, что женщины у него никогда не было.

— Мама говорит, что все мужчины обманывают.

— Не все мужчины, — возмутился Персей. — Я не такой.

Девочка осмотрела Персея с головы до ног и поняла, что пока, в силу возраста, не обладает достаточными компетенциями, чтобы оценить его порядочность. А возможно, он сам был недостаточно взрослый, чтобы судить о его порядочности.

— А еще у Аида есть шлем-невидимка! — сменила тему она.

— Увы, малышка, нет у него никакого шлема-невидимки, — разочарованно протянул Персей. — Это миф.

— Ну как бы да.

Озорные волны ритмично били о борт лодки, а потом растворялись в желтом песке. Где-то вдалеке галдели чайки. Разговор начинал докучать Персею.

— Короче. За драхму одолжишь мне лодку на ночь?

— Ищи дурочку. Минимум пять.

— За пять я вон у тех оболтусов возьму, — Персей кивнул в сторону группы подростков и его кудрявые локоны роскошно рассыпались по наплечнику.

— Три драхмы, мое последнее слово, — уперла руки в боки девочка. — Но тогда скажи, зачем тебе на Сарпедон.

— Известно зачем. Чтобы убить Медузу Горгону!

Персей тоже упер руки в боки, но с совершенно другой целью. Он даже чуть-чуть наклонил в голову и задумчиво посмотрел вдаль. Послушный его самоуверенности ветер заботливо раскидал кудри героя. Он выглядел превосходно.

— Но зачем? — спросила девочка с искренним непониманием.

— Как зачем?.. — опешил Персей, — Она же чудовище, она убивает невинных людей по всей Элладе. Ты что, хочешь, чтобы Медуза однажды пришла за тобой и твоей мамой? Хочешь, чтобы она обратила тебя в камень? Вот уж нет, я этого не позволю.

— Но Медуза никогда не придет за мной и моей мамой, — сказала девочка так, будто это было всем известным фактом.

— Это еще почему?

— Медуза не приходит за женщинами и детьми. Она только мужчин превращает в камень, и то если они сами к ней приходят.

— Ты… Ты уверена?.. — девочка уверенно кивнула, а потом, для пущей уверенности, кивнула еще несколько раз, — Просто я слышал…

— Только мужчин, я тебе базарю. — с этими словами девочка сделала жест, который явно подглядела у взрослых и не очень воспитанных торговцев рыбой.

— Тогда почему ее считают чудовищем и хотят убить?... — Персей был в замешательстве.

— Боятся, наверное, что снова будет защищать женщин.

— Защищать женщин? — Персей совсем потерял нить разговора, — От кого их защищать?

— От мужчин конечно! Мужчины очень сильно обидели Медузу, а Афина ее еще и наказала за это. Теперь она защищает других от этой участи.

Персей был очень сильно растерян. Совсем не для того, чтобы узнать эту историю, он проделал путь из самых Афин. И совсем не голову защитницы женщин он хотел везти домой в мешке. Даже наоборот, он бы сам очень хотел быть защитником женщин.

— А как… А как мужчины обидели Медузу? — очень осторожно поинтересовался он.

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Но мама говорит, что очень сильно обидел.

Персею было неприятно осознавать, что первым ему на ум приходил только один вид обиды.

— Послушай, малышка, — с этими словами он сел на песок, чтобы посмотреть девочке в глаза и показать, насколько он серьезен в общении с ней. — Давай я расскажу тебе, как эту историю рассказывают у нас в Афинах, хорошо? Потому что мне кажется, тут какое-то недопонимание, — девочка кивнула. — Медуза была в храме Афины и сказала, что она красивее богини. Та, в своем бесконечном знании и мудрости, услышала ее дерзкие слова с Олимпа, спустилась и покарала ее, превратив в чудовище. Что, на мой взгляд, абсолютно адекватная мера наказания. Обрати внимание, Медуза это не абы где сказала, а в храме Афины. У себя дома, за закрытыми дверьми, она пусть чем угодно занимается, но согласись, что в храме Афины…

— Нет-нет, ты чего такое говоришь! — перебила его девочка, — Она пришла в храм Афины, чтобы попросить о помощи! Она спасалась от мужчин!

— Нет. — твердо сказал Персей, — Афина мудрейшая из богинь. Она бы никогда не наказала девушку за то, что ее… Обижают. Это абсолютно невозможно и ты врешь мне, девочка.

— За что купила, за то продала, — пожала плечами та, но в том старании, с котором она начала рассматривать свою лодку, чувствовалась затаенная обида.

— Хорошо, — сказал Персей после недолгих раздумий. — Я отношусь к подобным обвинениям очень серьезно. Я пойду и проконсультируюсь с Афиной.

— А Афина тебе ответит?

— Мне — ответит, — с самоуверенной улыбкой ответил Персей и решительно встал, чтобы уйти.

— Смотри, как бы она и тебя в чудовище не превратила, — крикнула девочка ему вслед.

Разумеется, храма Афины в Кисфинах не было. Не было и статуи, не было и алтаря. С тех самых пор, как Персей возложил на себя опасную миссию по убийству Медузы, а вместе с тем и титул героя, он изо всех сил воздерживался от злых мыслей. Но тут он ничего не мог поделать, кроме как подумать едкое и полное желчи “ну и дыра”. Внезапная запутанность ситуации, которая последние месяцы была прямой и понятной, как стрела, раздражала его сердце и вводила в заблуждение его разум.

Найдя самый высокий холм с красивым видом на остров Сарпедон, где никто бы не потревожил его молитв, Персей встал на колени, закрыл глаза и постарался не думать о мирском. Его могучая грудь вздымалась от мерного дыхания, сильные руки были покорно опущены к земле, а тяжелые веки закрывали сухие и уставшие от долгой дороги глаза.

Солнце медленно садилось за горизонт, облака сгущались, и некогда сапфирно синее море становилось бесцветно мраморным. Лишь узкая красная полоска света, идущая от Сарпедона, будто пролагая к нему путь, разбавляла сумеречное уныние. Первый закатный прохладный ветерок, который в теплое время года всегда нагоняет гнетущую тоску, коснулся шеи Персея, всколыхнул его остывшие чувства и заставил поднять глаза на представшую перед ним во всем ее божественном великолепии Афину.

— Просто скажи мне… — Персей старался смотреть на ее сову, чтобы не ослепнуть от божественного сияния, но его взгляд от этого был не менее решительным, — Это правда? Медуза пришла в твой храм, моля о помощи, и ты наказала ее?

— Персей, сын Зевса, — сказала Афина, и по телу Персея, скрытом броней, стремительным ветром пробежала дрожь. — Слушай меня и запомни. Я никогда не накажу свою жрицу за причиненное ей зло.

Персей почувствовал, как желание узнать правду угасало в нем. Голос Афины был так уверен, так суров и при этом так ласков, что сомневаться в ее словах казалось ему богохульством. Он уже хотел было извиниться перед ней, как вдруг перед ним встал образ отрубленной головы чудовища. Отрубленной головы, у которой уже никогда будет не узнать истины.

— Но зло… — он краем глаза заметил строгий взгляд Афины, — Но зло было? Медузу изнасиловали в твоем храме?

Сова ухнула. Ладонь Афины, такая изящная, но при этом размером с голову Персея, сжала копье сильнее. Внутри у него все сжалось, но подумав о чести своего отца и о том, как над ним будут смеяться на Олимпе, он остался неподвижным.

— Зло было, — со вздохом молвила Афина.

Персей поверить не мог своему счастью от того, что ему удалось переспорить богиню. И радость его тут же сменилась горем от того, что глупый слух оказался жестокой правдой.

— Почему ты наказала ее за это? Ты же мудрейшая из богов, ты же великодушнейшая из олимпийцев. Почему, о Афина? За что ты наказала Медузу?

— Я не наказывала Медузу! — древко копья ударилось о влажную землю, оставив глубокий след. Персей представил, что случилось бы с ним, окажись он случайным объектом этого мимолетного, но разрушительного гнева. — Я хотела защитить ее.

Персей хотел воскликнуть возмущенное “защитить?!”, но он был умным и богобоязненным юношей, который знал, как стоит и как не стоит разговаривать с мудрейшими и великодушнейшими богинями.

— Она никогда больше не станет жертвой насилия, — продолжила Афина. — Одним взглядом она может обращать в камень. Она хозяйка своей судьбы и своей чести.

— Но почему… — сова наклонила голову, словно ожидая следующей реплики Персея. Тот взвешивал каждое слово, — Но почему все хотят убить ее? Почему ее называют чудовищем?

— Потому что будь уверен, Персей, и запомни мои слова: то, что не изуродует самая страшная боль, обязательно изуродует чувство власти. Даже боги не способны сдерживать свои силы перед лицом страстей, что говорить о смертных, чей разум искалечен травмами былого. Медуза использовала свою силу против людей, потому что жаждала мести. Ее месть была праведной, ее деяния — нет. И люди никогда ее не простят.

Чайки уже давно не кричали, шум в Кисфинах утихал. Жители медленно расходились по своим домам и готовились ко сну. Утихал и горящий гнев в груди Персея, а на смену ему приходило чувства гораздо более неприятные, чувства душные и тяжелые. Тоска, растерянность и беспомощность. Его сияющий бронзовый нагрудник казался ему не по размеру, а меч, лежащий на мокрой траве, выглядел дурацкой игрушкой. Никакого чудовища не боялся Персей, а кроме как не бояться он ничего и не умел.

И когда собственные потерянность, неопытность и глупость стали ему совсем невмоготу, он осознал, в чьих ногах имеет счастье находиться. И подняв понуренную под бременем тяжких дум голову, он спросил у мудрейшей из богинь:

— Что же мне делать?

Краем глаза он увидел, как та улыбнулась. И улыбка ее была совсем не сияющей и не счастливой. Грустной была ее улыбка, словно одинокое прикосновение бриза в жаркий день. Бриз тот не охлаждал и не ободрял, и туника от него менее потной не становилась. Но напоминал этот бриз, что бывают дни и не такие жаркие, когда живется чуточку проще и веселее. Да и в конце концов, разве не приятно горячим деньком почувствовать бриз, пускай даже легче от него не станет?

— Возьми этот щит, Персей, сын Зевса. Дай Медузе посмотреть на свое отражение.

Персей опустил глаза и увидел перед собой сияющий бронзовый щит, отполированный до зеркального блеска. Это был самый прекрасный щит, которой ему доводилось видеть. Не то, чтобы ему доводилось видеть много красивых щитов.

— А это поможет? — спросил он.

Но в щите не отражалось никого, кроме него самого.

Горы Сарпедона были такими грубыми и недружелюбными, что Персей невольно задался вопросом, почему Медуза выбрала жить именно среди них. Но ответ нашелся сам собой: тот путь, который он проделал, окрыленный собственным героизмом, она прошла, гонимая отовсюду. Из самых Афин она бежала, движимая ненавистью и страхом, чтобы найти самые грубые и самые недружелюбные горы, среди которых она могла бы насладиться вынужденным, но таким желанным одиночеством.

Он опустил глаза вниз, чтобы найти выступ, на который поставить ногу, и ему открылась ужасающая картина: одиночества Медуза не нашла. Повсюду, от ее пещеры до побережья, стояли окаменевшие мужские фигуры. Большинство держали в руках мечи и луки, многие лишь тянулись за оружием, а некоторые готовились к удару. Но оправившись от испуга, Персей с удовольствием отметил, что никому из них не пришла в голову идея спуститься с гор. Все они воспользовались хорошо просматриваемым проходом с побережья. Неудивительно, что Медуза их заметила.

Но удивительно, что Персей не мог заметить Медузы. Если она пряталась в пещере, то это создавало проблемы. Как пробраться к ней, избежав ее взгляда?

И лишь бесшумно приземлившись на золотой песок, Персей придумал гениальную идею, которая заслуживала того, чтобы остаться в веках, вдохновляя всех будущих героев: он будет пятиться и смотреться в зеркало. Это было самое гениальное, что он когда-либо придумывал.

“Что главное в геройстве? Хороший вопрос… — готовился он к вопросам философов в Акрополе, — Многие скажут, что твердая рука или острый клинок, но знаете… С годами понимаешь, что лишь ум, да-да, та самая пресловутая смекалочка позволит тебе преуспеть там, где пали другие. Не думаю, что мне удалось бы сразить всех тех чудовищ, если бы я… Не думал”.

Философы хохотали и аплодировали. Персею и самому было смешно от своей шутки. А впрочем, пора было идти в пещеру.

Он посмотрел в отражение щита. В пещере было темно и Медузы не было видно. Он медленно попятился вглубь ее логова. Его дрожащая рука потянулась к мечу, но он вовремя остановил себя. Он не хотел пугать Медузу. Она достаточно времени провела в страхе.

Из глубины пещеры раздался быстрый топот ног. Медуза мелькнула в отражении. В последний момент Персей успел развернуть щит и закрыть глаза, чтобы защититься от ее взгляда. Она вцепилась в щит и какое-то время герой паниковал, ничего не видя и не зная, что ему делать. Ему потребовались долгие мгновения чистого страха, чтобы с силой отбросить ее в стену и, так и не открывая глаз, побежать к выходу.

— Дерьмо! — донеслось ему вслед, — Что нужно сделать, чтобы вы, ублюдки, просто отстали от меня?!

Ответа на этот вопрос Персей не знал. Он даже не знал, где он сейчас находится. Он все еще боялся открывать глаза, и вслепую размахивал щитом вокруг себя, не желая подпускать Медузу близко. Он точно знал только одно: он не откроет глаза ни за что на свете.

— Ну что же ты, вояка? Тоже пришел сразить чудовище?

— Я… Я не считаю тебя чудовищем! — крикнул Персей в отчаянии. Ему приятно было отметить, что даже в моменты паники он не врет и не молит о пощаде, а вроде как даже делает комплименты.

— А-а, то есть ты из тех, кто считает меня красавицей?! Ты еще хуже. Ты хочешь меня изнасиловать, мразь!

— Нет, нет, я…

Персей не успел договорить. Что-то с силой ударило его в бок. Крепко сжатые глаза открылись вместе с тяжелым выдохом. Он увидел мокрые волосы своей противницы и испуганно сжал глаза обратно. Ему не удалось ударить ее щитом: руки Медузы крепко вцепились в подарок Афины и, запутавшись в собственных ногах и ничего не видя, Персей неуклюже упал на спину. Медуза уселась сверху. Она была гораздо сильнее, чем казалась. Он получил удар по лицу и защитил себя щитом. Следующий удар он получил уже щитом.

— Я не собираюсь тебя ни убивать, ни насиловать, честно! Я здесь, чтобы спасти свою маму!

Удары остановились. Руки Медузы медленно-медленно опустились на щит и она отвела его от лица Персея. Он был напуган, но внезапная осторожность ее движений смутила его и не позволила сопротивляться.

— Да ты… Ты совсем дитё.

Персей не знал, что ответить.

— Мне семнадцать, — сказал он. — С половиной.

Он все еще не открывал глаз, но чувствовал, как Медуза глубоко вздохнула.

— Я правда не считаю тебя… Вас… Чудовищем.

Медуза сидела на нем неподвижно. Лишь после ее тяжелых слов, упавших на него, словно молот, Персей понял, что она смотрит на свое отражение в щите.

— А я себя — да.

Она слезла с него. Шаги на песке услышать непросто, но прислушавшись, Персей убедился, что она уходит и решился открыть глаза. Герой встал, отряхнулся и пошел за ней.

— Ты не будешь превращать меня в камень?

— Нет, не буду, — Медуза медленно обернулась на него. Он инстинктивно заглянул ей в глаза и не успев испугаться осознал, что действительно не превращается в камень, — Ты поймешь, если я захочу тебя превратить. Глаза сразу кровью нальются, страшные такие станут.

Она села на окаменевшего воина, который предусмотрительно упал перед смертью. Персей сел на желтый песок. Ее лицо действительно совсем не выглядело чудовищным. С неприязнью Персей отметил про себя, что отчасти даже может понять, почему тем мужчинам захотелось изнасиловать ее. Он гнал от себя похабные мысли прочь, но нельзя было не обратить внимание, что сильное крепкое тело Медузы, ее острые скулы, нос с горбинкой и глубокие карие глаза, от которых можно было окаменеть и без всяких проклятий богов, будоражили его молодую плоть.

Разумеется, годы в изгнании сильно отразились на ней. Грязные нечесаные волосы с застрявшими в них кусками водорослей действительно напоминали змей из легенд. На коже появились наросты, волдыри и расчесанные ссадины. Глаза сильно ввалились, то ли от усталости и недосыпа, то ли как следствие ее способностей. Зубы были желтые, да и в целом от Медузы пахло так себе. Ну и самое главное, она была старовата для Персея. Не слишком старовата, но достаточно старовата.

Почему Персей вообще об этом думал.

— Афина рассказала мне твою историю… — Персей хотел звучать сочувственно, но поймал себя на мысли, что все равно хвастается.

— Чего говорит?

— Ну, она этого напрямую не сказала, но она сожалеет о случившемся.

— Вот как? — удивилась Медуза.

— Это она дала мне зеркальный щит.

— Решила показать мне, какая я уродина? Умно.

Медуза, бросив презрительный взгляд на щит, снова уставилась на море: еще один источник проблем для нее.

— Ты совсем не уродлива, ты очень даже красивая, — чувствуя себя героем, сказал Персей.

— Эй, сопляк, не надо меня оценивать.

— Извини.

Медуза помолчала еще какое-то время, а потом сплюнула чем-то мерзким на землю и спросила:

— Так что там с твоей мамой?

— Ее зовут Даная и она лучшая женщина на свете. Но к ней без конца сватается один местный царек. Мы вроде как ему должны, и вот…

— Фу. Меня прям тошнит от такого, — вдруг завелась Медуза, — Она же ему сказала “нет”?

— Да, сказала. В смысле, сказала “нет”.

— Вот о чем и речь. Они не понимают слова “нет”.

— Этот вроде понял.

— Да ладно? — подозрительно сощурилась Медуза.

— Ага. Он от нее отстал. Теперь сватается к дочке другого царька. И потребовал у всех воинов привезти ему лошадей в качестве подарка невесте. А я ему говорю: “У меня лошадей нет, давай я как-нибудь отработаю”. А он и говорит: “К чему мне эти тупые животные, действительно, отработай-ка”. И отправил меня убить тебя.

— Меня?! — возмутилась Медуза, — Что это вообще за работа такая? Что я ему сделала-то? Чего им одинокая сильная женщина покоя не дает??

— Ну он сказал, что никто не может тебя убить, и что такой подвиг будет цениться выше любых лошадей…

Медуза вскочила со своей каменной скамейки и уже вскинула руки, чтобы начать ругаться, как вдруг задумалась. Она пристально посмотрела на Персея, и хоть в глазах ее не было крови, ему было не по себе от этого взгляда.

— Ты понимаешь, что он послал тебя на смерть?

— Зачем ему это? — удивился Персей.

— Потому что мужчины боятся только мужчин, в рот их драть. Женское “нет” для них ничего не значит, а ты вон какой бык вымахал, тебя он боится. Он хочет избавиться от тебя, чтобы изнасиловать твою мать.

— Да не-е-ет… — протянул Персей, но заметив неуверенность в собственном голосе испугался, что Медуза может быть права, — Он же сватается к другой!

— И что? Как будто мужло это когда-то останавливало. Он и ее отымеет, и мать твою отымеет, и пачку рабынь своих отымеет тоже. Это все, чем мужики занимаются.

Персей посмотрел на золотистый песок под своими сандалиями. Уж на что он был рассыпчатый и непостоянный, а сейчас уходил из-под ног даже больше обычного.

— Нет, Медуза, прости меня, конечно, но такого не может быть. Он принял нас, когда все от нас отвернулись, и дал нам кров. Он, конечно, был жесток и груб со мной, но он не станет насиловать мою мать.

— Он просто так дал вам кров? — скептически сощурилась Медуза.

— Нет, конечно не просто так. Он взял мать своей рабыней, а я помогал мужчи…

— И он никогда не насиловал своих рабынь?

Персей увидел пожелтевшие и сточившиеся зубы Медузы. В ее хищном оскале не было язвительности, была лишь беспомощная злоба, которая вместе с ее смрадным дыханием обдавала его свежее юношеское лицо. Конечно царь насиловал рабынь. Персей всегда это знал. Все всегда это знали. Просто Персей никогда даже не задумывался, что это может коснуться его матери Данаи. Никогда не задумывался, что это может коснуться его.

Его кулаки сжались в бессильной ярости. Путь до Афин, а оттуда до его родного острова, Серифа, займет много недель. И все это время его мать будет беззащитна перед всесильным и похотливым тираном.

И тут ужасное осознание ударило его, словно молния. Его мать могли насиловать прямо сейчас. Он посмотрел на Медузу и понял, что она знает об этом. И она совершенно спокойна, разве что немного грустна. Она жила с осознанием того, что кого-то где-то насилуют, уже долгие годы.

— Я отправляюсь обратно на Сериф, — решительно сказал он.

— И что ты будешь делать, дитя?

— Убью его.

— А это еще одно дело, которым занимаются мужики. Когда они не насилуют, они убивают.

Обвинения были оскорбительны Персею. Он не считал себя ни насильником, ни убийцей, и уж точно не видел ничего плохого в том, чтобы отомстить тому, кто покушается на его мать.

— Если мужчины способны только насиловать и убивать, Медуза, то я из тех, кто убивает. Пусть так. Но я никогда никого не насиловал. Я никогда никого не обманывал. Я не такой, как эти мужчины. И я не стыжусь того, что готов на убийство, чтобы защитить свою самую любимую женщину от несправедливости. Странно, — щеки Персея раскраснелись от ярости, — что ты стыдишься, Медуза.

Ее лицо вспыхнуло гневом и на мгновение Персею показалось, что глаза ее наливаются кровью, но нет. Она лишь сжала губы и отвернулась обратно к морю. Персей подумал еще какое-то время над сказанным, а потом встал и подошел к ней.

— У тебя ничего не получится изменить, мальчишка, — наконец сказала Медуза сквозь зубы, но ее дрожащий голос выдавал в ней чувства, которых Персей раньше не видел. — Мужскую природу не изменить. Я пыталась, и к чему меня это привело? Я чудовище, я уродина, я монстр, чью голову приносят в качестве подарка на свадьбу и к кому отправляют детей на смерть. У меня змеи вместо волос, чешуя вместо кожи и острые клыки. И ко мне приходят мужчины, такие же кровожадные и жестокие, как и раньше, только теперь их гораздо больше. Один за одним, один за одним. А я убиваю их и оставляю новых дочерей сиротами, новых жен и матерей в трауре. Я ведь тоже пыталась просто защитить женщин. Я ведь тоже была движима чувством высшего долга. Но сначала ты спасаешь женщину от изнасилования, потом от избивающего ее мужа, потом от приставаний и косых взглядов, а потом ты уже сама преступница. А жестокие похотливые мужчины все не кончаются и не кончаются.

— И что теперь? — Персей был уверен в своих словах, — Ничего не делать? Стоять в стороне? Надо бороться.

— Как ты собрался бороться, глупыш? — Медуза усмехнулась, но ее смех был больше похож на всхлип, — У того царька армия телохранителей, таких же рослых остолопов, как ты. Будущих насильников и убийц, а может даже и настоящих. Что ты с ними будешь делать? — Персей молчал. Он не знал ответа, и это незнание ранило его сильнее, чем мечи любой армии телохранителей. — Афина даровала мне способность обращать людей в камень и что? Помогла мне эта способность?

— Мне бы помогла, — прошептал Персей и снова уставился на песок под своими ногами.

— Тебе так только кажется, мой мальчик. Ни острый меч, ни волшебство, ни подарки богов, ничто не поможет тебе изменить этот мир. Только время его поменяет, — она нервным движением поправила волосы на лице, — и то если повезет.

— Я должен защитить мою мать, Медуза, — сказал Персей после гнетущего в своей безысходности молчания. — Кто, если не я?

— Я не знаю, — из глаз Медузы наконец полились крупные-крупные слезы, — Я не знаю.

— А я знаю, — Персей положил руку на эфес. — Я мужчина и я ее защищу. Ты должна понять.

— Я понимаю тебя, мальчишка… Ты действительно становишься мужчиной. Но я видела столько мужчин-насильников. Я не верю, что среди них есть не такие. Я не знаю, могу ли я снова доверять мужчинам.

— Конечно можешь, — сказал Персей и, с трудом сдерживая слезы, и отрубил ей голову.

Море блестело глубоким синим сапфиром, песок переливался на солнце яркой яшмой, а в центре всего этого буйства спасительным гранатом наливались глаза сраженного чудовища.

| Другие рассказы |

Всем привет! Сразу к делу.

Я решил стать писателем и написать книгу о любви, боли и триумфе над внутренними проблемами. Для этого я выбрал форму, которая показалась мне очень интересной: я пишу независимые друг от друга рассказы, которые соединяет между собой сквозная история из пяти глав.

Соответственно, чтобы получить максимальный эффект от книги, читать рассказы и главы нужно в том порядке, в каком они указаны в оглавлении. Но если вы не чувствуете в себе сил читать все и сразу, то ничего страшного: рассказы можно читать и по отдельности. Главное, если они вам вдруг понравятся, не лишать себя удовольствия и прочесть их все-таки по порядку.

А порядок вот таков:

1. Каминг-Аут
2. Последняя История #1: Выжившая Девочка
3. Страшный Суд
4. Последняя История #2: Охотники на Дракона
5. Последняя Рок-Звезда
6. Последняя История #3: Долина Смерти
7. Человек, Который Продал Мир
8. Последняя История #4: План А
9. Капитанские Логи Натаниэля Хоука
10. Последняя История #5: Триумф

Если вам удобнее читать рассказы с читалки, то я подготовил для вас все то же самое, но в форматах .epub и .pdf. Там все уже в правильном порядке. Если у вас на читалке сбивается верстка из-за картинок, то скачайте специальную версию без иллюстраций, там все ровненько.

Ссылка на .epub

Cсылка на .pdf

Ссылка на .epub без иллюстраций

Если вам понравилось, как я пишу, а книга вероломно закончилась, то можете почитать другие мои рассказы, которые я планирую включить в будущие книги:

Средневековый ЦИКЛ:
Генри Болингброк

Древнегреческий ЦИКЛ:
Отражение Медузы
Долгожданное Воссоединение

А можете почитать рассказы, которые стоят особняком и в книги не войдут:

Питерский Выпуск:
Любовь и Оккультизм

Новый тексточеллендж:
Совиное Предложение
Все не так, как мне казалось

Старый тексточеллендж:
Рассказ о старике со вселенной на каминной полке

В конце каждого рассказа вы увидите ссылку на обсуждение. Не забудьте делиться своими впечатлениями, аналитикой и критикой! Для меня нет ничего важнее, чем ваши эмоции и мысли от моих историй.

Спасибо за внимание и приятного чтения!

В темноте обложенной плиткой комнаты, боясь издать лишний шум, чтобы не привлечь внимание идущего мимо патруля, Охотники осматривали Гара. Алоис смотрел спокойно. Нэт смотрел с едва сдерживаемым гневом. А Диа смотрела с любопытством. Смуглое бугрящееся мускулами тело было обтянуто одеждой, которой она никогда не видела. Тугие лямки сжимали широкие плечи, шли вдоль волосатой груди к самому низу и там, во внушительных размеров мешочке, скрывали срам. Диа стыдливо подняла глаза и поняла, что Гар видел, куда она смотрит. Она смущенно отвела взгляд в сторону. Развратный наряд практически голого Гара проще было игнорировать.

Стоило шагам зверей стихнуть, как Нэт резким движением набросился на предателя. Тот был готов. Он встретил давнего противника мощным прямым ударом в лицо. Нэт даже не думал уклоняться. Приняв удар, как неизбежное, он сократил дистанцию, обхватил Гара за корпус и, оторвав от пола, с силой бросил вниз. Гар успел сгруппироваться в последний момент, чтобы не сломать себе шею. Нэт, воспользовавшись моментом, сел на него сверху.

Диа была так увлечена боем, что сначала не поняла, зачем Алоис движением просил ее отойти назад. Но действительно, от озверевших Нэта и Гара лучше было держаться подальше. Разнять их было некому, оставалось только ждать, когда они успокоятся сами.

Нэт осыпал противника градом ударов. Схватив его за спину, Гар поднялся, вышел на удобную позицию и попытался заломить его руку.

— Меня нельзя бить по лицу, идиот, — прошипел он.

— Нет ничего невозможного, надо просто верить в себя, — со злой издевкой ответил ему Нэт.

Захват Гара не удался, и Нэт, отбросив его обратно на пол, сумел нанести чистый удар в нос. Всегда собранный и сосредоточенный, Гар вышел из себя. Вцепившись в лицо Нэта, он сунул палец ему в пустую глазницу. Нэт вскрикнул от боли, но вспомнив, что их могут услышать, направил боль в ненависть и, лишив себя выгодной позиции, схватился за руку Гара, оторвал ее от своего лица и, зажав обеими ногами, взял его на болевой.

— Молодец. Ты победил. Доказал, что ты лучше, — спокойным тоном, стараясь не выдавать боли, сказал Гар. — Теперь ты готов слушать других?

— Давай п-послушаем его, — мягко предложил Алоис.

Нэт тяжело выдохнул. Он действительно победил и все равно не знал, что делать дальше. Медленно выпустив руку Гара из захвата, он встал и отряхнулся. Тот, поднявшись, спрятал срам в мешочек и оглядел остальных.

— Спасибо за способность спокойно принимать решения, Алоис, — сказал он. — И спасибо тебе, Нэт, за бессмысленную жестокость с целью кому-то что-то доказать.

— Рот закрой.

— И спасибо ей, — Гар даже не смотрел в сторону Дии, — за наблюдение и бездействие. У вас отличная команда по спасению человечества.

— Мне не нужна команда, — сказал Нэт, медленно доставая из колчана стрелу и вкладывая ее в тетиву, — чтобы спасти человечество от мерзкого, лживого и… — он оглядел Гара с ног до головы. — И я даже не буду спрашивать, почему так одетого, ублюдка.

— Я объясню, почему так одет, позже. Но почему я мерзкий и лживый ублюдок? — несмотря на свое спокойствие, Гар выглядел искренне оскорбленным.

Нэт натянул тетиву. Стрела была нацелена Гару прямо в грудь.

— Потому что по твоей вине, мразь, погибли Бабби и Магда.

— По моей “вине”?? Серьезно? Не помню, чтобы обещал им защищать их, — без тени сочувствия усмехнулся Гар. — Это ты их вождь, Нэт, это за тобой они следовали. Если кто-то из нас и лживый ублюдок, так это ты, который позволил им жить сладкой ложью о твоей грандиозной победе над Драконом. Так что, спасибо тебе за предложение, но вина целиком твоя.

Диа не знала, что поражало ее больше: полное отсутствие раскаяния в Гаре или тот факт, что Нэт до сих пор не отпустил стрелу и не окончил этот мучительный разговор. И только вглядевшись в лицо Нэта она поняла, что он не закончит этот разговор, пока не докажет свою правоту.

— Если бы я не убил вас, вы бы убили меня, — спокойно и с расстановкой продолжал Гар. — Затащили бы свое Оружие на Высокую Гору, прицелились бы в ярко горящий реактор и выстрелили. И я бы взорвался вместе с Механическим Городом, и это увидели бы за Великой Рекой, Светлыми Холмами и прочими интересными местами. Это в мои планы не входило, Нэт. Тут либо вы, либо я. С какой стати я буду собой жертвовать? Я знаю, как убить Дракона, мой план лучше твоего, я не вижу причин умирать.

— Тогда дай мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо сейчас, — сказал Нэт и даже попытался изобразить кривую усмешку.

— Я дам тебе три причины. Раз, два, три! — Гар плавно, без резких движений, показал пальцем на всех присутствующих, — Я спас вас.

— Но ты убил Бабби и Магду.

— Убил двоих, спас троих. Должен будешь.

— Что?.. — от удивления такой наглости у Нэта отвисла челюсть. — Ты не можешь просто взять и вернуть подобный долг!

— Нет такого долга, который нельзя вернуть, — скривился Гар, будто объясняя что-то очевидное.

— Тогда старайся лучше, мудила.

— Если бы не твои брачные игры с целью установить авторитет, я бы сразу все рассказал. Я не просто так вас спас. Мне нужна ваша помощь.

Алоис ничего не сказал, но легонько тронул Дию за плечо, как бы говоря: “Сейчас будет интересно”.

— Как ты можешь заметить, Нэт, я здесь не как воин, — Гар еще раз показал на свой наряд, состоящий из двух лямок и мешка для срама. — Я здесь, как…

Нэт продолжил за него, сказав слово настолько непотребное, что память Дии, с трудом доставшая его откуда-то из глубин сознания, сразу же поспешила снова забыть.

— Наложник, — с нажимом продолжил Гар. — Я наложник Дракона. И не обычный наложник, а особенный наложник. Меня преподнесут ему в дар на рассвете.

— Что в тебе такого особенного?

— Я сдал ваш лагерь. Я убил уродину, которая посмела прикоснуться к Дракону. Я подарил начальнику стражи кинжал, который имеет для Дракона особую ценность. Ну и ты меня видел?

— Следи за языком.

— Ты следи за моим языком и слушай внимательно.

— Я сейчас лично приведу тебя в этом наряде к Дракону и тогда мы все вместе последим за твоим языком. Говори.

Алоис прыснул. Диа, хоть и не поняла шутку, тоже.

— Я не единственный наложник. В его логове всегда сидят на цепи остальные рабы. Их кто-то должен освободить.

— Что?.. — Нэт почему-то был очень смущен этой информацией.

— Только не говори, что не знал об этом, Нэт. — Гар расплылся в самодовольной улыбке, но его черные глаза были полны презрения и гнева. — Мы обсуждали это. Всем известно, что Дракон забирает в свое логово девственниц. И ты все равно хотел взорвать Механический Город. Слишком хотелось быть героем, да?

Диа внимательно смотрела на Нэта. Ей было интересно, что он возразит.

— Их невозможно спасти, — процедил он.

— Конечно невозможно, когда привык стрелять во врагов с безопасного расстояния. А я вот не боюсь пробираться в самую гущу событий. И решил их спасти.

Повисла тишина. Все молчали, но молчали по-разному. Диа молчала с любопытством. Алоис молчал с привычным безразличием. Нэт не мог говорить, потому что был скован внутренним конфликтом. И только Гар наслаждался тишиной. Он ждал этой тишины очень долго. Это была тишина его правоты.

— Я не верю тебе, — наконец сказал Нэт тихо-тихо.

— Да кому какое дело, в кого ты веришь, — скривился Гар, и направленная в его обнаженную грудь стрела совсем не смущала его: он был прав. — Вы понадобитесь мне, чтобы освободить пленников. Я украл у стражи ключ. Вот он, — Гар медленной, но уверенной поступью двинулся к скамье в углу комнаты, на которой лежал ключ. Носить его с собой Гару было негде. — Этот ключ отпирает замок на цепи. Мне нужно, чтобы вы освободили людей.

— А почему ты сам не освободишь? — с недоверием спросил Нэт и наконец опустил лук, понимая бессмысленность своих угроз.

— Потому что я сам буду на цепи. В другом конце логова.

— Хм.

— Пока Дракон будет отвлечен на меня, вы сможете освободить наложниц и рабов. Если верить карте, из логова есть тоннель…

— Ты умеешь читать карты? — Нэт хотел звучать насмешливо, но звучал грустно.

— А ты нет? — поднял бровь Гар. Нэт раздраженно замолчал. — Так вот, тоннель ведет к реактору. Охраны там не будет. Вы сможете вывести людей через люк на улицу.

“Мы прошли весь этот путь, а в логово Дракона можно было попасть прямо с улицы?” — подумала Диа. Посмотрев на лицо Нэта, она поняла, что он думает то же самое, но старается не подавать виду. Посмотрев на лицо Гара, она поняла, что у Нэта это получалось не очень.

— Звучит складно, — наконец ответил Нэт. — Но я кое-чего не понимаю.

— Кто бы сомневался.

— Зачем это тебе?

— Зачем мне что?

— Освобождать людей.

— Потому что я хочу освободить людей.

— Ты преследуешь какую-то свою цель.

— Ну да. Освободить людей.

— Нет, съесть сердце Дракона и получить его силу.

— Ну да. Чтобы освободить еще больше людей.

— Ты делаешь это ради себя.

— Ну я как бы тоже человек.

Нэт задумался. Он не мог понять Гара. Тот был открыт, последователен и прямолинеен, но от этого понять его Нэту было только сложнее.

— А как тебе мой план. Я вхожу в логово Дракона, но вместо того, чтобы освобождать людей, стреляю ему прямо в сердце. И людей мы спасаем потом.

— Но что если ты промахнешься?

— Я не промахнусь.

— Но если все-таки промахнешься?

— Я не промахнусь.

— У тебя же нету одного глаза.

— Я его все равно закрывал, когда целился.

— Допустим. Но если есть шанс, что ты промахнешься, ты готов его взять?

— Куда взять?

— На Великую Реку купаться, Нэт, что значит “куда”!

— А что значит “взять шанс”?..

— Ну ты готов пожертвовать жизнями людей? Ты ведь можешь промахнуться. Ты не в лучшей форме. Дракон дважды думать не будет, он сразу начнет жечь все вокруг. Ты-то готов погибнуть, с тобой все ясно. Но людей-то за что с собой забирать?

— Да как… С чего вообще Дракону жечь своих людей?!

— Да, действительно, когда это Дракон сжигал людей. Никогда ведь такого не было, чтобы Дракон сжигал людей. И Магда тоже красотка, совсем без ожогов на лице.

— Не смей так говорить о Магде.

— Магда уже мертва, Нэт. А эти люди пока живы. И хотят еще пожить. Освободи их. А потом возвращайся со своими стрелами и стреляй во все стороны.

— Что-то тут нечисто.

— Да что тут нечистого-то? Я ничего не смогу сделать, пока тебя не будет. Я буду на цепи. Я же отдал тебе ключ.

— Может у тебя есть второй ключ.

— Откуда у меня второй ключ?!

— А откуда ты умеешь читать карты?!

— Да кто вообще не умеет читать карты?..

Нэт замолчал и посмотрел на Алоиса и Дию. Его воинственность и упертость, пока Гар не видел, сменились на растерянность. Он не знал, что делать, и просил совета.

— Давайте так п-поступим, — сказал Алоис, легонько стукнув посохом по плитке. — Сейчас у нас цель одна, п-попасть в Логово Дракона. И потом у нас тоже цель одна, освоб-бодить людей. А вот когда мы все б-будем в логове, а люди б-будут свободны, тогда и решим, что д-делать дальше.

— Мне кажется, там не будет времени решать, — мрачно сказал Нэт.

— Т-тем лучше. Значит, все решится само.

Нэта не устраивал такой исход. У него было много вопросов к Гару. Он был уверен, что тот знает больше, чем говорит. Он не верил, что у Гара нету плана в запасе. Не верил, что он позволит пронзить стрелой сердце Дракона. А самое главное, Нэт не верил, что Гар может искренне хотеть спасти людей. Нэт не понимал Гара и не мог объяснить его ход мысли, но он совершенно точно не верил ему.

И будь его воля, он бы обязательно все у него спросил, выпытал бы у него все ответы. Но чувство ответственности перед Алоисом и Дией давило на него. Он понимал, как глупо выглядит, неспособный спокойно и рассудительно объяснить свои сомнения. И он точно знал, что на каждый вопрос Гар даст разбивающий его авторитет в пух и прах ответ. И страх проиграть в споре был так велик, что Нэт молчал. И он скорее готов был отправиться в Логово Дракона без подготовки и плана, чем открыть рот и задать вопрос, ответ на который может его унизить.

— Хорошо! Я согласен с вами. Спасти людей — наш долг. Но если ты пытаешься нас обмануть, — Нэт посмотрел на Гара, вложив в свой взгляд всю имеющуюся ярость. — Я вгоню тебе стрелу промеж глаз.

— Мне хотя бы есть, промеж чего ее вгонять, — оскалился тот.

Нэт так и знал, что не стоило этого говорить.

Логово Дракона отличалось от всего, что Охотникам довелось видеть до этого. В огромном здании, расположенном в центре Механического Города, состоящего из металла и пластмассы, находилась огромная каменная пирамида. Высокие стены, сложенные из темных квадратных блоков, сходились в квадратный купол под потолком, через который можно было увидеть предрассветное небо. Совсем скоро через него ударит первый луч Солнца, осветив гору сокровищ, на которой лежал сам Дракон. Больше всего на свете Нэт боялся, что он увидит их именно сейчас, беспомощными и жалкими, теснившимися в металлической трубе в паре метров над землей: единственном пути в Логово, который не охранялся зверями.

Рабы, все как один прекрасные внешне и уничтоженные изнутри, действительно были скованы цепью. Гар не наврал: рядом с ними находился вход в тоннель. Вопрос только в том, действительно ли он ведет на улицу. Нэт обратил внимание, что тоннель был сделан совсем не так, как остальное логово, его явно добавили значительно позже. Вместо темного камня он был металлический, чем-то даже напоминающий коридоры СТРЕЛЫ. Только вместо ее мягких огней, сопровождавших его в первое путешествие, тоннель освещали ярко горящие трубы. По ним бежал яд Дракона, отравляющий реки и леса, и напоминавший Нэту о том, как близко должен находиться реактор, который он еще совсем недавно хотел уничтожить эффектно и с безопасного расстояния. Теперь он подобрался к нему почти вплотную. Где он находится? Дальше по тоннелю? Или прямо под логовом Дракона? Нэту казалось, что он чувствует близость источника зла самым своим нутром, будто даже воздух был отравлен.

Привыкшие к полумраку глаза Нэта различали в стенах странные каменные фигуры, подобных которым никогда не встречал раньше. Некоторые из них напоминали людей, некоторые напоминали дома, леса, реки и солнце, но одна выделялась особенно: гигантский Змей. Нагло и по-хозяйски вплетался он в настенные сюжеты, которые Нэт не мог расшифровать, будто ему там самое и место, будто без него они невозможны, будто он должен существовать. И все логово, которое могло бы быть памятником истории давно забытого народа, превращалось в бесконечную историю существования омерзительного Змея, которого люди никак не могли победить.

Дракон лежал неподвижно, будто не спал, а выжидал чего-то. В этом они с Нэтом были похожи. Словно натянутая тетива, он готов был сорваться в любой момент. Но чем дольше он рассматривал огромную, в три человеческих роста, покрытую чешуйчатой броней тушу Дракона, тем дольше он смотрел на бесконечную историю борьбы со Змеем на каменных стенах, чем дольше он прислушивался к взволнованному дыханию Дии, притаившейся у него за спиной, тем отчетливее осознавал: права на ошибку у него нет. Только он может убить Дракона. И он не позволит собственным эмоциям встать на пути.

Первый луч Солнца отразился от толстой чешуи Дракона. Тот резко поднял голову и, жадно втянув воздух ноздрями, посмотрел вверх. Он задержал взгляд, словно не боясь яркого солнечного света, а потом шумно встал. Лязг золота и стук драгоценных камней о каменный пол эхом отразились от высоких стен. Он медленно пошел к каменному трону, с которого ему было удобно обозревать все логово.

Широкие металлические с шумом двери открылись. Они явно были работой других людей, другой цивилизации, и резко контрастировали с каменными фигурами и темным камнем. В логово вошло четверо зверей во главе с волком в яркой, судя по всему парадной, форме. На тяжелой золотой цепи они вели Гара.

Процессия остановилась посреди зала, а волк учтиво подошел к Дракону на троне и, упав на колени, преподнес ему обсидиановый кинжал с золотой рукояткой. Нэт не удержался и цокнул языком. Гар так любил этот кинжал, но теперь с такой легкостью отдает его врагу. Это выглядело жалко и унизительно. Но с другой стороны, разве это не было умным и правильным поступком? Нэт отогнал бессмысленные мысли подальше. Совсем скоро придется действовать.

Дракон ничего не говорил и не шевелился. Он только смотрел своими жестокими и немигающими глазами на лебезящего перед ним подданного. Добавив кинжал к горе сокровищ, он властным движением приказал своим бойцам приковать Гара в противоположном от остальных рабов конце зала. Те принялись исполнять приказ.

Возможно, Нэту показалось, но когда звери отошли от него, а Дракон так и оставался сидеть на своем троне, Гар бросил на Охотников быстрый и осторожный взгляд. Во что он играет? На что он надеется? Зависит ли его жизнь сейчас от действий Нэта? Или это их жизни в руках расчетливого и хитрого мерзавца?

Дракон резким движением поднялся. Его взгляд был будто прикован к Гару. Тот опустил глаза в пол. Не моргая, не отворачиваясь, будто ведомый своим взглядом, Дракон медленно шел через весь зал к своей новой вещи. Нэт понял, что либо сейчас, либо никогда.

Бесшумно спрыгнув на землю, он в несколько скачков приблизился к закованным в цепи наложникам. Алоис и Диа осторожно шли за ним. Рабы, подняв взгляд на своих нежданных спасителей, никак не выразили радости. Блеск в их потухших глазах, который мог бы быть блеском ликования, слишком быстро сменился выученным страхом. Жизнь в рабстве учит ни на что не надеяться, чтобы не испытывать лишней боли, когда эти надежды обращаются прахом.

“Они не верят, что я их спасу!” — подумал Нэт и улыбнулся так лихо, как только умел. — “Позвольте показать вам, как вы заблуждаетесь”.

Он вставил ключ в замок. Как можно тише провернул его. Снял, осторожно положил на землю. Настороженно обернулся, чтобы убедиться, что Дракон их не заметил. Тот был слишком занят оценкой Гара. Нэт облегченно вздохнул. Он избавился от второго замка, от третьего, от четвертого. Диа осторожно вытаскивала цепь через металлические петли. Алоис помогал людям снять ошейники и кандалы. Те все еще боялись верить. Сняв последний замок, Нэт встал, расправил плечи и обернулся, чтобы проверить, не заметил ли их Дракон.

Тот не моргая смотрел прямо на него.

Рабы, не издавая ни звука, смотрели на своего хозяина, готовые принять заслуженное наказание. И только Алоис и Диа смотрели на Нэта, потому что знали, что сейчас произойдет. Сейчас произойдет то, о чем в рабстве очень легко забыть. Сейчас произойдет борьба. Сейчас произойдет надежда. Сейчас произойдет триумф.

Нэт привычным движением скинул лук с плеча в руку. Поставил стрелу в тетиву. Натянул ее. Прикинул расстояние на глазок. Отчетливо рассмотрел брешь в броне Дракона, которую заботливо оставила Магда. Вспомнил ее. Почувствовал, как ему не хватает ее восторженного взгляда. Представил бьющееся и полное яда Драконово сердце. И легко, как всегда и делал, отпустил тетиву.

Стрела, главное оружие Нэта, со свистом пересекла пустой и просторный зал логова. Глаза рабов, возможно, и побоялись подняться, чтобы за ней проследить, но глаза Дракона были прикованы к ней намертво. И страха в них было гораздо больше.

С глухим стуком ударилась стрела о непробиваемую броню и, отскочив, упала к остальным сокровищам Дракона. Нэт промахнулся не так уж сильно, выстрел был хорош, но человечеству его было недостаточно.

Дракон медленно перевел глаза на Нэта. Заглянул ему в самую душу. Время замерло. А когда оно двинулось снова, стены логова сотрясал нечеловеческий рык. И рыком этим был смех.

Дракон смеялся, скаля зубастую пасть. Его сокровища звенели, и в их звоне слышалась насмешка. Нэт не поднимал глаз, но знал, что Гар смеется над ним тоже. Он не оглядывался на рабов, которых хотел спасти, но знал, что мысль о таком спасителе, как он, веселит их. Не может не веселить. Спиной он чувствовал, как всегда спокойный Алоис еле сдерживает свой полный разочарования смех. И все бы это было ничего, но сквозь сковавший его душу гул хохота Нэт отчетливее всего ощущал, как смеется Диа. Она не желала ему зла, она не пыталась его унизить, просто он был ей смешон и был смешон заслуженно. Вся жизнь Нэта, полная смелых мечт и громких надежд, стала для него стыдной. Как мог он думать о себе так много? Как он посмел?

Нэт был смешон сам себе, но он не смеялся. Его левая нога предательски дрожала. Не в силах больше терпеть унижение, он поднял глаза на Дракона. Тот был очень серьезен. Смеха больше не было. В логове стояла тишина. Немигающими бесцветными глазами Дракон смотрел на Нэта, а потом медленно и отчетливо произнес:

— УБОГОЕ. МАЛЕНЬКОЕ. ГОВНО.

Из глаз Нэта брызнули слезы. Полный колчан стрел болтался у него на спине, но он о нем забыл. Он был обездвижен.

— КАКОЙ ГЛУПЫЙ РЕБЕНОК. ХОТЕЛ БЫТЬ ГЕРОЕМ. ТЕПЕРЬ ВСЕ УМРУТ.

Он был обездвижен позором. Обидой. Страхом. Злобой. Неуверенностью. Стыдом. Он был обездвижен таким количеством вещей, что не понимал, как вообще раньше двигался.

— ВРЕМЯ. ПРИШЛО. УБИВАТЬ.

Одним прыжком Дракон оказался рядом с людьми, которые больше не видели смысла бежать. Нэт, беспомощно стоявший впереди, наконец нашел в себе силы развести руки в стороны, в тщетной попытке защитить остальных. Он знал, что никого этим не спасет, но он хотел хотя бы умереть, пытаясь быть героем. Дракон готовился сжечь людей, как он сжигал их веками, и ничего нельзя было исправить. Его темное нутро наполнялось жгучим ядом, который горел через брешь в броне ярким-ярким светом. Светом, который был так похож на далекий свет реактора Механического Города, еще недавно придававший Нэту злобы и надежды, а жизни — осмысленности. И это будет последнее, что он увидит.

Звонкий лязг золотой цепи вывел Нэта из оцепенения. Ее толстые звенья обвились вокруг хищной пасти Дракона, мешая ему выпустить яд наружу. Он смешно поперхнулся, а его немигающие глаза налились гневом.

— Ты не на том конце пищевой цепи, тупое животное!

Гар, волосатый, мускулистый, обтянутый немногочисленной одеждой и свободный от цепей, смотрел Дракону прямо в глаза с нескрываемым презрением. “У него был второй ключ!” — с восторгом, удивлением и немножко завистью подумал Нэт. Гар дернул тяжелую золотую цепь на себя, развернув к себе морду Дракона. Нэт не мог поверить в происходящее. Дракон на цепи у Гара?..

— Меня зовут Гар из Племени Каннибалов! И я! Спасу!..

— Нет времени, нам нужно срочно бежать! — придя в себя, перекричал его Нэт. Он не хотел, чтобы люди запомнили имя Гара. Тем более он не хотел, чтобы они запомнили его, как героя.

Алоис уже выводил рабов через тоннель. Диа бежала вместе с ними. Дракон, беснующийся на цепи, движением лапы чуть не убил одну из наложниц. Нэт помог ей встать и направился вместе с ней к выходу, но не выдержал и обернулся, бросив последний взгляд на Гара. Нэт не мог уйти, не увидев, чем все кончится. У Гара наверняка был какой-то коварный запасной план, и сейчас, в эти решающие минуты, правда вскроется. Тот не посмотрел на него в ответ. Может не хотел, а может не было возможности. Понимая, что Дракона ему больше не сдержать, а из оружия у него только цепь, он метнулся к горе сокровищ за своим кинжалом. Дракон настиг его быстрым прыжком и, резко дернув длинной шеей, откусил ему верхнюю часть туловища.

Смерть Гара была быстрой. Ответов в ней не было. Нэт смотрел, как мускулистое тело его старого противника исчезает в окровавленной пасти Дракона, и не мог поверить, что все кончилось так бессмысленно. Неужели Гар погиб героем, которым Нэт всегда мечтал стать? Или Гар до последнего издыхания был злодеем, просто не сумел привести свой хитрый план в исполнение? А что если Гар был обычным человеком, просто с другими идеалами?

Нэт не знал ответа и чувствовал, что никогда не узнает. Кем бы ни был Гар на самом деле, для Нэта он всегда был и навсегда останется загадкой. И пускай его смерть не дала ответов, она дала ему второй шанс. И Нэт собирался его взять.

— Дракон не пролезет в этот тоннель! — крикнул он вслед остальным, побежав за ними. — У нас есть время, чтобы найти люк на поверхность, пока он не отправит за нами в погоню зверей. А вот это их задержит. Не оборачивайтесь!

Дождавшись, когда рабы отойдут на безопасное расстояние, он снял с ленты, которую ему оставила Магда, одну из гранат и кинул ее ко входу в тоннель. Нэт рассчитывал устроить небольшой обвал, чтобы задержать врагов, но результат превзошел его ожидания. Взрыв был сильнее всех взрывов, что он когда-либо видел. Ярко светящиеся трубы, пронизывающие тоннель, лопнули, обдав стоящего совсем рядом Нэта огнем и ядом. Рабы, к которым начало возвращаться все человеческое, в том числе непослушание, обернулись посмотреть на источник такого шума.

— Это называется “граната”, — недовольно сказал Нэт, с трудом поднимаясь. — А теперь бегите, бегите, чего встали!

Неожиданно для Нэта, людей за собой повела Диа, бегущая впереди всех и подбадривающая отстающих. Алоис с трудом справлялся с болью в ноге и шел позади всех.

— Что это б-было, Нэт? — спросил он, делая вид, что боль его заботит не так сильно.

— Мне кажется, яд Дракона сделал взрыв сильнее, — подумав, ответил Нэт.

— Хоть к-какая-то от него п-польза.

— Мы нашли люк! Мы нашли люк! — закричала Диа из глубины тоннеля.

— Отлично, — Нэт подбежал поближе и зачем-то оценил люк. Это действительно был люк. — Алоис, выбирайся наружу, ты выведешь отсюда людей.

— А т-ты?

— А я останусь здесь.

— З-зачем?

— Я спасу человечество! — сказал Нэт погромче, чтобы остальные услышали. Алоис отвел его в сторону.

— Н-нэт, что п-происходит?

— Ты видел, как загорелось сердце Дракона, когда тот хотел нас сжечь? Ты видел? — Алоис подумал и кивнул. — Тебе это не напоминает то, как светился реактор?

— Н-напоминает, — согласился Алоис.

— Мы хотели взорвать реактор издалека, у нас не получилось. Мы хотели убить Дракона издалека, у нас… У меня не получилось. Я больше не хочу пытаться убить его с безопасного расстояния. Мы находимся рядом с реактором. Мы нашли брешь. Я взорву его изнутри.

— Г-гранатами…

— Гранатами.

Алоис замолчал. Рабы не хотели их торопить, но время поджимало.

— Я эт-то сделаю, — вдруг решительно сказал Алоис.

— Что?.. Вот еще, с какой стати.

— Я… — Нэт никогда не видел Алоиса таким эмоциональным, — Я устал б-бежать, Нэт. Устал п-прятаться. Устал, что за меня сражаются д-другие. Я хочу хоть раз с-сразиться за вас.

— Но зачем?.. Я и не знал, что ты хочешь с кем-то сражаться, Алоис. Все вокруг только и делают, что сражаются. Ты один из немногих, у кого так хорошо получается… Ну, не сражаться.

— П-послушай меня, — Алоис был очень серьезен. В его бледно-зеленых глазах впервые за долгое время горел свет яркой эмоции, и Нэт был удивлен, обнаружив, что этой эмоцией может быть гнев. — Я хочу п-п-п-потерпеть боль ради важного дела.

— Чего?.. Чего ты заладил-то в последнее время, “потерпеть” да “потерпеть”? Что с тобой? Ты и так всю жизнь терпишь боль. Ты думаешь, мы не замечали или что? Терпишь, но при этом заботишься о нас, лечишь нас, учишь нас интересным вещам. Это что, не важное дело? Обязательно надо умереть, чтобы тебя оценили?

Оба молчали. Алоис, потому что понимал, как глупо это звучит. Нэт наоборот.

— Д-дело не во мне, — наконец возразил Алоис. — Людям нужен б-будет воин… Нужен б-будет лидер.

— Ой, пф-ф-фр-р-р-бл, я тебя умоляю! Уж в ком-ком, а в воинах и лидерах среди людей отбоя никогда не было. Вы с Бабби убежали от войны с таким трудом, хотели мирно жить, взяли ребенка и что вышло? Ребенок вас возглавил и повел на войну, — оба засмеялись. Наблюдавшие за ними рабы удивились. — Нет, Алоис, не соглашусь я с тобой. Из каждой толпы людей всегда кто-то выйдет вперед, якобы чтобы всех защитить, а потом поведет толпу за собой. А ведут воины всегда только в одном направлении — на войну. За других принимать решения все горазды. А должен быть кто-то, кто останется в толпе. Будет помогать изнутри. Заботиться об окружающих. Не искать власти и славы, а тихо делать свое дело. Вот в чем мудрость. А боль на каждого своя найдется.

Рабы смотрели на затянувшееся прощание, не зная, что им делать дальше. И только Диа была спокойна и терпелива, зная, что даже в самых критических обстоятельствах время попрощаться у Охотников всегда есть.

— А если я н-не смогу ее защитить? — Алоис не оборачивался, потому что знал, что Диа смотрит во все глаза. Нэт ласково посмотрел на нее в ответ и улыбнулся.

— Поверь мне, ей не нужна моя сила, — усмехнулся он и подмигнул или моргнул Дие, — Ее найдется, кому защитить, ей не нужен очередной воин и защитник. Ей нужен друг, Алоис. Ей нужен хороший человек. И ей нужен…— он обвел взглядом испуганных и несчастных рабов, забывших хорошее отношение и настоящую любовь, — Ей нужен хороший отец. Нам всем он нужен.

Они обнялись, не в силах больше сдерживать слезы. Ждавшие в стороне люди с интересом наблюдали за проявлениями ставших незнакомыми чувств.

— Н-нэт, я очень тебя…

— Я знаю, — улыбнулся Нэт. — Ты всегда это показывал и всегда был рядом. Скорее возвращайся к людям, теперь ты должен быть рядом с ними.

Алоис вышел на поверхность первым. Проверил, нет ли вокруг патрулей, и позвал за собой остальных. Нэт и Диа следили, чтобы никто не остался позади. Когда последний человек вылез и в темном тоннеле не было никого, кроме них, Нэт встал на одно колено, чтобы поравняться с Дией глазами, и сунул руку за пазуху.

— У меня для тебя кое-что есть, — улыбнувшись, он достал белую табличку.— Вот. Береги это, пожалуйста, ладно?

— Обязательно! — радостно засмеялась Диа.

— И расскажи им все-все.

— Я расскажу, — ободряюще сказала она.

Они молчали, не зная, что в таких случаях принято говорить. Он просто смотрел в ее глубокие фиолетовые глаза, а она смотрела в его ярко-желтый. Они нелепо улыбались, и хотя оба без лишних слов и объяснений понимали, что прощаются навсегда, им было просто приятно провести хоть немного времени вместе.

— Ну, — сказал Нэт наконец, — Я побежал спасать человечество, разбойница.

— Мне тоже немножко оставь! — задорно сказала она.

Нэт засмеялся. Он смотрел, как она карабкается по лестнице наверх, и хотел на прощание спросить у нее что-то очень-очень важное, но решил, что лучше не стоит. Крышка люка за ней захлопнулась. Звуки стихли. Коридор освещали только горящие ядом трубы. Издалека раздавалось злобное рычание зверей, пробиравшихся сквозь завал. Из нежного мира прощаний и признаний Нэт вернулся в знакомый, практически родной мир боли и войны.

Первого зверя, которому удалось пробиться сквозь завал, он всадил стрелу в голову. Второму в морду. Третьему в шею. Когда зверей становилось все больше, пустил им под ноги дымовую завесу, потом устроил маленький взрыв. Стрел в колчане оставалось все меньше. Пора было искать вход в реактор.

Нэт быстро бежал по коридору, держа наготове короткий меч. Мерцающие разными огнями трубы освещали его путь по черным, как сажа, коридорам, а сзади слышались дикие крики зверей. Он плохо ориентировался в пространстве, но чувствовал, что спускается все ниже и ниже, куда-то под Логово Дракона, что его цель все ближе и ближе, что тяжелый смрад яда, отравляющего все вокруг, тянет его к себе. И наконец он увидел тяжелую металлическую дверь. Он знал, что это единственный правильный путь.

Он дернул ее на себя. Она с трудом поддалась. Протиснувшись в узкий проем, он успел закрыть за собой дверь в последний момент. Снаружи было слышно разочарованное рычание зверей, которые чувствовали близость добычи, но ничего не могли сделать. Через толстое стекло дверного окошка можно было увидеть чью-то раздосадованную мохнатую морду. Нэт запер дверь изнутри, крутанув тяжелую круглую ручку в сторону. Он не был уверен, что все сделал правильно, но не может же он быть тупее зверей?

Он оказался в маленькой комнате, задача которой, по всей видимости, заключалась в том, чтобы вести от одной тяжелой двери к другой. В двери напротив тоже было окошко, через которое было хорошо видно яркий-яркий желтый свет реактора. Сомнений не было, Нэт пошел правильным путем. Он с готовностью выдохнул, направился к двери в реактор, попытался открыть ее и…

— Введите кодовое слово.

Сверху, удивив Нэта, раздался незнакомый спокойный голос. Нэт толкнул дверь еще раз. Та не поддавалась.

— Введите кодовое слово.

Сбоку горело табло. Видимо, кодовое слово надо было вводить там. Нэт подошел поближе и увидел то, чего даже и не подозревал, как сильно боится.

Буквы.

Все буквы на свете. И он не понимал ни одной.

Звери ломились в тяжелую дверь. Нэт чувствовал, что рано или поздно им удастся ее выбить. Осталось только понять, удастся ли им справиться со своей дверью раньше, чем Нэту со своей.

Он попробовал нажимать буквы наугад.

— Кодовое слово неверно.

Голос был неумолим.

— А какое кодовое слово верно?! — крикнул Нэт в потолок, надеясь перехитрить невидимого стража. Тот не поддавался.

Он попытался нажать на самые красивые буквы.

— Кодовое слово неверно.

Нажал только на те, в которых были кружочки.

— Кодовое слово неверно.

Тупые звери, выламывающие дверь, справлялись лучше, чем Нэт. Он чувствовал себя таким глупым и таким бесполезным. Сейчас как никогда стало очевидно, что лучше бы действительно пожертвовать собой отправился Алоис. Нэт думал, что жертвовать собой легко, но это оказался тяжелый труд. И с этим трудом умный и даже почти умеющий читать Алоис справился бы куда лучше.

Нэт вспоминал все те дни, когда он учился метко поражать цель стрелой. И что, пригодилась ему теперь эта стрела? Он выбрал ее своим главным оружием, но какой от нее толк, если…

И тут Нэта осенило. Стрела. Главное оружие.

Он посмотрел на шеврон на своем рукаве. На знакомые с раннего детства буквы. На единственные буквы, которые он знал. СТРЕЛА.

Он нашел нужные символы на светящейся панели. Набрал их в нужной последовательности. Нажал на крупную кнопку, которой, как показали предыдущие попытки, надо обязательно завершать каждое слово, чтобы невидимый страж тебя услышал. Прошла мучительно долгая секунда. А потом уже ставший знакомым голос заговорил:

— Кодовое слово: СЛЕЗА. Пароль доверия верный. Добро пожаловать, Мистер Нэш! Давно вас не было видно!

Дверь распахнулась. Нэт стоял перед ней, маленький и гордый. Слеза?.. Все это время это была Слеза?

Острый наконечник сверху. Закругленный низ. Капля сочувствия и сострадания в океане жестокости. Нэт скинул на землю колчан и отбросил лук. Его главное оружие стекало по нетронутой пушком щеке.

Узкий мостик вел к ярко желтому столбу света, который разбивался на все цвета радуги, ударяясь в купол реактора. Единственный путь, по которому Нэту стоило идти.

И с каждым новым шагом он чувствовал, как события в его жизни обретают все большую ясность. Те семнадцать лет, которые он успел пожить на этой отравленной, жестокой, но все еще прекрасной планете, показались ему совершенно ничтожным сроком. Горе, которого он повидал так много, перестало быть таким уж горьким. А радость, для которой ему так редко удавалось найти время, осталась все такой же сладкой. Его болезненные поражения превратились в полезные уроки, а лихие победы — в приятные воспоминания. Бесконечная война за все человеческое перестала быть тяжелым бременем, обернувшись естественной необходимостью. А приближающаяся победа над Драконом, еще недавно казавшаяся невозможным и долгожданным триумфом, стала триумфом ожидаемым. История жизни Нэта, долгая, полная тяжелой борьбы и такая важная, оказалась всего лишь последней историей из многих.

Он думал о Магде. О том, как хотел бы быть для нее лучше, если бы мог. О том, как она хотела быть для него лучше, если бы могла. О том, сколько боли им это принесло.

Он думал о Гаре. О том, как они никогда друг друга не понимали. О том, как они при этом похожи. О том, как сильно ненавидишь собственное отражение, когда оно лучше тебя.

Он думал о Бабби. О том, сколько любви она готова была дать. О том, что ему все равно всегда было мало.

Он думал об Алоисе. О том, как презирал его в глубине души за неспособность сражаться. О том, как на самом деле завидовал его способности жить без войны.

Он думал о Дие. Он думал о том, думает ли она о нем.

Он не думал о зверях, выломавших дверь, но неспособных его догнать. Он не думал о Драконе, которому предстояло навсегда исчезнуть с лица Земли. Но самое главное, он впервые в жизни, и это правда самое главное, он впервые в жизни не думал о себе.

Нэт шагнул в яркий луч света. И сгорел ярким желтым цветком.

— ...И этот взрыв увидели все. Его увидели за Высокой Горой. За Великой Рекой. За Ядовитым Лесом и за Светлыми Холмами. Жители Каменных Джунглей увидели тот взрыв и зажгли свои огни. Все люди увидели этот взрыв и узнали: Дракона больше нет. А знаете, почему?

— Почему?

— Потому что мы его победили, — сказала Диа, и свет костра осветил нежную улыбку на ее морщинистом лице.

Маленькая Магда была довольна. Каждый раз, когда мама рассказывала им эту историю, она послушно спрашивала “почему”, и каждый раз радовалась ответу. Ее младшая сестра, Бабби, захлопала в ладоши. Она любила все истории, потому что ей нравилось проводить время с семьей. Гар, единственное темное пятнышко среди остальных, скучал. Он слышал историю много раз, и концовка была предсказуемой даже в первый. Малыш Алоис, самый младший из детей, пропустил концовку. Он был слишком увлечен чем-то другим.

— Это история про каждого из вас, мои милые, — продолжила Диа. — Не бойтесь Дракона, ведь каждый из вас уже побеждал его. Верьте в себя, ведь каждый из вас уже был своим героем. И всегда будьте собой, ведь у каждого из вас своя роль в племени, — она с любовью обвела детей взглядом и посмотрела каждому из них в глаза. — А теперь идите спать. Вы обязательно победите Дракона, но сначала вам надо отдохнуть.

Все послушно встали и пошли в сторону дома. И только старший из детей, Нэт, сидевший чуть поодаль от остальных, остался неподвижным. Он смотрел на маму, как будто давно хотел что-то спросить.

— Мам… — наконец решился он. — Ведь эта история на самом деле про меня?

Диа улыбнулась.

— Конечно про тебя, Нэт.

| Обсуждение в VK |
← «Капитанские Логи Натаниэля Хоука» | «Эпоха Героев» →
| Оглавление |

— Корабль, включи запись, пожалуйста. Капитанские логи Натаниэля Хоука. Система Зосма, год 2891, М. Л. Кинг, девяносто восьмое число. Я принял предложение Гёте. Оружие уже у меня на борту. Я знаю, ты, наверное, было бы против, но легко принимать правильные решения, когда тебе не нужно есть. Мы с Марашей уже спланировали маршрут, занеси, пожалуйста. Отсюда прыгаем в Леанис. Там находим нейтральный порт, заправляемся, совершаем прыжок в Денеболу. Она захвачена Советом Республик, поэтому я возьму у тебя управление и проведу нас за облаком астероидов, где их радары нас не достанут. Либо прямо сквозь облако, если достанут. На оставшейся энергии нам нужно будет без дозаправки доскочить до Сириуса, где мы высадимся у моего старого знакомого из Синдиката. У него мы сможем перекантоваться в том случае, если за нами увяжутся корабли Совета. Дальше все просто. Совершаем прыжок в Центавру, находим представителей Картеля Созвездия Змеи, скидываем товар прямо в космосе, получаем оплату.

Мараша говорит, с присущим ей шармом, что никто кроме меня не справится с этой доставкой. Но я думаю, дело не в этом. У Гёте есть выход на хороших контрабандистов с кораблями, которые технически лучше тебя. Без обид.

— Я не обиделось, Капитан.

— Я думаю, Гёте нанял меня… Ну ты разбираешься в психологии. Из-за эго. Мы не виделись лет двенадцать, наверное. Все двенадцать лет он занимался только тем, что наращивал собственную значимость. Ему хотелось показать мне, чего он добился. Не чтобы похвастаться, а чтобы тыкнуть меня носом в то, как малого добился я. Хотя почему я так считаю?.. Он мне этого не говорил. Может у меня просто комплексы? Не знаю.

Это хороший вопрос вообще, почему меня так задевает то, чего он добился. Потому что он бессовестный хвастун и стяжатель? Или потому что я неудачник и все в своей жизни упустил? Вот взять хотя бы его офис. Он находится в его клубе. Когда я иду по клубу, я думаю о том, как в нем все роскошно. Думаю о том, как нелепо я смотрюсь. И думаю о том, извини, но я не могу ничего с собой поделать, думаю о том, что Гёте нарочно поставил меня в такую ситуацию. Нарочно хочет окунуть меня головой в собственную незначительность. Но ведь это не так. Он вряд ли думал обо мне, когда строил свой клуб. Вряд ли вообще кто-то в мире будет посвящать себя серьезному бизнесу, просто чтобы кому-то насолить. Наверняка Гёте нравятся клубы. Даже не наверняка, а точно: мы в молодости часто ходили в клубы. Наверняка ему нравится этот дизайн. Вычурный, аляпистый и безвкусный. Ему точно нравится. Он носит золотую цепь. Кто вообще носит золотые цепи? Сейчас не две тысячи восемьсот шестидесятые, Гёте, очнись.

Но с другой стороны, поправь меня, если я ошибаюсь. Но почему он пригласил Даяну? Какой в этом был смысл? Какой был смысл держать ее в офисе именно в тот день, когда он заключал сделку со мной? Я понимаю, зачем он позвал туда всех своих телохранителей, это можно оправдать безопасностью, но Даяна? И сидеть, знаешь, так, широко расставив ноги, обнимая Даяну как бы невзначай, прямо у меня на глазах. Ну вот что это?

Он точно сделал это нарочно. Может клуб купил не нарочно, может даже сделку со мной заключил, потому что я все еще считаюсь лучшим контрабандистом, но Даяну, Даяну-то он точно позвал специально, чтобы меня задеть. Чтобы показать, кто тут главный. Чтобы показать, что все его выборы привели к успеху, а все мои выборы привели к тому, чтобы нелепо смотреться в клубе бывшего лучшего друга.

Но знаешь, что забавно? Он дал мне своего человека. Молодая девчонка по имени Барбосса. Я так понимаю, она его киллер: носит пулемет прямо посреди улицы, ведет себя вызывающе, вечно жует эту свою жевачку. Она точно киллер. И я только сейчас начинаю понимать, что она и меня может убить. Но забавно не это, разумеется. Это совсем не забавно. Забавно то, что эта девчонка, лояльная ему убийца, моя фанатка.

Мы спускались с ней в лифте, и пока никто не видел, она первым делом спросила: “Ты правда Капитан Эн?”. Я такой: “Да”. А она: “Натаниэль Хоук, офигеть”. И я такой, но уже мысленно: “Да”. И когда мы грузили Оружие в доках, она спросила: “А это правда, что ты долетел до края космоса?”. И мы с Марашей улыбаемся, конечно, оба. То ли от гордости, то ли от горькой иронии. И я говорю опять: “Да”. И девочка эта, Барбосса, говорит: “Это правда край Вселенной? Туда правда не светят звезды?”. И мы уже чуть не смеемся с Марашей, я вслух, она, ну ты понимаешь. И я говорю: “Да, Барбосса, не светят”. И она такая: “Офигеть, а что там?”. И знаешь, я не горжусь собой. Но я ответил: “Не скажу”.

Просто потому что мне нравилось чувствовать власть над киллершей с пулеметом. Мне нравилось чувствовать власть над представителем мафии Гёте.

Мне нравилось, что куда бы мои решения меня не привели, одного у меня никогда не отнять: опыт, который я получил в пути. И он охрененно ценится.

— Корабль, включи запись, пожалуйста. Логи Капитана Натаниэля Хоука. Система Леанис, год 2891, М. Л. Кинг, девяносто девятое число. На корабле стало шумно, что я могу сказать. Вот как прошло девяносто девятое число. Обычно я жду возможности записать логи, чтобы поговорить. С появлением Барбоссы я мечтаю только о том, как бы помолчать. Но дисциплина — это важно, а ритуалы — еще важнее. Лог надо вести каждый день.

Я понимаю, это не очень красиво с моей стороны, но я иногда подтруниваю над Марашей за то, что у нее нет языка. Сейчас я произношу это вслух, и понимаю, что это не просто некрасиво. Это просто ужасно с моей стороны, если подумать. Она потеряла язык, потому что отказывалась выдать меня Жителям Айсберга. И я до сих пор не купил ей нормальный синтезатор речи. А старый синтезатор, который не умеет читать некоторые мысли, не позволяет ей нормально выражаться, из-за чего я ее, собственно, и подкалываю. Блин, мне теперь очень стыдно.

Просто, как бы это сказать… То, что она меня не выдала — это проявление любви. И то, что я над ней подшучиваю, тоже проявление любви. Просто мы вот так выражаем нашу любовь друг к другу. Другой любви у нас нет. Это меня, конечно, не оправдывает. Я все еще веду себя, как идиот, и мне стоит исправиться. Ее проявления любви — это отвага и героизм, а мои проявления любви — это ядовитое говно Токсиканского Змея. Блин, я просто ужасен. Но я хочу официально заявить, чтобы это было в логах и никуда не пропало: и ее, и мои поступки исходят из одних и тех же чувств. И это хорошие чувства. И мы их разделяем. Я люблю тебя, Мараша Джонс, ты мой лучший друг. Когда я красиво погибну, спасая человечество, и ты будешь смотреть мои логи, вот на этом моменте самое время расплакаться. Плакса.

Так вот, из-за того, что у Мараши нет языка, а синтезатор речи старый и еле-еле интерпретирует ее мысли, говорит она довольно мало. И нас обоих это устраивает. Ты знаешь, мы любим, когда ты присоединяешься к разговору. Но ты очень тактично себя ведешь, ты не навязываешься. Ну а Барбосса не особо стеснительная, как ты могло заметить. Наверное, стеснительных в киллеры не берут, но я могу ошибаться, я никогда не работал в кадрах.

И сначала мне это льстило, потому что она спрашивала меня о моих приключениях. И мне нравилось поддерживать этот мистический ореол вокруг себя, знаешь. Горько усмехаться, тяжело вздыхать, бросать циничные и ничего не значащие фразы. Короче, делать все возможное, чтобы она не поняла, какой херней я занимался последние двадцать пять лет своей жизни. В конце концов, я занимался ей ровно для того, чтобы люди слагали обо мне мифы. Какой смысл развеивать их? Зачем стрелять себе в колено?

Но в какой-то момент она перестала говорить обо мне. Стала говорить о других вещах. И я больше не мог горько усмехаться и цинично отбрехиваться. Мне пришлось участвовать в разговоре. И знаешь, вот в этот момент я почувствовал, как все изменилось. Я стал обычным человеком. То есть, я и был обычным человеком, разумеется. Но здорово хоть в чьих-то глазах быть не обычным человеком. Здорово быть героем. Даже если ты понимаешь, что это всего лишь иллюзия, она реальна. Ты ее заслужил. Ты долго работал ради этой иллюзии. Ты имеешь право ей насладиться. И вдруг ты открываешь рот, и она развеивается.

И мы обсуждали ерунду какую-то, типа поправок в закон о владении оружием, то есть это не ерунда, конечно, но нас она напрямую не касается, то есть, разумеется, касается, так как мы оба владеем оружием, но речь не об этом. Относительно меня, скажем так, относительно моей истории жизни это неважно. Неважно, какие законы о владении оружием принимает Конфедерация, я там даже не летаю. И вот мы начинаем это обсуждать, и слово за слово выясняется, что и она тупая, и я тупой, и мы оба сидим тупые. И вроде грустить не о чем, все равны. Но еще минуту назад я был умным и загадочным. А теперь я важная часть разговора двух тупиц.

Наверное, поэтому я предпочитаю разговаривать только с тобой, в роскошном одиночестве.

— Включи запись, пожалуйста. Капитанские логи Натаниэля Хоука. Система Леанис, год 2891, Кинг, число сто. Мы нашли порт на провинциальной луне под названием Итака, никогда здесь не был. Гравитация здесь очень низкая, и менять ее никто не собирается, поэтому передвигаемся, как говорится, большими шажками для человечества. Но на душе все равно тяжело, сейчас расскажу, почему.

Пока Мараша чинила корабль, мы с Барбоссой решили сходить в местный бар. И там сидел забавный парнишка. Ну то есть как, остальным он забавный, а я таких несколько раз встречал: он с Земли. Яркие волосы, яркие глаза, явное недоедание, диковатые повадки. Сбежал оттуда лет пять назад, наверное, но полностью вытравить это поведение уже не получится. Похож на зверька.

Мы все как будто договорились забыть о них. Все сорок миллиардов как будто шепнули друг другу на ушко: они теперь не люди. А я ничего не могу с собой поделать, я вижу в них наших предков. Не тех предков, которых надо чтить и уважать, а тех предков, которые ведут себя, как дети, типа первые люди, которые взяли в руку палку. И мне не по себе от того, что пока я бороздил просторы космоса, эти бедолаги собирали грязными пальцами ядовитые ягоды и каждый день молились, чтобы их не съели.

Я помню, когда мне папа впервые рассказал о том, откуда мы все вышли, мое первое желание было полететь туда и всех спасти. Это уже потом я узнал, что всем коллективно наплевать. Маленькому Натаниэлю казалось абсолютно естественным спасти людей, которые оказались пленниками ядовитой клетки со зверями. И я помню, что мне тогда сказал папа. Он сказал: “Ты обязательно это сделаешь, но сначала тебе нужно отдохнуть. Ложись спать”. Я никогда не повторял эти слова вслух, но теперь повторяю и мне смешно, конечно. Если бы я сказал ему то же самое за обедом, он бы сказал, что спасение человечества зависит от того, доем ли я хлопья. А если бы сказал ему это перед уходом в школу, то судьба землян зависела бы от моих оценок. Блин, у человечества не было шансов.

Но я также понимаю, что он по-своему был прав. Сначала нужно позаботиться о себе, прежде чем ты можешь заботиться о других. Это глупо, конечно, когда речь идет про сон, но в масштабе Вселенной это не глупо. То, что случилось с Землей, это одно большое следствие того, что человечество не могло позаботиться о себе. И неважно, сколько искусственных интеллектов ты насоздаешь себе в качестве няньки, ты всегда должен уметь делать вещи, которые не хочется, ради собственного же блага в будущем. Извини за “няньку”.

— Все в порядке, Капитан.

— Я не хотел ложиться спать, когда был маленьким. А человечество не хотело отказываться от эффективного источника энергии. И оно травило планету веками, точно так же как я бы играл в игрушки всю ночь, дай мне волю. Потому что мне не хватало зрелости остановиться. И человечеству тоже не хватало зрелости остановиться. И точно так же, как я истощал свой детский организм, объедаясь конфетами и играя в игрушки по ночам, человечество истощало планету.

И теперь эти несчастные земляне, которые то тут, то там появляются в барах, как прыщи на коже. Маленькие и неприятные напоминания о том, что мы что-то делали не так. Я так восхищаюсь теми, кто устраивал экспедиции на Землю и забирал их. Тридцать лет назад, я помню, был целый бум экспедиций. Все на благотворительных началах. Грузовые корабли летели на Землю, дальнобойщики, между которыми в порту иной раз не протолкнешься, оказывались настоящими героями. Потом звери научились с этим бороться, конечно. Стали сбивать корабли. Устраивать засады. Экспедиции прекратились.

Но этот вот пацан в баре, он совсем молодой и ведет себя диковато. Он точно сбежал лет пять назад. Значит экспедиции еще есть? Значит кто-то что-то делает?

Почему я ничего не делаю?

— Это вопрос мне?

— Я надеялся, что это станет драматичной концовкой, но да, пусть это будет вопрос.

— Потому что сначала нужно отдохнуть, Капитан.

— Вау.

— Компью-ютер! Включи запись, пожалуйста. Логи Капитана Н. Хоука. Система Денебола, год 2891, первое число Махатмы Ганди. Мы всем экипажем немножко выпили, но на мое выполнение капитанских обязанностей это не повлияет. Я отношусь к логгингу очень серьезно.

Барбосса спросила у меня, как можно достичь края Вселенной, если Вселенная бесконечна. В иное время, конечно, я бы высадил ее на необитаемой планете за такие вопросы, но так как обстановка была неформальная, то я решил удовлетворить ее любопытство. Я сказал ей, что Вселенная не бесконечна, а всего лишь бесконечно расширяется. То есть, если найти достаточно мощный двигатель и залететь достаточно далеко, то можно совершить гиперпрыжок в неизвестность. Просто не у всех есть смелость совершить гиперпрыжок в неизвестность. Например у ее босса. У ее босса есть смелость заказывать убийства конкурентов по бизнесу. У ее босса есть смелость сотрудничать с Картелем Созвездия Змеи. У ее босса, в конце концов, есть смелость носить золотую цепь в две тысячи восемьсот девяносто первом году. А вот смелость совершить гиперпространственный прыжок в неизвестность есть только у Капитана Натаниэля Хоука. В такой вот реальности мы живем.

Но увы, Барбосса (если ты подслушиваешь сейчас меня за дверью, как порядочная фанатка), увы, человечеству не нужна такая смелость! Человечеству нужна смелость строить безвкусные клубы и носить золотые цепи. Взять, например, одну из моих любимых представительниц человечества, Даяну. Была ли она рядом, когда я совершал гиперпрыжок в неизвестность? Нет. В этот момент она, наверное, сидела на белом диване рядом с Гёте во время одной из его бизнес-встреч, чтобы он мог чуть роскошнее обычного расставить ноги и произвести правильное впечатление на гостей.

Я ни в коем случае не осуждаю ее выбор, разумеется, не подумай. Когда тебе приходится выбирать между двумя контрабандистами, то логично выбрать того, который делает это ради денег, а не ради любви к свободе. В конце концов, когда любовь к свободе была гарантией хороших отношений? Это даже наоборот, полная противоположность хороших отношений. Хорошие отношения — это ответственность, предсказуемость, стабильность. И лучше быть стопроцентно уверенной в том, что завтра твой муж останется таким же мерзавцем, чем провести всю жизнь, гадая, останется ли твой муж завтра в живых.

Я люблю Даяну. Зачем это скрывать, я ее люблю. Люблю ее нежную кожу, люблю ее жесткие волосы, люблю ее бесконечные фиолетовые глаза. Но бесконечность космоса я все-таки любил больше. Любить Даяну всю жизнь — это великолепная возможность. Но разве может она быть лучше, чем безграничные возможности, которые тебе дает свобода? Разве может один вариант развития событий сравниться с бесконечным множеством вариантов?

Не знаю. Я почему-то сравниваю. Если честно, я сравниваю каждый день. И с каждым новым днем все больше склоняюсь к тому варианту, который, ну, вариант. А не к бесконечному множеству вариантов, которое, на самом деле, не вариант совсем.

С каждым новым днем я ловлю себя на мысли, что космос бесконечен, а я нет. И неважно, как много путей тебе открыто: ты все равно можешь идти только по одному.

Я думал, что выбираю свободу, а на самом деле я просто боялся делать выбор. И сейчас, когда во мне энергии столько же, сколько в твоих батареях после гиперпрыжка, я понимаю, что пора. Пора сделать выбор, а не смотреть бесконечно на варианты. А то я так и буду разглядывать их, не зная, во что тыкнуть, пока вдруг не пойму, что смотрю в пустоту.

Блин, я надеюсь, Барбосса все-таки не подслушивает.

— Корабль, включи запись, пожалуйста. Капитанские логи Натаниэля Хоука. Система Денебола, год 2891, Ганди, второе число.

Как ты могло заметить, сегодня был сложный день. Радары Совета Республик спалили нас еще вчера, когда мы только прыгнули. К нам направили специальный патруль. Оказывается, из-за активности террористов протоколы проверки кораблей в их системах изменились. Я не ожидал, что прыжок в систему является достаточной причиной, чтобы посылать к нам целый патруль на проверку. Видимо, террористы наносят серьезный ущерб Совету, иначе это не объяснить.

Слово за слово, нам пришлось лететь напрямую через облако астероидов. Патруль не решился следовать за нами, но открыл огонь. Я считаю, что, с учетом сложившихся обстоятельств, я маневрировал идеально, но в итоге обшивка задета, а генератор щитов вырубился. Я готов спорить, что лучше меня все равно бы никто через облако астероидов под обстрелом не пролетел. Нет, серьезно, кто?

Мы вынуждены сделать остановку перед гиперпрыжком. Мараша пытается запустить генератор снова, я пока решил записать лог. Барбосса бегает вокруг нее, пытается помогать, но, по-моему, больше отвлекает. Разговоры отвлекают Марашу от работы. Синтезатор отнимает у нее больше сил, чем механические руки. Руки я ей, конечно, купил простенькие, но они никогда не подводили. Отличные руки для механиков и грузчиков, такие сейчас уже не делают.

Я помню, как она стеснялась поначалу этих огромных рук. Ровно до первого похода в бар. Это было в Бетельгейзе, если я не ошибаюсь. Мы накидались, как черти, и в итоге до меня докопались какие-то недовольные местные. Мараша раскидала их, как щенков. Она бы, конечно, и с обычными своими руками их раскидала, но это была бы просто драка. Но когда у тебя вместо рук протезы TR400, это уже не драка: это транспортировка груза от пятидесяти до ста килограмм в мусорный отсек. Очень невоспитанного и агрессивного груза, должен заметить.

Все говорят о Капитане Натаниэле Хоуке, но никто не говорит о Механике Мараше Джонс, которая превращала мои передряги в приключения, а мои проблемы — в триумфы. Ты думаешь, она сейчас чинит корабль? Нет, она чинит мою жизнь. Все эти годы она чинила мою жизнь. И когда это калечило ее саму, я, вместо того, чтобы чинить ее, покупал ей б/ушные запчасти. То есть… Блин. TR400 — это очень хороший протез, правда. Но я этого не знал. Я взял их, потому что они были по акции.

Это было так давно, что я, вроде бы, могу уже этого не стыдиться. Я вырос, я стал другим человеком. Но в глубине души я знаю, что я тот же самый человек. Годы сами по себе никого не меняют. Нужен труд, нужны усилия. Кто-то со стороны может поверить, что я их прикладывал. Но я-то знаю, что нет. Люди надеются, что я стал лучше, а я надеюсь вместе с ними. А я не должен надеяться. Я должен знать.

Маша потеряла руки после моей “героической” схватки с террористами. Когда они впервые взорвали школу, бороться с терроризмом стало модно. Я перехватил один из их кораблей в Арктурусе, взорвал его раньше, чем до него добрался местный патруль. Мне вручили награду. А Мараше в то же самое время вручили посылку для героического Капитана Эн. И пока я праздновал новую медаль на фуршете с местными политиками, подкатывая свои героические шары к жене мэра, Мараше вдруг пришла в голову мысль, которая бы никогда не пришла в голову мне: позаботиться о ком-то, кроме себя. Она решила проверить посылку до того, как я приду.

Спасибо тебе еще раз большое, что обработало ей раны в медицинском отсеке. И прости меня, что не выходил на связь так долго. Я бы хотел сказать, что жалею об этом каждый день, но на самом деле это типа пятый раз за все эти годы, когда я об этом жалею. Мне никогда не было жаль, что Мараша лежала здесь с замороженными руками несколько часов, пока я трахался в чужом особняке. То есть, как сказать… Мне жаль. Но как будто недостаточно, понимаешь? Как будто мне должно быть жаль больше. Как будто все нормальные люди с ума бы сошли от горя, а скорее всего даже бы не попали в такую ситуацию.

Но с другой стороны, Мараша не следует за нормальными людьми. Она следует за мной. Она ведь знает, на что идет?

— Да, она знает.

— Корабль, запись. Логи Капитана Натаниэля Хоука. Система Сириус, планета Грелл, год 2891, М. Ганди, третье число. Мои опасения подтвердились. Ладно, это были не мои опасения, это были опасения Мараши. Но пока я пытался понять, что говорит ее синтезатор, я вроде как и сам до этого додумался, так что это и мои опасения тоже. Неважно. Важно, что Картель Созвездия Змеи — это всего лишь прикрытие для террористов.

Это информация от человека, который сейчас скрывает нас от властей. Имя его называть даже для логов не буду, вдруг ему это аукнется. Но он связан с Синдикатом и в курсе таких вещей. Картель Созвездия Змеи — это террористы. Мы перевозим Оружие, которое необходимо для атаки на Совет Республик. Не знаю, какой атаки, не знаю, где она будет, но судя по тому, что Мараша успела подглядеть, пока мы его везли, потенциал разрушения у Оружия громадный.

Мне очень нужны деньги. Но ты знаешь, как поется в моей любимой песне. Иди на компромисс с чем угодно, но не с сердцем. Я не собираюсь помогать террористам взорвать очередную школу. Или завод. Или министерство. Да вообще наплевать, пусть хоть по воробьям из этой дуры стреляют, я не стану им помогать. Они оторвали руки Мараше, ага, сейчас, уже полетел грузы для них возить. Я свободен, передо мной миллион выборов, с какой стати я буду выбирать самый дурацкий?

Я не моралист. Я понимаю, зачем войны ведутся. Я понимаю, как преступления совершаются. И оружием я тоже торгую не в первый раз. Но мне не нравится, когда мне врут, да, Гёте, я к тебе обращаюсь. И мне не нравится, когда людей пытаются держать в страхе. И да, блин, мне не нравится, когда Мараше отрывают руки. Прости, что я все к этим рукам возвращаюсь, но я со вчерашнего дня об этом думаю. Мне ОЧЕНЬ жаль. Я не знал, как это проявить все эти годы, а теперь знаю. Я обману тех, кто мне доверился, обворую их и убегу. Вот мой способ показывать чувства.

Вопрос в том, как это сделать. Мой друг говорит, что Синдикат готов купить Оружие за хорошие деньги. Он всегда так говорит, потому что для него любые деньги хорошие. На самом деле он даже не знает цены. Но блин, деньги есть деньги. Я готов продать. Это и героический поступок, и выгодный. И на эти деньги купим Мараше новый синтезатор речи. И наконец-то нормально поговорим.

Остается только решить, что делать с Барбоссой. Я не хочу убивать ее. Завтра я вежливо попрошу ее отложить пулемет в сторонку, чтобы поговорить с ней по душам и сделать невероятное предложение: обмануть ее начальника, который как-то убил человека за неправильно расставленные запятые. Не представляю, с чего ей отказываться.

— Корабль, очень хочу с тобой поговорить, включай запись. Логи Капитана Натаниэля Хоука. Система Сириус, планета Грелл, год 2891, Ганди, четвертое число.

Сегодня, после вкусного ужина на ферме моего друга, я предложил Барбоссе прогуляться, якобы чтобы рассказать о своих приключениях. Я не знал, как подступиться к сложной теме. Я рассказывал ей то одну историю, то вторую, а она все задавала и задавала вопросы, никак не давая мне поймать нужный тон. Сириус уже садился за горизонт, а я все не знал, с чего начать. И тут вдруг вспомнил. У нее же нет с собой пулемета. А мой опыт — он всегда со мной. И сразу как-то легко стало управлять разговором.

В общем, я сказал ей напрямую, что отказываюсь продавать оружие террористам. И знаешь, это заявление так удачно вписалось в череду моих приключений. Она меня сразу поняла. Я прямо почувствовал, как что-то щелкнуло между нами. Она этого не сказала, она даже темпа речи не снизила, но я почувствовал, что я стал для нее тем Капитаном Эн, которого она знала. Это больше не был бесконечный разговор двух тупых людей, которые что-то из себя строили. Это был разговор человека, который восхищается приключениями, и человека, который в них во всех побывал.

Она сказала, что поможет нам только при одном условии. Я спросил, каком. Она сказала: “Если расскажешь мне, что ты увидел там, на краю Вселенной, куда не светят звезды”. И я, едва сдерживая улыбку, согласился. Пожал ей руку. И ответил: “Ничего. Ведь туда не светят звезды”.

И мы смотрели вместе на то, как ярко-ярко светящий нам Сириус садится за горизонт. И его синее сияние отражалось в ее темных очках, переливалось в ее волосах, подчеркивало решительность ее юного лица. И я понимал, что она никогда никого не убивала. Я понимал, что она пошла работать на Гёте, потому что он был тот самый контрабандист, который летал с Капитаном Натаниэлем Хоуком. Я понимал ее полностью, потому что моя жизнь воспитала ее. И свою жизнь я тоже понимал лучше.

“Что ты будешь делать с оружием?” — спросила она.

И я не знаю, что на меня нашло, Боже, но я так роскошно звучал в этот момент. Я сказал ей, легко и уверенно:

“Я спасу человечество”.

— Ну что ж, Корабль. Включай запись. Логи Капитана Натаниэля Хоука. Система Солнце, год 2891, Махатма Ганди, пятое число. Это либо мой последний день, либо день моего величайшего приключения.

Оружие — это обычная энергетическая пушка, но повышенной пробиваемости. Предположительно будет устанавливаться в крупные военные корабли, чтобы наносить удары по двигателям, реакторам и прочим хорошо защищенным, но нестабильным частям космических станций. По счастливой случайности, ровно то, что нам надо.

Оружие великовато для нашего корабля, но его можно использовать, как стационарную артиллерию. Надо только найти подходящую высоту. Если верить старым картам, такая высота рядом с Механическим Городом есть.

Теперь наш план. Мы подлетаем к Земле. Ищем подходящее место для посадки в горах рядом с Механическим Городом. Устанавливаем Оружие. Ищем реактор. Спустя столько лет беспрерывной работы, он должен светиться, так что не пропустим. Стреляем. Одного точного выстрела достаточно. Один выстрел у нас и есть. Если расчеты моего друга верны, то никакая броня, доступная в эпоху создания реактора, не спасет от нашего бронебойного заряда.

Взрыв реактора уничтожит Механический Город и всех находящихся в нем зверей. Но что гораздо важнее, он уничтожит источник заразы, которая отравила Землю. Постепенно, далеко не сразу, но человечество получит доступ к чистой воде и здоровой пище. Звери, лишенные командного центра, не смогут совершать засады и уничтожать корабли. Пойдут новые экспедиции. Люди вернутся на Землю, чтобы помочь брошенным ими землянам. Земля перестанет быть помойкой, на которую цивилизация махнула рукой. Она снова станет домом. Люди смогут жить счастливо.

Это все так красиво звучит, но я понятия не имею, получится ли у нас. Генератор щитов все еще сломан, обшивка все еще повреждена. Я никогда не ступал на Землю, мне кажется, без искусственной атмосферы там даже воздух будет ядовитый. Но знаешь, я смотрю на наше яркое желтое Солнышко, и мое сердце преисполнено решимости. Я знаю, что из миллиона путей выбираю правильный. Я не иду на компромисс с сердцем. У нас обязательно все получится.

Барбосса осталась на Грелле. Она будет работать на Синдикат. Я оказался прав, она никогда никого не убивала. Оставила пулемет нам, сказала, что он поможет, если вдруг звери нападут. А я ведь тоже когда-то начинал в Синдикате. Надеюсь, у нее в нем будет столько же приключений. Мараша, разумеется, со мной до самого конца. Никогда не понимал, как сильно люблю ее за это, пока не понял, как близок может оказаться этот конец. Даяна… Даяна с Гёте сейчас, наверное. Я не думаю о том, узнает она о моем подвиге или нет. Знаешь, во время нашей встречи в том клубе, я ведь заглянул в ее глаза. Она их не отводила, смотрела на меня чисто-чисто, как будто между нами и не было ссоры. Может ссоры и правда не было? Может она просто сделала выбор и зла не держит? Тогда зачем я держу? Больше не буду держать. И на Гёте тоже не буду держать. Пусть продаст террористам все оружие на свете, заработает на этом все деньги на свете, а потом купит на эти деньги весь свет, вместе с террористами. Это его цель ведь? Или какая у него цель? Какая бы ни была, пусть достигнет и будет счастлив.

У меня никогда не было таких амбиций. Ну то есть как, “таких”. У меня никаких не было. Я хотел быть свободным, счастливым и все посмотреть. Ну и может чтобы на меня все посмотрели. Может быть из-за отсутствия амбиций я ничего и не добился. А может быть я из-за отсутствия амбиций спасу человечество. Как знать. У моего отца тоже не было амбиций, но это не помешало ему быть лучшим папой на свете. Интересно, что бы он сказал, узнав о моем решении.

— Мне смодулировать или предположить?

— Ой, а ты так можешь? Тогда предположи, пожалуйста. Что бы сказал Альфи Хоук, увидев меня сейчас?

— Он бы сказал, что очень любит вас. И очень вами гордится.

— Это было ожидаемо. И очень мне нужно. Бери курс на Землю.

— Есть, Капитан.

| Обсуждение в VK |
← «Последняя История #4»| «Последняя История #5» →
| Оглавление |

— Я знала, что он что-то задумал. Знала с самого начала. Мне так хотелось доказать тебе, что я могу быть полезной. Что я не глупая, что я помогаю. Я притворилась спящей, чтобы спровоцировать его. Ну и спровоцировала. Он прокрался мимо меня, думал, я его не вижу, но я видела. Когда он отошел подальше, я пошла за ним. Я шла так тихо, как могла, клянусь! Он никак не мог меня слышать. Он не оглядывался. Я шла за ним до звериного лагеря в горах. Это был долгий путь, но я знала, что вы в безопасности. Дорога к лагерю была только одна, мимо меня никто не мог пробраться. Я была уверена, что вы в безопасности. Он медленно подошел к их лагерю, бросил перед ними оружие, упал на колени. Они не стали злиться, они дали ему высказаться. Он медленно достал свой обсидиановый кинжал, который с золотом. Преподнес им, но они побоялись его трогать. Он положил его на землю, а потом встал, знаешь, с достоинством так… И показал на меня.

Я не знаю, как он узнал, я клянусь. Звери напали на меня, но я не могла отступать, ведь за мной были вы. И я не могла бежать за подмогой, потому что боялась, что покажу им дорогу в лагерь. Я тогда не понимала, что Гар всех нас выдаст. Я думала, что смогу защитить вас. Я кричала, била копьем о щит, я раззадоривала их, я знала, что они потеряют контроль. Я убила, может быть, троих. Ранила больше. Они были в бешенстве, ни о чем не могли думать, выдавали все свои действия. Я отступала к обрыву, чтобы они не могли зайти ко мне с тыла. Я полностью контролировала бой, клянусь. А потом почувствовала его кинжал у горла.

“Не вижу причин умирать, Магда,” — сказал он мне на ухо. Он стоял прямо за мной, повиснув на моей руке с щитом. Звери были восхищены его уловкой. “Это Дева, Которая Поразила Дракона,” — крикнул им он. — “Еще один дар от меня”. “Что ты делаешь?” — спросила я. Он ответил: “Спасаю тебя, тупица”. И мне так стыдно за это, но я была готова поверить, что это какой-то хитрый план. Что я его часть, что мы сейчас переиграем зверей. Я была готова поверить во что угодно. А потом один из зверей сказал: “В лагере больше никого ценного нет?”. И Гар ответил так спокойно, что мне стало стыдно, как я могла ему верить. Он сказал: “Нет, убивайте всех”. Я была так зла. Я больше не хотела его обхитрить. И прости меня, но я даже не хотела вас спасти. Я хотела только убить эту мразь. И глядя в их мерзкие хищные морды, я оттолкнулась ногами от земли и прыгнула с Высокой Горы. И Гар так и висел у меня на левом плече. Я знала, что мы оба умрем. Меня это устраивало.

…

Он ждал этого, конечно. Он отпустил меня так легко, будто по плечу похлопал. Я падала вниз одна. Щит смягчил первый удар о камни. Выбил мне плечо, но спас жизнь. Я покатилась по склону, попыталась сгруппироваться, чтобы было не так больно. Мне повезло, я попала на покатый склон. Не так много камней, но очень много земли. Земля была повсюду. Я не знаю, как долго я падала. В какой-то момент я ударилась головой о камень и потеряла сознание. А когда я очнулась, было уже светло. Я по привычке обрадовалась солнцу, а потом поняла, что подвела тебя. Я думала, что тебя больше нет. Что я подвела лагерь. Что из-за меня все мертвы. И представляешь, я так и не достигла земли. Не той, которая на склоне, а настоящей. Мне еще пришлось спускаться. Это было так… Тупо. Просто идти вниз… Я хотела пойти вверх, но вверх пути не было. И я просто спускалась вниз, потому что больше идти было некуда. И только когда спустилась, поняла, что вы можете быть живы. Ведь у нас был запасной план. Мы должны были собраться в Долине Смерти. У меня не было сил надеяться. Я просто искала путь и старалась ничего не чувствовать, ни о чем не думать. Но я все-таки чувствовала и думала. Я чувствовала злость и думала, что у нас действительно есть план. План А.

Нэт, я умоляю тебя, прости меня. Я так подвела тебя. Но не все потеряно, у нас еще есть шанс, мы еще можем победить. У нас есть План А. Нэт? Мы успеем, если поспешим.

— Мы обязательно это сделаем. Но сначала нам нужно отдохнуть.

И на целый день бесконечная война словно остановилась. Охотники, если их, конечно, все еще можно было так называть, занимались своими делами. Нэт вправил Магде плечо, Алоис обработал ей раны. Диа пошла с ней в ту часть корабля, которая называлась “грузовой отсек”. Там Магда, разбирая старые вещи, которые им пришлось оставить позади, и иногда предаваясь воспоминаниям, нашла большой молот с длинным древком. Дие казалось, что этот молот невозможно даже поднять, не то что воевать им. Но Магда, легко прикинув его больной рукой, только усмехнулась.

— Поверить не могу, что когда-то была такая слабачка, — сказала она.

Диа улыбнулась. Ей приятно было видеть, что Магда, еще недавно горько плачущая над своими ошибками, снова могла радоваться. Страшно было представить, что творилось у нее на сердце последний день. Потерявшая близких друзей, искалеченная и борющаяся за выживание, она была вынуждена тащить за собой еще и чувство вины. Диа не знала, каково это, она всю жизнь была свободна от ответственности. Но Магда, да и Нэт, если подумать, были обречены вечно жить перед кем-то виноватые. И достаточно было просто получить в ответ на свои переживания равнодушное спокойствие, капельку понимания и уверенность, что дальше будет лучше, чтобы радостно выкручивать пируэты с полегчавшим за годы оружием. Да еще и в отсеке, предназначавшемся, вообще-то, для тяжелых грузов. Магде очень шло отсутствие щита в человеческий рост.

На кухне стоял знакомый Дие запах табака. Алоис явно варил что-то в своем котелке. Только сейчас, когда снаружи ярко светило солнце, Диа заметила, что дым выходит через брешь в обивке корабля. Чувствуя себя с Охотниками все более и более комфортно, она с бесцеремонным любопытством заглянула в котелок.

— Ты делаешь зелье из волшебного табака?

— Д-да, — не отвлекаясь, но и не подчеркивая свою занятость, ответил Алоис. — Если тебя ранили в б-бою, проще выпить зелье, чем п-покурить. Ну и д-другие эффекты мешать не б-будут...

Диа вспомнила свое вчерашнее волшебное полусонное состояние. Вспомнила, как лица собеседников преображались, вдалеке были слышны разговоры прошлого, а по коридорам корабля гуляли тени. Наверное, когда ты сражаешься, тебе действительно не до этого.

— А ты раньше ходил в бой?

— Н-нет… — задумчиво ответил Алоис и на его красивом лице впервые была заметна незнакомая Дие эмоция. — Но нельзя вечно п-прятаться.

— Я тоже никогда не ходила в бой.

— К-кстати об этом… Т-ты точно хочешь идти с нами? Мы м-можем отвести тебя в какое-нибудь п-племя. Будешь жить т-там.

Диа задумалась. За последние дни ей нечасто приходилось принимать решения. Да и всю ее жизнь, если подумать, никто не спрашивал у нее, чего она хочет. В спину ее всегда толкал ветер чужих решений и желаний, а ей оставалось только покорно следовать потоку. И сейчас, когда все ветра мира привели ее в самую гущу событий, она впервые поняла, что ее это полностью устраивает. Когда надо, она сама свернет.

— Я хочу с вами! — с поразившим Алоиса энтузиазмом воскликнула она. — Хочу посмотреть, чем все кончится!

Алоис улыбнулся и продолжил варить зелье. Когда знакомый запах заполонил собой всю кухню и дышать стало совсем тяжело, Диа решила оставить его и попыталась спастись в каюте Нэта. Тот лежал на просторной кровати и, конечно же, смотрел в табличку. Но в этот раз он был готов, что Диа его прервет. Его лицо не было отягощено серьезностью, не изображало раздражения, но не было на нем и улыбки. Оно было спокойное и ровное, чем-то напоминающее лицо Алоиса во время подготовки очередного зелья или отвара. Будто все эмоции сошли с него, дав наконец отдохнуть.

— Что смотришь? — беззаботно спросила Диа.

— Старые подвиги Капитана. Одни из первых.

— И что там? — не отставала Диа, покачиваясь взад-вперед в дверях.

— То же, что и всегда, — улыбнулся он. — Капитан побеждает противников умом, а не силой, — он отложил табличку в сторону, сел и внимательно посмотрел на Дию. — Я много думал о нашем вчерашнем разговоре. Всю ночь думал. Действительно, почему я считаю себя глупым? Какие к этому есть… Предпосылки?

— И какие? — искренно поинтересовалась Диа. В ней не было вчерашней уверенности, но она все еще не хотела оставлять Нэта наедине со своими сомнениями.

— И я начал вспоминать свою жизнь. Вспомнил Алоиса. Он всегда был умнее меня, но знаешь, он ведь никогда меня этим не попрекал. Всегда был уважителен и терпелив. Вспомнил Капитана. Тот совсем из другого мира, ему открыты недоступные нам тайны. Это, конечно, заставляет усомниться в собственных силах, не буду врать. Тяжело смириться со своей долей. Но дело ведь не в моем уме, правда? Просто мне выпала такая жизнь, а не другая. Вспомнил я и взрослых из своего племени. И знаешь, что я вспомнил? Ты не поверишь.

— Что?

— В общем, когда мое племя еще было живо, я как-то играл с другими ребятами и… Короче, я съел жука.

— Фу!

— Вот! Это нормальная реакция! Жук был очень красивый, толстый такой, я его взял и съел. И все нормальные люди сказали бы “фу”. Но это увидели взрослые племени и знаешь, что они начали делать? Они начали смеяться. Они начали смеяться надо мной, и ребята тоже подхватили вслед за ними. И они стояли и смеялись. И смеялись, и смеялись, как будто ничего смешнее в жизни своей не видели, и я прям отчетливо помню, как один из взрослых сказал: “Какой глупый ребенок”.

— И ребята потом называли тебя глупым?

— Нет! В том-то и дело, что нет! Никто потом не называл меня глупым. Посмеялись и забыли. Но я не забыл. Этот жук, знаешь, он как будто до сих пор во мне. И ест меня изнутри. Всю жизнь чувствую себя глупым из-за этой ерунды. И уму Алоиса всегда немного завидовал, хотя зачем завидовать, радоваться надо. И на мир Капитана тоже смотрел с завистью, будто он может быть там, среди звезд, а я вынужден терпеть насмешки и жрать жуков…

— А сколько тебе было лет тогда?

Нэт задумался, а потом его глаза округлились от удивления.

— Четыре. Ты можешь себе представить? Четыре года мне было. Всю жизнь себя ругаю за этот случай, а мне было четыре года. Да кто в четыре года не делал глупостей?

— Все делали! — засмеялась Диа. Переживания Нэта были так велики и значительны, что их причина, в сравнении, не могла не веселить.

— Но знаешь, я вот думаю… Каждый ведь в детстве съедает своего жука. Просто кто-то им покакает и дальше пойдет, а кто-то так и будет жить с ним всю жизнь. И мне кажется, вот этот вот жук… Жук сомнений. Жук неуверенности. Это мой жук. Мне кажется, если бы я тысячу раз мог прожить свою жизнь, я бы каждый раз его съел. И мучился бы.

— Что ты имеешь в виду? — Диа с трудом понимала, о чем речь.

— Я отказываюсь от сомнений, разбойница, — сказал Нэт и посмотрел на нее очень внимательно. В его медовых глазах были чистота и ясность, которых она раньше не видела. — Нету у меня больше времени на сомнения, повеселились и хватит. Я никогда не был глупым. И плохим вождем никогда не был. Да, были неудачи, ну так покажите, у кого их не было. Сколько зверей перебили, у Магды все трофеи на шею не помещаются. А план какой у нас был? Да, не сработал, но как мы были близки. Перчатка моя, опять же, — Нэт щелкнул пальцами, выбив сноп гордости, самоуверенности и искр. — Видела такую хоть в одном племени? Да нет конечно. А сколько я историй знаю? Сколько подвигов Капитана помню? Сказок на несколько племен хватит, а они все у меня в голове. А знаешь, что самое главное? Что самое главное, знаешь?

— Что?

— Я несколько дней блуждал по джунглям, когда был маленьким. Несколько дней, совсем один. Ты знаешь, как я выжил?

— Как? — спросила Диа и широко улыбнулась, заранее зная ответ.

— Я ел жуков на завтрак.

Стоило темноте спуститься на джунгли, как маленький отряд Охотников вышел в свой поход. Их потери и раны, еще недавно напоминавшие об утрате и поражениях, сейчас будто делали их мерный шаг к победе легче и пружинистее. Потрепанная белая броня Нэта, резко контрастирующая с его матово черной кожей, больше не была скрыта под защитного цвета накидкой. Через рваные повреждения ярким солнцем просвечивала желтая капитанская рубаха. Стрелы в колчане тряслись в такт ходьбе, рядом с ними покачивался короткий меч. Лук Нэт из рук не выпускал. Магда, без привычных щита и копья, шла налегке, закинув на плечо молот. Порванный красный плащ, ставший непривычно коротким, хлопал ее по широкой спине, будто подстегивая. Ее могучие плечи были плотно стянуты лентой, украшенной гранатами, а на груди болталось ожерелье с языками поверженных зверей: теперь не страшное для Дии, но вдвойне страшное для врагов. Позади прихрамывал Алоис, опираясь на свой длинный резной посох. Вместительная сумка у него на боку вселяла надежду, что даже если случится что-то страшное, у него обязательно найдется от этого специальный отвар. Но болезненная судорога, то и дело появляющаяся на его лице при ходьбе, напоминала Дие, что чудес у него в запасе осталось совсем мало. И даже путь до Механического Города он предпочел пройти, терпя боль, лишь бы не тратить драгоценное зелье раньше времени.

Диа почувствовала, как воздух стал более затхлым и тяжелым. Звериное логово было совсем близко. Деревья становились все более ядовитых и ярких цветов, словно отравленные его поганым влиянием. Нэт и Магда хорошо знали эти места, и уверенно повели остальных куда-то вбок, не выводя группу из чащи.

— Пойдем через брешь, — прошептала Магда. — Две вышки и десять охранников в худшем случае. Мы прорвемся.

— Нет, — отрезал Нэт, — мы войдем через дверь.

— Но как мы ее откроем?

Нэт остановился и положил руку Магде на плечо. Диа никогда не видела от него такого проявления нежности в ее адрес.

— Умом, — сказал он и улыбнулся.

Они вышли из джунглей на равнину, которая сразу показалась Дие выжженной. Только потом она поняла, что трава на ней была такого кислотного цвета, что казалось, будто ничего живого в ней уже не осталось. А потом она оторвала глаза от земли и впервые увидела Механический Город так близко. Стены вокруг него были разной высоты: звери были не лучшими строителями. Над стенами возвышалась башня Логова Дракона. А над ней висело вечное облако переливающегося ядовитыми цветами дыма, которое было видно из любой точки джунглей. Где-то там, под ним, находится ярко сверкающий реактор, сердце Механического Города. И самое главное, где-то там, в этом пугающем логове, сидит сам Дракон. Диа впервые задумалась, что она никакого представления не имеет, как он выглядит. Она слышала о нем с самого детства, но ей никогда не приходило в голову нарисовать его портрет в своей голове. Вот Механический Город, например, вблизи хоть и казался страшным, но все же был значительно менее страшным, чем когда дрожишь от ужаса при мысли о нем, лежа в кровати где-то далеко-далеко.

Нэт огляделся. Прошел чуть дальше в лес. Вернулся назад. Присмотрелся к стене, в которой, действительно, виднелась небольшая дверь. Она не была похожа на что-то, что могли создать звери. Скорее всего, она была здесь задолго до их появления, а сейчас им осталось только охранять ее и никого не пускать.

— Прячьтесь здесь, — Нэт указал на большой валун, поросший оранжевым мхом.

— Ты пойдешь один?! — взволнованно воскликнула Магда.

— Просто смотрите на меня, хорошо? — он снова положил руки ей на плечи. — И пожалуйста, не вмешивайтесь. Я все сделаю сам.

Магда всем видом выражала беспокойство, но согласилась. Алоис одобрительно кивнул. Диа не знала, что думать и что чувствовать. Она просто с живым интересом смотрела, как фигура Нэта медленно отдаляется. Он, совершенно не скрываясь, с луком наперевес, шел навстречу двери. Диа оглядела стены: мог ли кто-то на них заметить его? Стены были очень высокие, и на них никого не было видно. Что же задумал Нэт?..

Нэт громко постучал в дверь ногой. Глаза Дии округлились. Магда чуть было не сорвалась с места. Только Алоис оставался спокоен. Нэт пнул дверь ногой снова. Изо всех сил вглядываясь, Диа заметила, как в двери открылось маленькое окошко. Нэт ударил себя в грудь и отбросил лук в сторону. “Что он делает?!” — прошептала Магда. Нэт снял с себя колчан и ножны, бросив их на землю. Всем видом он выражал вызов и агрессию. Дие показалось, что она отчетливо услышала, как он сказал слово “трус”. И наконец дверь открылась. В проеме появилась огромная фигура льва с гигантским, в рост Нэта, ружьем.

— Пора, — сказала Магда и сорвалась с места.

— П-пожалуйста, п-постой, — преградил ей посохом дорогу Алоис, — Ты не видишь? Он вызывает его на ч-честный бой.

И действительно, Нэт, беззаботно повернувшись спиной к возвышающемуся над ним противнику, повел его в лес.

— Какой может быть честный бой со зверем?

— Б-бой всегда ч-честный, когда знаешь, чего ожидать, — сказал Алоис. — И уж что-что, а г-гордыня для Нэта всегда ожидаема.

Нэт шел уверенно, даже не смотря в сторону валуна, за которым скрылись остальные. Диа решила повнимательнее рассмотреть льва. Он был больше остальных зверей, которых она видела, и явно старше. Он был похож то ли на вожака стаи, то ли наоборот, на изгоя, которого никто не мог победить поодиночке, поэтому предпочли победить толпой. В его испещренном шрамами насмешливом лице было что-то не по-звериному благородное. А может все звери выглядят благородно, если говорить с ними на одном языке? Нет, не может быть. Диа слышала, как общались между собой звери, когда уничтожали ее племя. Ничего благородного между ними не было: только злоба, ненависть и раздор. Но между львом и Нэтом что-то совершенно точно было что-то очень особенное, чего Диа раньше не видела. Что-то объединяло их.

Словно опровергая мысли Дии, лев резким и мощным движением бросил свое оружие на землю и зарычал:

— Так и будешь убегать, человек?! Я готов драться прямо здесь!

— Я готов драться уже давно, — обернулся к нему Нэт, — но не хочу, чтобы весь Механический Город слышал, как ты будешь кричать от боли. Или ты боишься, что один не справишься? Хочешь позвать подмогу?

— Мне не нужна подмога, — лев наклонился прямо к лицу Нэта и хищно оскалился.

— Тогда пойдем в лес. Или ты уже устал? Я же вижу, что брюхо через броню проглядывает.

— Поставил в лесу ловушки, да, человек? Всегда ставите ловушки.

— Пару лет назад я бы поставил на тебя ловушку. А сейчас я тебе и без ловушек по пушистой жопе напинаю.

Диа, не удержавшись, прыснула.

— Мы еще можем напасть, — шепнула Магда на ухо Алоису, сжимая молот поудобнее.

— Дай ему д-доказать, что он лучше, — ответил тот ей.

Нэт вел своего противника все глубже и глубже в джунгли, и Охотники бесшумно и на большом расстоянии следовали за ним. Наконец он остановился, найдя подходящее место для драки, и Охотники притаились неподалеку. Нэт встал в бойцовскую стойку. Это выглядело и смешно, и страшно одновременно. Он был в два раза меньше противника. Не было никаких шансов, что он победит в бою. Но Диа помнила, что Нэт свободен от сомнений, и не видела причин сомневаться самой. Если Нэт верит в себя, почему бы и ей в него не верить?

— Я узнаю след на твоей броне, человек, — рыча, усмехнулся лев. — Это львиная лапа. Ты уже был жертвой прайда.

— Я не чувствую себя жертвой, — сказал Нэт с улыбкой и сжал кулаки.

Лев накинулся на него внезапно. Диа впервые видела, как звери нападают без злости. Спланированные и отточенные движения огромной мускулистой лапы казались еще опаснее. Когти пронеслись перед лицом Нэта: он успел уклониться в последний момент. Не выходя из бойцовской стойки, от отступил назад. Лев нанес еще удар, Нэт уклонился всем корпусом. От следующего удара ему пришлось уклоняться резким прыжком. Разница между ним и противником была очевидна: он уже начинал уставать, а лев даже не начал злиться. Очередная попытка уклониться далась Нэту с трудом: он споткнулся и чудом спасся от острых когтей, вжавшись спиной в некстати подвернувшееся дерево. Отступать было больше некуда. Лев размахнулся для последнего удара и это дало Нэту мгновение для того, чтобы спастись. Лапа просвистела над его головой с такой скоростью и силой, что без труда переломило ствол дерева. Оно рухнуло на землю, а лев наконец-то зарычал, начиная злиться.

— Все нормально? Занозу не посадил? — поддел его Нэт.

Диа видела, как тяжело ему было дышать, как уступает он своему врагу в скорости и силе, но эта нелепая насмешка вернула ей веру в то, что победа возможна. Это наверняка часть какого-то плана. Не может быть иначе.

Нэт дернулся в сторону, лев прыгнул на него. Нэт едва успел уклониться, зачем-то прыгнув к поваленному дереву и схватившись за торчащий из земли ствол. Он тяжело оперся на него, пытаясь хоть чуть-чуть передохнуть.

— Я вижу, что ты устал, человек, — лев, хищно скалясь, размял плечи. — Еле дышишь. Твоя ловушка не сработала, да?

— Моя ловушка? Вот же она, — Нэт снял руку с обрубленного ствола, который действительно выглядел достаточно острым и опасным на вид. — Сейчас ты взбесишься, потому что злобный. Прыгнешь на меня, потому что тупой. Промахнешься, потому что старый. И твоя голова окажется на обрубке дерева, которое ты так неосторожно сломал. Потому что ты злобный, тупой и… И я не имею ничего против старости.

— Это и есть твоя ловушка?!

— Сейчас ты скажешь, что никогда не попадешься на нее.

— Я никогда не попадусь на нее!

Повисла неловкая пауза, и лев, оттолкнувшись мощными лапами от земли, прыгнул на Нэта. Диа отчетливо видела, как его огромное мускулистое тело растянулось в воздухе, как его шея обнажилась для удара, но нет. Он совсем не попал в ловушку. Он летел прямо на Нэта, выставив когти вперед, и тому не удалось полностью уклониться. Из его плеча брызнула струя ярко красной крови, а удар повалил его на землю. Лев тяжело приземлился на четыре лапы, а Нэт, невзирая на рану, быстро вскочил на ноги и побежал на врага. Буквально на мгновение его противник был открыт для удара, Нэт размахнулся, вытянул руку вперед и…

— И это все?!

Удара совсем не вышло. Нэт лишь легонько погладил большую львиную морду ладонью, да так и остался стоять. Лев отбросил его лапой легко и лениво, как надоедливого ребенка. Нэт упал на спину и издал болезненный стон. Лев встал в полный рост.

— Это все?!

Он прыгнул на Нэта, прижав его к земле своим весом и обрушив свою лапу на его голову. Нэт издал страшный всхлип, и хоть Диа не могла рассмотреть деталей, она понимала, что произошло что-то страшное. “Его глаз!” — тяжело вздохнула Магда и снова попыталась выйти из укрытия, чтобы помочь. Алоис остановил ее. “П-пожалуйста, — сказал он, — смотри внимательнее”.

— Ты… — донесся до них хрип Нэта. — Ты знаешь, что это было за дерево?

— Что? — не понимая, переспросил лев.

— Ты знаешь, что за дерево ты сломал?

— Нет, не знаю, — ответил лев.

— Абсолютно ожидаемо.

Нэт щелкнул пальцами прямо перед его огромной мордой. Сноп лихости и искр озорно ударил по измазанной смолой шерсти, вспыхнув ярким пламенем. Огонь перекинулся на гриву. Львиная голова горела коптяще и вонюче, но, в силу скудоумия, все еще сохраняла горделивое выражение. И наконец раздался громкий крик. Крик боли, который не слышали в Механическом Городе.

— Это было смоляное дерево, — сказал Нэт очень серьезным тоном, совсем не похожим на его недавние насмешки. Он встал и свысока смотрел на своего охваченного огнем противника. — Я знаю это, потому что меня этому научил мой отец. Но вы не знаете, что разрушаете. Вы не уважаете мир, в котором живете. Вы не достойны этой жизни. И я, Нэт из племени Повелителей Огня, положу. Конец. Вашей. Тирании!

С этими словами, взяв разбег, Нэт прыгнул и ударил льва обеими ногами. Горящая и вопящая от боли голова его противника обрушилась на острие сломленного смоляного дерева. Нэт упал на спину, да так и остался лежать, с улыбкой ожидая, когда к нему подойдут его друзья.

Магда подбежала первая.

— Ты как Капитан! Нэт, ты как Капитан!

— Из-за глаза?.. — улыбнулся он, посмотрев своим правым глазом в ее левый глаз.

— Из-за него тоже, — улыбнулась она в ответ.

— М-магда, п-перевяжи ему глаз, — Алоис доковылял последним. — Нэт, п-пей.

Он прислонил флягу с зельем к покрытым кровью губам.

— Подожди, подожди… Тебе же не останется, — остановил его Нэт.

— У тебя б-болевой шок. Скоро будет очень б-больно. П-пей всю, до д-дна.

— Но твоя боль в ноге?..

— Ради важного д-дела можно и п-потерпеть, — деловито отозвался Алоис.

Взгляд его бледно-зеленых глаз был полон решимости. Нэт не стал спорить и снова приложился к фляге. Сквозь гримасу отпускающей его боли можно было разглядеть уважение и благодарность, которые раньше не посещали его лицо. Алоис достал из сумки какой-то порошок и начал втирать его в поврежденное плечо Нэта.

— А что такое “тирания”? — наконец спросила Диа, воспользовавшись всеобщей занятостью.

— Не знаю… — Нэт оторвался от фляги. — Но как я понял, это когда плохие считают, что они лучше хороших.

— Этому и правда надо положить конец, — согласилась Диа.

— Магда, зачем ты рвешь мою рубаху на повязку? Она же Капитанская. Ты не могла свою одежду порвать?

— Я хотела, чтобы твой глаз тоже был желтый, как у него… — расстроилась Магда.

— Это… Это и правда хорошая идея, — улыбнулся он ей. — Помоги мне встать.

Магда легко подняла его.

— Стоять м-можешь? — спросил Алоис.

— Вроде да.

— А с-стрелять?

— Он же закрывает глаз, когда стреляет, — знающе улыбнулась Магда и подмигнула ему. Или моргнула? Он тоже ей подмигнул или моргнул.

— Пойдемте скорее. Не хочу, чтобы кто-то подобрал мой лук, пока меня нет. А то стрелять не из чего будет. И кстати. Как я справился?

— Ты как Капитан, — восторженно сказала Магда.

— Ты показал, что ты лучше, — с гордостью сказал Алоис.

— Ты и правда умный! — засмеялась Диа.

Нэт цокнул языком от удовольствия. Глубоко и счастливо вздохнул. Пережил маленький момент радости. А потом повел всех за собой, продолжая думать о том, как его оценили.

— Нэт! Нэт! — поравнялась с ним Диа. — А ты сказал, что ты из племени Повелителей Огня?

— Да, а что?

— Но ты же говорил, что в твоем племени взрослые с большим трудом добывали огонь.

Нэт замолчал, как будто не понял вопроса, а потом загадочно улыбнулся и сказал:

— Взрослые врут, разбойница.

Только оказавшись внутри Механического Города Диа поняла, что никогда не ожидала увидеть его изнутри. Кто же захочет посетить свой самый страшный ночной кошмар? Кто решится добровольно отправится в Логово Дракона? Это был не просто город: это был источник всех темных и пугающих историй, отравляющих разум и сердце страхом. Самых храбрых воинов здесь пытали, а самых прекрасных дев здесь насиловали. Люди страдали здесь до тех пор, пока их дух не будет сломлен, а их крики не услышат все окрестные племена. И хоть услышать крики пленников Механического Города было физически невозможно, когда кто-нибудь в племени пропадал, еще долго в каждом завывании ветра слышалось его страдание.

Но Диа не могла избавиться от ощущения, что место для страха было не здесь. Будто бояться надо было в теплой постели, когда взрослые уже уснули, а ты мучаешься бессонницей. Будто переживать надо было в темном лесу, когда никто не придет тебе на помощь. Будто настоящий ужас — он совсем не в Механическом Городе, а в самом тебе. В твоей беспомощности, в твоем сомнении, в твоем одиночестве.

А Механический Город изнутри казался совсем не страшным. Конечно же было очень страшно попасться на глаза патрулям зверей, поэтому Охотники шли осторожно и Нэт проверял каждый поворот. Но сам город, сами здания, сами дороги и кучи мусора, выглядел скорее странным, чем пугающим. Те, кто строили эти дома, явно не хотели никого пугать. Вообще сложно было понять, чего они хотели. Механический Город, сказать по правде, выглядел очень скучным.

Ровные серые стены, прямые дороги, гигантские металлические котлы и непонятные трубы, горящие ярким светом. Когда-то люди работали здесь, это было понятно даже Дие. Звери порушили половину зданий, намусорили на углах и развесили, докуда дотянулись, кости и черепа людей. Они пытаются казаться страшными. Но по-настоящему страшно становилось только от того, как далеки они от понимания мира и красоты вещей.

Дракон жил в огромном здании, расположенном в центре, в своем Логове. Диа не понимала, что там было раньше, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: там могли поместиться все окрестные племена и еще бы осталось места. Логово Дракона возвышалось над остальным городом, пуская в воздух вонючие ядовитые тучи. Именно туда и нужно было попасть Охотникам. Горящего реактора видно не было.

— Стоп.

Нэт поднял руку, приказывая остальным остановиться. Мимо, не замечая их, прошла небольшая группа зверей, громко смеясь над какой-то шуткой, наверняка плохой. Никуда не торопясь, они зашли в дверь Логова.

— По моей команде бежим к двери.

Диа прижалась к Магде поближе. Оставалось совсем чуть-чуть, и они окажутся внутри Логова Дракона. Нэт выглянул из укрытия и проверил, нет ли вокруг патрулей.

— Нэт, может войдем через вон тот вход? Под землей?

Диа никогда не слышала, чтобы Магда спорила с указаниями Нэта. Судя по тому, как тихо и неуверенно та говорила, для нее и самой это было в новинку. Чуть поодаль, неподалеку от гигантского Логова Дракона, действительно можно было разглядеть дорогу, уходящую под землю. Кем и зачем она была вырыта — невозможно было даже предположить. Нэт с интересом оценил дистанцию и, повернувшись к Магде, совсем без раздражения спросил:

— Почему?

— Ну… Мне кажется, это черный ход. Его никто не патрулирует. Туда никто не заходит. Наверное, там будет меньше сопротивления?

— Магда боится идти в лобовую атаку? — усмехнулся Нэт.

— Я не боюсь, — улыбнулась она.

— Хм, — Нэт задумался. Критика его решения не огорчила его, но было видно, что соглашаться так просто он тоже не хотел. — Откуда мы знаем, что там вообще есть вход?

— Не знаю, — призналась Магда. — Но зачем еще кому-то рыть проход под землю рядом со зданием, если он не ведет в здание?

— Сп-праведливо, — согласился Алоис, — Нэт, выбор за т-тобой.

Нэт размышлял недолго.

— Магда права. Вход, который предложил я, используется. Мы обязательно кого-нибудь там встретим. Воспользуемся подземным ходом. Здорово придумано, Магда.

В темноте было очень хорошо видно, как она засияла от гордости. Еще раз проверив, нет ли вокруг зверей, Охотники быстрым шагом двинулись к пути под землю. То ли сама судьба их оберегала, то ли Магда обладала сверхъестественной интуицией, но на пути им действительно не встретилось ни одного патруля. Осторожно, держа стрелу наготове, Нэт первый спустился под землю. Позвал остальных за собой. Глазам Дии открылась широкая дорога, которая вела в кромешную темноту. Нэт шел чуть впереди, за ним, с молотом наперевес, шагала Магда. Прежде, чем Диа успела разглядеть хоть что-нибудь, она услышала свистящий шепот Нэта:

— Тупик.

Магда издала тяжелый вздох разочарования. Дие было искренне жаль ее, еще недавно такую радостную и гордую. Но как только глаза привыкли к темноте, она и сама увидела, что дорогу им преграждала широкая металлическая стена. Это действительно был тупик.

— Пошли обратно, Нэт, — злясь на саму себя сказала Магда. — Прости, что начала предлагать свои идеи.

— Не спеши. Ты правильно сказала: зачем кому-то рыть подкоп к зданию, если он не ведет в здание? Эта металлическая стена здесь неспроста. Твоя идея хорошая, просто мы чего-то не видим.

Нэт и Магда в оба глаза принялись изучать стену внимательнее. Диа, подбежав к ним, попыталась помочь. Последним, тяжело дыша, к стене подошел Алоис. Положив на металлическую поверхность свою сухую длинную ладонь, он, какое-то время покряхтев, решил воспользоваться моментом и отдохнуть. Пока Нэт и Магда изучали противоположные края стены, а Диа надеялась найти потайную кнопку-переключатель, Алоис медленно сел, положил рядом свой посох и тяжело вздохнул.

— Д-друзья, — выждав паузу, сказал он, — Это д-дверь.

— Что? Как ты догадался? — деловито подошел к нему Нэт.

— Она п-п-приоткрыта.

Алоис указал посохом на щель у самой земли. Сверху в темноте заметить ее было совершенно невозможно. Нэт и Магда, с готовностью кивнув друг другу, вцепились руками в дверь и, напрягшись, попытались ее поднять. Та поддалась, но раздавшийся лязг рисковал привлечь внимание зверей.

— Поднимем еще чуть-чуть, чтобы можно было пролезть снизу, — сказал Нэт.

Жалобно лязгнув, дверь поднялась. Нэт пролез первым, за ним полезли Алоис с Дией. Магда, еще раз проверив, никто ли их не преследует, с трудом протиснулась последней. Взору Охотников открылось просторное и очень темное помещение. Судя по абсолютной тишине, здесь никого не было.

В противоположном конце помещения можно было увидеть обитый металлом дверной проем. Справа располагалась пустая деревянная стойка, а поодаль слева Диа увидела странную черную конструкцию, чем-то напоминавшую корабль, в котором жили Охотники, только во много раз меньше. Диа подошла поближе, чтобы изучить странные золотые диски, на которых та стояла.

— Это какой-то странный выход, — тихо сказал Нэт. — Он ведет вверх.

— Как это, вверх? — подошла к нему Магда.

— Смотри, там тоннель вверх и канат. Получается, кто-то поднимал эту большую железную дверь, а потом забирался по веревке наверх. Наверное, какая-то тренировочная комната, Магда, как думаешь?

Та пожала плечами.

— А это что такое? — Диа привлекла внимание остальных к радикально черной конструкции.

Те с любопытством пригляделись.

— Похоже на СТРЕЛУ, да, Нэт? — хмыкнула Магда. — Только малюсенькая.

— В такой долго не проживешь, в ней даже не потянуться толком, — презрительно фыркнул Нэт. — Но дверь такая большая, скорее всего, для нее. Ее вытаскивали наружу.

— Зачем? — спросила Диа.

— Не знаю… Погулять? Если она действительно как СТРЕЛА, то она была живая когда-то. Наверное ей скучно было стоять здесь одной.

Все трое стояли и смотрели на гладкие черные бока загадочной конструкции, которая когда-то гуляла по Механическому Городу на своих золотых дисках.

— Алоис? — окликнул своего наставника Нэт, — Ты сможешь забраться вверх по веревке? Это единственный путь внутрь.

— Смогу.

— Диа, ты?

— Наверное.

— Помогай себе ногами, если что, — улыбнулся он. — Я буду рядом, если…

В абсолютной тишине вдруг раздалось резкое фырчание, которое невозможно было ни с чем спутать. Где-то здесь был зверь. Магда, перехватив свой молот, в два скачка достигла деревянной стойки, откуда доносились странные звуки. Судя по ее выражению лица, она увидела ровно то, чего все боялись.

— Не делай резких движений, малявка — она успокаивающе подняла одну руку в знак примирения. — Не делай глупостей и будешь жить.

Нэт, вложив стрелу в тетиву, медленно приближался. Диа не понимала, почему они так осторожны с противником, но на всякий случай надеялась, что тот не будет глупить.

— Не дергайся, сейчас я тебя достану, — Магда отложила молот и очень осторожно перегнулась через стойку. — А ну иди сюда.

Подойдя, Диа наконец увидела, как, забившись в угол, дрожа от страха на Магду смотрел совсем мелкий звереныш, похожий на суслика. Скорее всего, он прятался от остальных и забрался сюда, чтобы поспать. Он не ожидал встретить здесь людей, тем более вооруженных. Диа видела, как Магда осторожно наклонилась к нему, и увидела, как ее ожерелье с отрезанными языками приблизилось к морде и без того напуганного зверя. Диа знала, что сейчас произойдет.

Зверь закричал от страха и, резко дернувшись к стойке, ударил по неизвестной Дие кнопке. В комнате загорелся ярко-красный свет. Раздался дикий рев, слышный по всему Механическому Городу. Пушистый ублюдок включил тревогу.

Магда, разочарованно вздохнув, опустила свои ручищи ему на голову и сломала шею. Нэт беспокойно озирался по сторонам.

— Алоис, Диа! Лезьте вверх по канату, мы их задержим!

— М-может мы успеем все вм-месте?.. — предложил Алоис, но Нэт был непреклонен.

— Диа маленькая девочка, а ты хромой. Вам потребуется много времени. Не спорьте, идите. Мы вам догоним.

Диа видела, как Алоиса задели эти слова, но он подчинился. Положив руку ей на плечо, он быстрым шагом повел ее ко входу в странный вертикальный тоннель. Диа никогда не лазала по веревкам и очень боялась, что подведет остальных. Канат оказался грязным, скользким и колючим наощупь. Карабкаться вверх было гораздо сложнее, чем она предполагала. Но она представляла, как сильно рискуют собой Магда и Нэт, и не находила в себе сил остановиться.

Раздался взрыв. Затем выстрелы бластеров. Затем злобный рык зверей, а затем и их визги боли. Ни Нэт, ни Магда не издавали ни звука. И в этом спокойном молчании, которое было окружено хаосом из хруста сломанных костей и звуков рассеченной плоти, Диа чувствовала какую-то умиротворяющую гармонию.

Канат казался бесконечным. Мигающие красные огни тревоги иногда освещали темноту тоннеля, только чтобы Диа в очередной раз убедилась, что им с Алоисом никогда не удастся доползти до конца. Посмотрев вниз, чтобы узнать, как он, она увидела маленькую железную решетку в стене.

— Алоис, смотри! Тайный ход!

Тот не сразу понял, куда она показывает, а когда понял, не сразу поверил. По его счастливому взгляду она поняла, что у нее получилось! Она смогла помочь Охотникам!

— Нэт! — крикнула она, и ее голос звонким эхом отразился от стенок тоннеля. — Я нашла выход! Скорее сюда!

Стоило зверям приблизиться к приоткрытой железной двери, как Нэт выстрелил им под ноги взрывающейся стрелой. Раздался громкий хлопок.

— Береги стрелы, Нэт, — сказала Магда. — Они тебе пригодятся для Дракона.

— Мне потребуется всего одна, — сказал он и подмигнул ей. Или моргнул?

Железная дверь поднялась, и звери, еще не успевшие разглядеть своих противников, открыли стрельбу из бластеров. Но стоило первой стреле вонзиться одному из них в шею, стоило молоту опуститься на чьи-то ребра, как злоба закипела у них крови. Хищно рыча, они бросились на добычу, в которой, в силу глупости, пока не видели Охотников.

Нэт и Магда впервые за долгое время сражались свободно. Им не нужно было отвлекать внимание от заходящего с тыла Гара. Им не нужно было устранять врагов бесшумно. Им не нужно было заметать следы и избегать патрулей. Были только они и их лишенные человечности враги. Были только их слаженная работа, зародившаяся давным-давно на изумрудной траве Долины Смерти, и кровавое безумие тупой орды зверей.

Они продолжали движения друг друга, угадывали намерения и понимали партнера без слов. Магда, соскучившаяся по своему молоту, ощущала в бою непривычную легкость. Ей нравилось снова быть уязвимой, не прятаться за щитом, не тратить половину сил на оборону. Нэт, сменивший лук и стрелы на меч, наслаждался ближним боем. Уклоняясь от ударов и быстро перемещаясь от противника к противнику, он был рад наконец разделить с кем-то тяжелую ношу ответственности.

Они не беспокоились друг о друге, но проявляли заботу. Они не полагались друг на друга, но знали, что могут. Они были равны на поле боя, и в этом было их счастье. Кровавый круговорот боли затянул их, и когда они встретились в самом его эпицентре, они наконец-то почувствовали, что свободны.

В пылу стихающего боя, вспарывая животы и ломая спины, уже готовые к следующему раунду, они посмотрели друг другу в глаза. Один в один.

— Нэт! Я нашла выход! Скорее сюда! — раздался крик, принадлежавший как будто совсем другому миру.

Нэт резко обернулся на голос Дии. Медведица, закованная в тяжелую броню и только поэтому последняя оставшаяся в живых, медленно встала и, взяв разбег, прыгнула на отвлекшегося противника. Магда успела оттолкнуть Нэта в последний момент.

Медведица повалила ее на землю всем своим весом. Ее когтистая лапа впилась Магде глубоко в живот. Не имея возможности размахнуться своим оружием, та отбросила молот, схватила медведицу обеими руками за челюсти и, закричав, порвала ей пасть. Мохнатая туша упала рядом. Магда лежала, истекая кровью.

— Нет… Нет, нет, нет! — склонившись над тяжело раненной подругой, Нэт стонал от собственного бессилия. У него не было ни трав, ни эликсиров, ни знаний, чтобы хоть как-то помочь.

— Прости меня, Нэт, — прошептала Магда. — Я опять всех подвела.

Нэт положил руки ей на плечи, но в этом жесте больше не было спокойствия.

— Что?.. Ты чего?.. Ты меня прости. Я нас подвел. Я тебя подвел, столько раз.

— Нет, я подвела… — упрямо возразила Магда. — Повела нас сюда.

— Я принимал решение. Я подвел.

— Я подвела, — Магда была незыблема.

— Хватит повторять за мной, — улыбнулся Нэт.

Магда попыталась посмеяться, но скорчилась от боли.

— Ты повторяешь за мной… — ее лицо вдруг стало очень серьезным. — Сними с меня гранаты. Тебе они нужнее. Оставь только вот эту… Которая красненькая.

— Я знаю, что ты задумала. Не делай этого.

— Нэт… — сказала Магда тоном, не допускающим возражений. — Дай мне показать любовь, как я умею.

Нэт понимал, что спорить бессмысленно, но уходить так не хотелось. Его руки по-прежнему лежали на плечах умирающей подруги, не зная, куда двинуться дальше. Наконец он послушно снял с нее ленту с гранатами и вложил самую большую из них в ее дрожащие ладони. Она прижала гранату к груди. Он зачем-то снова положил руки на плечи. Рев сирены заглушал все, кроме горя. Нэт и Магда молчали и смотрели друг на друга, глаз в глаз. Она прижимала к груди гранату, истекала кровью и готовилась пожертвовать собой. Он сдерживал слезы, держал ее за плечи и не знал, что делать.

— Мне так жаль, что ты не увидишь победы… — сказал он и сразу же почувствовал себя полным идиотом.

— Я не ради победы сражаюсь, — голос Магды снова был непривычно серьезен, но в ее глазу Нэт разглядел угасающий насмешливый свет.

Прощание затянулось. Сквозь рев сирены снаружи донесся топот лап и рык. Времени больше не было, а Нэт все еще не знал, что ему сказать.

— Прости меня за все, Магда.

— Ты меня прости.

— Я прощаю. Я тысячу раз прощаю, — плакал он.

— И я тебя, — с трудом улыбнулась Магда, и Нэт понял, что задерживаться больше нельзя.

Он побежал к вертикальному тоннелю, но в последний момент замер и обернулся. Магда лежала, освещенная ярко-красным светом тревоги, и ждала появления противника. Сирена ревела сильнее прежнего.

— Магда! — изо всех сил крикнул Нэт. Она с трудом повернулась к нему, — Я люблю тебя!! И горжусь тобой!!!

Нэт не знал лучших последних слов.

Путь, который нашла Диа, был узким, темным и похожим на бесконечную квадратную трубу. Невозможно было даже предположить, зачем и для кого люди древности прокладывали такие ходы, а самое главное, зачем пускали по ним воздух. В любом другом месте в подобном тоннеле можно было бы задохнуться, но в Механическом Городе все было лишено логики.

Диа ползла первой, за ней с трудом полз Алоис, а в конце, жалея, что не успел снять броню, еле протискивался Нэт. Только ненависть к окружающему дискомфорту отвлекала его от всепоглощающего горя, которое принесла ему потеря Магды. Он даже не понимал, насколько сильно нуждался в ней. Сзади раздался грохот взрыва: ее последнее проявление любви.

— Что это? — прошептала Диа.

— Магда, — с трудом произнес Нэт столь дорогое ему имя. Алоис и Диа замерли, с тяжелым сердцем ожидая очевидного, но такого горького объяснения. — Она похоронила себя под слоем земли. И зверей, которые нас преследовали. И путь, по которому мы ушли, — Нэт не знал, что еще сказать. — Даже после смерти она продолжает защищать нас.

В тишине, темноте и очень неудобных позах Охотники скорбели по своей воительнице, защитнице и подруге. У них не было ни сил, ни времени на скорбь, но потяжелевшие сердца мешали им двигаться дальше.

— Она взорвала гранату, да? — бесцеремонно спросила Диа.

— Да, — сухо отозвался Нэт.

— Это очень хорошая идея!

Нэту не понравился неуместный восторг Дии, мешавший ему скорбеть по лучшей подруге. Но слишком вымотанный, чтобы злиться, он вынужден был задуматься над ее словами. Идея действительно была хороша.

Магда заслуживала того, чтобы по ней скорбели восхищением.

Выход из бесконечной трубы нашелся очень нескоро. Убедившись, что поблизости никого нет, Охотники осторожно вылезли, размяли конечности и осмотрелись. Они находились в небольшой комнате, предназначение которой сложно было угадать. Сирена все еще гремела, но тревожное освещение пропало и глазам снова приходилось привыкать к темноте. Найдя дверь, Нэт осторожно выглянул в коридор. Знаком приказал идти за ним.

Только проведя Алоиса с Дией через два пролета, в каждом из которых могли оказаться враги, Нэт смирился с мыслью, что понятия не имеет, куда ему нужно идти. Отовсюду доносился смутный шум, за каждым углом мерещилась опасность. Идти вперед становилось все страшнее и рискованнее, а к Дракону они не приближались.

В тот момент, когда осознание собственной бесполезности у Нэта достигло пика, и оно начало выражаться в его поведении и передаваться Алоису и Дие, в коридоре зажегся свет. За поворотом раздались голоса зверей. Нэт оглянулся назад: спрятаться было негде. Ситуация была безвыходная. Алоис и Диа смотрели на него, ожидая спасения, но в его несчастном лице читалась только растерянность.

И только в тот момент, когда все увидели беспомощность Нэта, дверь в стене открылась.

— Не вижу причин умирать, — самодовольно ухмыльнулся Гар.

| Обсуждение в VK |
← «Человек, Который Продал Мир» |
«Капитанские Логи Натаниэля Хоука» →
| Оглавление |

1

Как ты покупаешь бизнес-центр? Этаж за этажом. На момент, когда Найджел Нэш мл. стал владельцем Нэш Инк., компания владела двумя этажами. Он очень гордился тем, что спустя десять лет под его руководством компания скупила еще два этажа. Один, правда, находился на несколько этажей ниже остальных, но так как там базировались новые проекты, то никто дискомфорта не ощущал и не жаловался.

Цифры — это здорово, вам это любой аналитик подтвердит и экстраполирует. Но ничто не заменит старого-доброго увеличения пространства. Ничто так не свидетельствует об объективном успехе, как присоединение новых территорий, кто бы что ни говорил. Несколько лет Найджел Нэш мл., миллионер, гуру и визионер, был доволен собой без лишнего шума.

Компания Гарфилда Гада не владела даже одним этажом: у нее был просто большой офис. Когда Найджел взял молодого прохвоста в протеже, он чувствовал себя в безопасности. И когда их компании объединились и превратились в НаГа Корп., он все еще чувствовал себя в безопасности. Чувство безопасности оставило Найджела, когда НаГа Корп. скупила весь бизнес-центр.

Сейчас, спустя двадцать лет, Найджел стоял перед его дверями маленьким, но гордым человеком.

Внутри его встретил электронный швейцар. Это не совсем их разработка: они выкупили ее у китайцев и настроили под нужды большого бизнеса. Конкуренты перещеголяли их в сегменте малого бизнеса, а большому бизнесу нравились швейцары от НаГа Корп. Ну и правильно, хорошие швейцары.

— Добро пожаловать, мистер Нэш! Давно вас не было видно!

— Почему ты это сказал? — Найджел Нэш, собиравшийся привычно пройти мимо, неожиданно остановился.

— Прошу прощения, мистер Нэш! Я пытался быть дружелюбным. Я давно не замечал вашего появления и решил поддержать разговор.

— После скольких дней отсутствия ты это говоришь?

— Двух недель, мистер Нэш.

— И ты всем это говоришь?

— Только управленческому составу, мистер Нэш. Мне перейти в режим администрирования?

— Нет, оставайся собой. То есть, тебе нечего сказать лично мне, я правильно понял?

Швейцар помолчал.

— Отлично выглядите, мистер Нэш!

— Как ты это определил?

— Рад, что вы спросили! Во мне установлена камера модели NGC Zoom 1400…

— Я не спрашивал про твою камеру. Я спрашиваю, как ты определил, что я хорошо выгляжу. Скажи, что во мне плохо выглядит.

Швейцар молчал дольше положенного.

— Вы выглядите бледнее, чем обычно, мистер Нэш. Но возможно это освещение.

— Отлично! Ты молодец!

— Спасибо, мистер Нэш!

— Ответишь на последний вопрос?

— С радостью, мистер Нэш!

— Ты убогое маленькое говно, робот, — швейцар молчал. — Как это заставляет тебя чувствовать?

— Никак, мистер Нэш. У меня нет чувств.

— Хорошо, — серьезно произнес Нэш. — Очень хорошо.

Он задумчиво побрел к лифту.

— Всего доброго, мистер Нэш! — повысил громкость вслед швейцар.

— Ты ведь понимаешь, Нэш, тут ничего личного. Цепь сильна настолько, насколько сильно ее самое слабое звено.

Мускулистая, волосатая и обтянутая рукавом радикально черного пиджака рука Гарфилда Гада лежала на ссутуленных плечах Найджела. Гад встретил его в дверях своего нового огромного офиса, сразу навалил на него свою руку, да так и пошел вместе с ним. Раньше Найджел знал какие-то коварные психологические уловки, позволяющие обезоружить таких собеседников, но сейчас на них не было ни сил, ни желания.

— Я понимаю, Гар.

Офис был обставлен роскошно, но не настолько роскошно, чтобы гости могли подумать, будто хозяину важна роскошь. Роскоши было ровно столько, чтобы ей не придавалось значения. Просто небольшие сувенирчики из разных аспектов жизни Гара, ничего необычного. Тут костюм космонавта. Тут обсидиановый кинжал с золотой рукоятью. Тут древнее ацтекское украшение.

Найджел знал, что на самом деле Гар за эти экспонаты напополам рвался во время аукционов. На его лице появилась кривая усмешка презрения, которое возможно только при очень хорошем знакомстве с человеком. “А впрочем, чего это я,” — осудил себя Найджел. Наверняка Гар тоже знал о нем много всяких гадостей. Это не повод вечно разгуливать с кривой усмешкой.

Он посмотрел на Гара. Тот криво усмехался изо всех сил.

— Если честно, я ждал, что ты хоть немного поборешься, Нэш младший. Что бы сказал твой отец, если бы узнал, что ты без борьбы отдал дело всей его жизни?

— Не знаю, — сказал Найджел, хотя на самом деле знал.

— Скажи мне, — Гад усмехнулся так криво, что порядочная медсестра попросила бы его поднять левую руку. — Зачем тебе наша серверная в Мозамбике?

— Дорогой мой Гар, — все-таки попытался перехватить инициативу Найджел, и ему сразу же стало за это стыдно, — не забивай свою голову вещами, которые тебе не нужно понимать. Кто-то отравляет океан и проводит опыты на животных. А кто-то смотрит в будущее. Мы разные с тобой.

Вот зачем он похвастался? Это никогда не приводило ни к чему хорошему. Все всегда находятся, что на это возразить, чтобы он в итоге чувствовал себя идиотом. Найджелу было уже за шестьдесят, но он по-прежнему наступал на те же грабли, что и в молодости. Уже граблей-то давно нигде не существует, а он все еще на них наступает.

Гар набрал в мощную грудь воздуха, но его лицо все еще выражало кривую усмешку.

— Будущее за генетикой, Нэш младший. И следующий космический корабль будет работать на серпентуме. Ты все еще думаешь, что ты визионер, но цепляешься за устаревшую мораль две тысячи пятидесятых. Я готовлю человечество к космосу, а ты, дорогой мой, оставь-ка свою подпись.

“Дорогой мой” было сказано с таким давлением, что у Найджела заболела голова. Он медленно подошел к компьютеру.

— Палец, — строго сказал Гар, властно перебирая золотую цепь у себя на запястье.

Найджел приложил к сканеру свой дрожащий палец.

— Глаз, — продолжил командовать Гар.

Найджел приложил к сканеру свой пожелтевший глаз.

— Пароль доверия.

Найджел, предусмотрительно прикрыв клавиатуру локтем, вбил пароль.

— Всегда было интересно, какой у тебя пароль доверия, Нэш младший? — крикнул ему вдогонку Гар.

Пароль доверия подходил ко всем системам на всех предприятиях НаГа Корп. Только у сооснователей компании, у Нэша и у Гада, были универсальные пароли. Остальной совет директоров, так единодушно проголосовавший за позорное изгнание Нэша, довольствовался паролями локальными.

— Если бы ты хоть раз в своей жизни попробовал быть порядочным человеком, Гар, — говорил Найджел фразу, которую миллион раз репетировал, и сам не верил, что это происходит, — то ответ был бы прямо у тебя перед глазами.

— Каламбурчики, значит… — разочарованно протянул Гад. — Каламбурчики, блядь!

Найджел чуть ускорил шаг, лифт был уже совсем рядом. Несмотря на свое старческое бегство, он не мог не чувствовать, что немножечко победил.

2

Как ты строишь дом? Ты объясняешь свою задумку подрядчику. Ты любишь минимализм, ты любишь сочетание желтого с белым, ты поочередно планируешь каждую комнату, ты смотришь визуализации, ты довольно киваешь. Твоя жена кивает рядом с тобой. Потом ты задерживаешься в офисе, едешь на конференцию, на секунду отворачиваешься — дом абсолютно не такой, как ты хотел. Дом такой, какой хотела жена. Ты даже не знал, что она его таким хотела! Ей нравится сочетание синего с уклоном в цвет морской волны, ей нравятся фонтанчики и водопады, ей нравится стекло. Твой дом — отстой. И это даже не тот дом, на террасе которого ты сейчас пьешь со своей любимой женой вино.

— Он прям совсем ничего не заподозрил? Серверная в Мозамбике твоя?

— Агам-с, — Найджел разлил терпкое красное вино по гигантским бокалам.

— Ну, с победой! — Беатрис, величественно возлежавшая на топчане, подняла бокал. Вино ударилось о стенки и ритмично закачалось, будто продолжая пышные изгибы ее бедер.

— Ой, вот не надо…

— С победой, с победой! — Беатрис насильно чокнула свой бокал о бокал мужа.

— Нет никакой победы, Беа. Есть только бесконечная борьба. И я из этой борьбы выхожу.

— Да?

— Да.

Они отпили. И даже не заметили, насколько большими были их глотки.

— Как зовут того мальчика?.. — Беатрис пощелкала красивыми пальцами.

— Альберт.

— Альберт будет готов через две недели?

— Альберт был готов уже полтора года назад. Оборудование будет готово через две недели.

— Ты ему доверяешь? — вдруг очень серьезно спросила она. Найджел посмотрел на нее с недовольным удивлением. Она, в знак серьезности своего вопроса, тряхнула копной кудрявых волос.

— Я не понимаю этого вопроса. Какая разница, доверяю я ему или нет? Это не про чувства, Беа. Ты вот доверяешь своему парикмахеру?

— Да.

— Ладно, плохой пример. Ты доверяешь своему стилисту?

— Да, — быстро кивнула Беа и отпила еще.

— Так, ты ведешь слишком богемный образ жизни, чтобы рассуждать о доверии, — она засмеялась. — Возьмем бизнес. Я не доверял Гарфилду, когда мы организовывали слияние. Это не про доверие. Это про то, что Гарфилд может и чего я не могу. Он что-то мог, я чего-то не мог, хоп! — слияние. Вот так же и с Альбертом. Он что-то может, я… Я чего-то не могу. Хоп! Серверная в Мозамбике.

— А чем в итоге с Гарфилдом кончилось, Нэш? — лукаво спросила Беатрис и отпила еще.

— Кончилось тем, дорогая, что мы увеличили прибыль в двести раз, — Найджел тоже отпил, но триумфально.

— Но для тебя чем кончилось?

— А для меня пока не кончилось, — Найджел допил. — Допивай давай, — Беатрис осушила бокал одним глотком. Он налил еще.

— Нэш.

— Да?

— Я буду скучать.

— Ой, пф-ф-фр-р-р-бл! Я никуда не ухожу.

— Для меня уходишь.

— Ну если я для тебя только кусок сексуального мяса, то да.

— Ты для меня кусок сексуального мяса.

— Беатрис, хорош!

— Не называй меня “Беатрис”.

— Беа?

— И “Беа” не называй.

— Ватрушечка?

— Называй ватрушечкой. Я буду скучать, львенок.

— Бе… Ватрушечка, хорош. Ты молодая, у тебя вся жи…

— Я не молодая, Найджел, что за бред. Мне сорок пять.

— Блин, ты и правда старая. Я как-то и забыл. Я привык, что все говорят, что у меня молодая жена.

— Это потому что ты старый, как мамбл-рэп.

— М. Вообще, если подумать, я чуть старше мамбл-рэпа.

Они пили вино и смотрели на горизонт так, как если бы там был закат. Дул небольшой ветер, еще не совсем холодный, но уже неприятный. По воде в бассейне шла рябь, как бы говорящая, что купаться не стоит. Скатерть на плетеном столике, который бы Найджел никогда в жизни не выбрал, беспокойно тряслась.

— А опыты на животных? — допив, и налив еще, спросила Беатрис.

— Отстань.

— Хорошо, но серпентум-то.

— Беатрис, — строго сказал Найджел.

— Ватрушечка, — строго поправила его Беатрис.

— Ватрушечка. Послушай меня. Есть время бороться. А есть время жить. Я хочу жить.

— Но не со мной?

— Да при чем тут ты! — Найджел, разозлившись, всплеснул руками и пролил на свой предусмотрительно прикрытый халатом живот немного вина. — Настоящая война ведется не между мной и Гарфилдом. Настоящая война ведется между жизнью и смертью, Беатрис. И я эту войну выиграю. Ты понимаешь, насколько это важнее, чем победа над каким-то там Гарфилдом Гадом?

— Я понимаю… Просто это не выглядит, как победа.

— А что выглядит, как победа?

Беатрис сделала большой глоток, сощурилась на воображаемый закат и задумалась.

— Совет директоров восстанавливает тебя и просит прощения. Опыты над зверушками прекращаются. Гарфилда заставляют свернуть строительство Механического Города. Тот ацтекский храм становится объектом наследия ЮНЕСКО. Его с позором увольняют… Нет, его сажают. Нет, не так. Его сажают у всех на глазах. В прямом эфире!

— Ух ты.

— Да! И все радуются. И ты приходишь ко мне домой. Снимаешь пиджак. Развязываешь галстук. Целуешь меня в щеку. И я такая: “Не”. И ты целуешь меня в шею. И я такая: “Ну нет”. И ты целуешь меня в шею еще раз, потом еще раз, а потом мы страстно целуемся, а потом мы уже голые на кровати и у нас роскошный секс.

— С кем??

— Друг с другом, Найджел, ёб твою мать! И мы счастливы, и нам хорошо, и ты бурно кончаешь, прижимаешься ко мне и знаешь, что говоришь?

— Что?

— Ты говоришь: “Я победил”. Вот это похоже на победу.

— М. И правда похоже. Но знаешь, что еще больше похоже на победу?

— Что?

— Все то же самое, но я в белых доспехах.

— И сексом со мной заниматься тоже будешь в белых доспехах?

— Конечно. И на фоне взрыва.

— Хм, — Беатрис игриво скосила глаза, живо воображая все описанное. — Да, это действительно больше похоже на победу.

— Ага. А рассказать тебе, как на самом деле все будет? Рассказать тебе, ватрушечка?

— Ну расскажи, расскажи.

— Давай расскажу. На самом деле совет директоров уже меня прогнал. Меня не пустят обратно, хоть ты разорвись. Мир никогда не откажется от источника энергии, который сам себя воспроизводит. Бразильское правительство продолжит закрывать глаза на эксперименты над животными. Гарфилд увеличит прибыль НаГа еще в двести раз, может в триста. И я узнаю об этом, скролля ленту после очередного сеанса химиотерапии. Я буду лысый, я буду бледный, я буду слабый, я буду глубоко несчастный, а самое главное, ватрушечка, я через несколько лет буду мертвый. Но перед тем, как я буду мертвым, буквально за пару месяцев до этого, потому что, хоть это и сложно сейчас представить, но за пару месяцев до смерти люди еще живые, я буду поверженный. Побежденный, поверженный, униженный и на хуй сходивший. Вот какой я буду. Я буду питаться через трубки, или что там делают люди за пару месяцев до смерти, и максимально ощущать, как же катастрофически я проиграл. И ты придешь ко мне, такая старая и сорока сколько-то там летняя, и ты будешь примерно в сто тысяч миллионов раз моложе меня. И ты будешь говорить, как тебе грустно, и может тебе и правда будет грустно, только вот ты будешь даже близко не такая грустная, как я. Вот я, я буду по-настоящему грустный со своим раком, просранным бизнесом, молодой женой, а знаешь чем еще? Знаешь, чем?

— Чем?

— Проигранной битвой. Поэтому пей вино и не говори о том, чего не знаешь. Я не хочу проигрывать, Беа. Я хочу переиграть их всех. И я сделаю это так же, как делал всегда. Я сделаю это, как визионер. Мысля на несколько шагов вперед.

— Нэш?

— Да.

— Я просто очень люблю то, что у нас есть.

— Я тоже люблю то, что у нас есть, моя милая. Но побеждать я люблю больше.

Они молчали какое-то время. Медленно пили вино и думали каждый о своем, а может быть и оба об одном и том же. Наконец, Беатрис потянулась, чтобы налить себе еще. Найджел протянул ей бокал. Она налила и ему. Поставила пустую бутылку на доски террасы.

— Какие планы на оставшиеся две недели?

— Я планирую съездить к Дине в университет.

— Съездить? Не слетать?

— Да. Маленькое дорожное приключение напоследок.

— А потом?

— Пока не думал. Наверное, сразу в Мозамбик.

Беатрис нахмурила брови и тихо вдохнула аромат вина, поболтав его в бокале. Отпила чуть-чуть.

— То есть это наш последний разговор, львенок?

— В каком-то смысле да, ватрушечка.

Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на закат, который так и не появлялся.

3

Когда тебе за шестьдесят, разочарование — это не чувство, а рутина. Разумеется, Найджел Нэш мл. надеялся, что его последнее путешествие по стране будет лихим, интересным и полным приключений. Но когда оно ожидаемо таким не оказалось, он ничего не почувствовал. Жизнь была не такой, как он хотел, каждый день. Еще одна неделя ничего не изменила.

Он помнил стейк в дайнере, который был прожарен сильнее, чем он просил, но все равно оказался вкусным. Он помнил до смешного уродливого лебедя, которого свернула из одеял горничная в одном из мотелей. Он помнил промчавшихся мимо него на хайвее байкеров, один из которых был очень жирный, серьезный и счастливый. Он помнил не пустяки. Он помнил самое важное, потому что ничего интереснее за неделю не случилось.

Он думал побыть эту неделю наедине с самим собой, но никакого самого себя не было. Были официантки и байкеры. Были радио и собственный плэйлист. Были бесконечные разговоры с воображаемыми собеседниками, каждый из которых говорил какую-то чушь. И их приходилось бесконечно убеждать в том, как сильно они не правы, а они мямлили в ответ что-то невразумительное, но упёртое, и оставалось только тяжело вздохнуть и уничтожить их, переключившись на что-нибудь другое. Еще иногда хотелось в туалет.

Каждый раз Найджел терпеливо ждал какого-нибудь ресторанчика или заправки, чтобы пописать, но один раз стало совсем невтерпеж. “Годы уже не те, чтобы писать на обочину,” — подумал он, но опытным путем выяснил, что еще меньше его годы подходили для того, чтобы долго терпеть. Он вышел, отошел от машины подальше, расстегнул брюки и с трудом пописал. “А что если кто-то увидит?” — подумал он. Мимо, как назло, проехала машина. “Какая разница, я старый,” — подумал он. И действительно. Он был старый и мог писать, где угодно.

Он привычным взглядом проверил, не попало ли на ботинки. Конечно попало. Потом он посмотрел на свой член. Член ему привычно не нравился. А потом он подумал, сколько раз ему осталось писать? И понял, что считанные разы. Он шел обратно к машине, не зная, как себя по этому поводу чувствовать. Хочет ли он писать в будущем? Нравилось ли ему писать в прошлом? Позавидуют ли ему окружающие, либо пожалеют? Вскоре его мысли переключились на то, успеют ли ботинки обсохнуть до того, как он найдет ресторанчик для обеда.

Два раза, не желая иметь дел с людьми, он спал прямо в машине, оставляя ее на автопилоте на всю ночь. Мягкое урчание мотора убаюкивало Найджела в его грустном, непродолжительном сне. На следующий день он проводил в дайнерах чуть больше времени, чем обычно, разминая затекшие конечности. Один раз, заказав на завтрак жирнющую яичницу с беконом и кофе с молоком, он не выдержал и снял ботинки, сладко-сладко вытянув ноги в носках под столом. Вне всяких сомнений, он очень плохо пах. Вне всяких сомнений, ему было очень пох.

В последний день своего дурацкого путешествия, уже подъезжая к городу, где училась Дина, он решил переночевать “под открытым небом”. Разумеется, никакого открытого неба и быть не могло: он бы никогда в жизни не стал ехать через всю страну на кабриолете. Но ему нравилось свернуть на обочину, проехать, трясясь, чуть дальше положенного, да так и уснуть.

Посреди ночи он проснулся, прислушался к тишине и горько заплакал. А потом перестал и, как ни в чем ни бывало, лег спать дальше. Это был не первый раз, когда он просыпался и плакал. Все было ему привычно.

4

— Как поживает моя разбойница?

— Папа!

Она прямо с порога кинулась ему на шею и поцеловала в небритую щеку. Не стоит обманываться общей атмосферой уныния и безысходности в жизни Найджела: дочь обожала его. Неизвестно, правда, было ли это обожание частью его жизни. У Дины была своя жизнь: яркая, свободная и невозможная без абсолютного принятия. Иногда ему казалось, что кем бы ни был ее отец, она бы все равно его любила. Ему просто очень-очень повезло, что именно она родилась его дочерью, а не какая-нибудь вредная и зажатая мымра. В общем, себя он в Дине не видел вообще. Он видел в Дине только хорошее.

— Как ты здесь оказался? — смеясь, спросила она.

— Одолжил у японцев телепорт.

— Па-а-апа, — укоризненно наклонила она голову вбок.

— До-оча моя.

Они снова засмеялись. Дина вежливо попросила свою соседку уйти. Та ушла без лишних вопросов. Хулиганская этика в их комнате была доведена до высочайшего уровня. Найджел восхитился тем, как же часто, должно быть, Дина так же уходила без лишних вопросов, чтобы оставить свою соседку наедине с ее важными мужчинами. А потом немножко смутился, поняв, как часто то же самое делала соседка для Дины.

— Ну рассказывай, — озорно сказала Дина, усадив его на кровать. Сама она села на стул, в несколько слоев увешанный цветастой одеждой.

— Ну что тут, собственно… — развел руками Найджел. — Рассусоливать-то, в общем… Я скоро умру, разбойница. Но это не новость. В общем-то, даже наоборот, это старость, — он посмеялся. — Вот. Еще меня выгнали из НаГа. Совет директоров. Я не стал бороться, но я решил всех перехитрить, ну ты меня знаешь. Я сказал, что уйду без боя, если мне оставят серверную в Мозамбике. И они, конечно, сейчас там в переговорных головы себе все сломали, зачем мне серверная в Мозамбике. Что я там за данные такие хранить собрался. И знаешь, какие, дочур? — Дина, одними только широко раскрытыми глазами спросила, какие. — Вот эти вот самые! — Найджел триумфально постучал себя пальцем по виску. — Я буду первым человеком, который оцифрует собственное сознание.

Дина молчала. Не неловко молчала, а максимально тепло, принимающе и немножко испуганно.

— Я нашел талантливого мальчишку по имени Альберт. Точнее, это он меня нашел. Но перед этим он нашел с десяток других крупных инвесторов, которые не смогли оценить его идею. И только я увидел в нем потенциал. Я два года финансировал его из своего кармана, и теперь, наконец-то, он готов перенести твоего папку в компьютер. А если быть точным, в нашу серверную в Мозамбике. А? Как тебе идейка? Электронный папахин.

Дина не говорила ни слова. В ее молчании не было осуждения. Найджелу не было страшно, что дочь не одобрит его идею. Но ему было немного не по себе от того, что она не спешила реагировать. Обычно его разбойница не стеснялась своих чувств и выдавала их сразу, честно, по мере поступления.

— Папуль, — наконец сказала она, заглянув своими яркими фиолетовыми глазами в его пожелтевшие, потухшие глаза, — но как же душа?

— Чего делая?

— Душа, пап. Куда же она денется?

— Ну… В астрал?.. Я не большой эксперт по перемещениям души, дочур, честно скажу.

— Папуль, — очень серьезно сказала Дина, — у нас у всех есть душа. Когда мы умираем, она перерождается. И проходит снова и снова одни и те же испытания. Если ты станешь компьютером, — эти слова дались Дине так легко, будто она всю жизнь только и рассуждала о том, как ее папа станет компьютером, — то что станет с твоей душой?

— Не знаю… Отдохнет, наверное? От испытаний-то, ну.

— Нет, пап, так нельзя. У наших душ есть большое путешествие. Его нельзя нарушать.

— Я и не нарушаю. Если душе так хочется, пусть путешествует дальше. Без моего тела ей будет даже проще, — Найджел грустно усмехнулся, украдкой взглянув на свое обременяющее душу тело. — Мне не нужна душа, я просто хочу сохранить свое сознание. Я хочу жить.

— Я тоже очень хочу, чтобы ты жил, папочка, милый. Но мне кажется, Вселенная посылает тебе испытание, а ты от него бежишь.

— Какое испытание? — очень серьезно спросил Найджел.

— Не знаю. Какое?

— Ты про серпентум что ли, доч? А как ты его победишь… Прогресс не стоит на месте. Джинна обратно в бутылку не загонишь. Если нашелся такой источник энергии, то все, никуда не денешься, им будут пользоваться. Нет, Дина, тут ничего сделать уже нельзя. Я, что мог, сделал. Я Гарфилду говорил, чтобы хотя бы на животных тесты не проводил. Знаешь, что он сказал? “Животные тупые”. И ничего больше не сказал. Нет, дочур, нет никакого смысла долбиться головой об стену. Я перегорел, я не могу так больше. То есть, я могу с ними судиться. И что это такое? Тут заседание, там заседание, потом поход к врачу. Параллельно пытаешься инвестироваться в новый проект, чтобы были деньги на заседания и на врачей. Сидишь на встрече, слушаешь с умным видом, киваешь, а прибыль только через столько-то лет. А ты даже не знаешь, будешь ли ты жив через столько-то лет. А все равно киваешь. А потом снова заседания, встречи за закрытыми дверьми. Борешься за что-то там, а смысла в этом уже давно не видишь. Я не вижу смысла, разбойница. Я не понимаю, за что тут бороться. Ну хорошо, ну накидает Гарфилд говна всякого в Амазонку, прости мне мой французский. Ну пусть правительство Бразилии с этим борется, я-то тут при чем? Это мой крест что ли? Меня народ Бразилии избрал своим президентом, или кто там в Бразилии? Амазонка — это мой двор что ли? Дина? Амазонка — это мой двор?

Оба смеялись, но как-то нервно.

— Нет, папуль, это не твой двор.

— Ну вот. А ты мне говоришь за это бороться…

— Это не я говорю, папуль, — хитро улыбнулась Дина.

— А что тогда?.. А-а-а, понял. Вывела меня на чистую воду. Ну да, ты права. Я переживаю об этом всем. Сам только об этом и говорю... Но если я о чем-то переживаю, это не значит, что я должен за это бороться.

— Не должен конечно.

— Но я переживаю, это да… Ну ничего. Я, когда стану компьютером, может еще всех их переиграю. У меня будет полно времени. Открою новую компанию… — Найджел замолчал. — Назову ее “Нэш и дочь”, — оба засмеялись. — Кто тебе вообще рассказал про все эти души?

— Мой знакомый.

— У него имя на А? Все, у кого имя на А — ебанутые.

— Папа! — засмеялась Дина.

— Чего? Это правда, — засмеялся и он. — А чего там, насчет души… Если я просто умру, как мне положено, что дальше будет?

— Ты переродишься.

— А ты там будешь?

— Где-нибудь обязательно буду.

— А как я тебя найду?

— Не знаю! Но как-нибудь обязательно найдешь.

— Все под контролем, я уже придумал, как. Я загляну каждой девочке в глаза и спрошу, любит ли она меня. И когда ты ответишь “да”, я узнаю твои глаза из миллиона.

— Папуль.

— Что?

— Это звучит крипово.

— Прости.

— Хочешь покажу тебе кампус?

— Давай.

— Ты подумаешь потом насчет души?

— Подумаю.

5

Все выходные Найджел провел очень счастливо: вместе с Диной, остановившись в отеле неподалеку от кампуса. Она отменила свои планы, и они просто бестолково гуляли по городу вдвоем, тратили деньги на ерунду, кушали вредную еду и хохотали над общими шутками, которые даже им самим были не до конца понятны. Найджелу все еще не нравилось свое лицо на жизнерадостных и безумных селфи, которые то тут, то там делала Дина, но ему нравились сами селфи. Они корчили рожи, высовывали языки, а один раз Дина вдруг посерьезнела и сказала ему: “Будь красивым”. И он попытался. И у него, кажется, получилось. Он не стал смотреть селфи второй раз, чтобы не разочароваться. Но он запомнил его, как очень удачное селфи.

Они спонтанно сходили в кино, попав на фильм, поражающий своим отсутствием символизма. В нем не было ни сложной любви, ни тяжелой борьбы, ни неоднозначных решений. Ничто не напоминало Найджелу о его жизни, а еще меньше жизнерадостная и легкомысленная атмосфера фильма напоминала ему о его смерти. Но ближе к концу, когда героиня сказала герою, что он ее лучший друг, а он стоял в костюме клоуна посреди толпы детей, Найджел заплакал. И Дина нащупала его руку в темноте, сжала ее и шепнула ему на ухо: “Я тебя люблю, папуль”. И вообще непонятно, зачем она это сделала, потому что он разрыдался еще больше. И она, не зная, что делать, засмеялась, и он тоже засмеялся, сквозь слезы. А потом один из детей на экране сказал про героя что-то смешное, но мудрое, и засмеялся весь зал.

У Найджела и Дины было все время на свете, но теплым вечером воскресенья оно кончилось. Им пора было прощаться. Не зная, что он будет делать дальше и что следует сказать, Найджел бросил лишь многозначительное “спишемся”. Дина шутливо закатила глаза. Прижимая к себе перекинутый через руку джемпер, она зашагала в своих смешных кроссовках к кампусу. Найджел какое-то время смотрел ей вслед, а потом задумался над тем, что он делает. “Смотреть вслед” показалось ему идиотским занятием, и он приказал автомобилю отвезти его к отелю.

Подъем до номера на лифте дался ему труднее, чем бесконечные прогулки с Диной. Упав на кровать, он набрал номер, который долгие годы боялся увидеть на экране при каждом входящем вызове. Он по привычке надеялся, что трубку возьмет медсестра, но ему не повезло.

— Ничего себе, кто решил позвонить, — голос был еще более хриплый и грубый, чем в детстве. Запах сигарет чувствовался даже через телефон. — Говори быстро, я занята.

— Мам, я хотел бы приехать к тебе завтра. Ты не против?

— Иди, иди, покорми голубей или чем там занимаются одинокие необразованные женщины, — Мама лениво махала старческой рукой на дверь. Ее сиделка без слов удалилась. — У меня теперь вот какой медбрат появился. На ногах держится хуже меня, а все на месте ему не сидится.

Найджел самокритично оглядел себя и заметил, что держался на ногах даже лучше обычного, но решил не спорить. Скорее всего, комментарий Матери относился к его общему состоянию и внешнему виду. Неделя в машине кого угодно подкосила бы, тем более его. Но, справедливости ради, он побрился перед вылетом.

— Тебе что-нибудь принести, Мам?

— Сейчас, эта доярка уйдет… — сиделка тихо захлопнула дверь. — В шкафу под раковиной стоит водка.

— Тебе точно мож?..

— Ой, избавь меня от своих медицинских экспертиз, Найджел! Если ты такой знаток в области здоровья, то почему у тебя рак? Посмотри на меня, я здоровее тебя в тысячу раз, — Найджел покорно пошел за водкой. — Ты можешь у себя там, в “своей” компании что-то из себя строить, — кричала она ему вслед, насколько позволяло убитое курением горло. — Хотя какая же она твоя. Это твоего отца компания. Там и фамилия его.

— Мам, я не могу найти водку, — крикнул с кухни Найджел.

— Мне что, встать и самой найти?

— Нет, сейчас.

— Как этого сопляка зовут? Гад? Вот, нашел себе мальчика на побегушках, думал, что опять за тебя всю твою работу сделают. А сам-то когда работать начнешь, Найджел? Когда головой-то будешь думать?

Найджелу было, что возразить, но кричать с кухни не хотелось.

— Мам, водки точно нет под раковиной.

— О-о, мне этот вопрос тоже за тебя решить? Как с той шалавой беременной? Хотя твоя новая не лучше.

— Я поищу в другом шкафу, секунду.

— В итоге что? Половина компании твоего отца, чтобы его в гробу черти ебали, теперь принадлежит этому сопляку. Очень умно поступил, Найджел, молодец. Еще одно гениальное управленческое решение.

— Ему принадлежит вся компания, — торжественно сказал Найджел, появившись с холодной бутылкой водки в руках. — Водка была в холодильнике. Твоя сиделка о ней знает.

— А чего ты счастливый такой? Просрал компанию и радуется.

— А апельсинового сока у вас нет, да?.. — решил перейти в наступление Найджел.

— Это не мужчина, это позорище. Посмотри на меня. Мне девяносто, я пью чистую. Почему ты бокалы не принес? Ты хочешь, чтобы я из горла пила? Я могу. Я не ты.

Найджел пошел за роксами.

— А где у вас лед?

— Наколи в своей голове, у тебя там вечная мерзлота. В морозилке, где же еще. Или вот что, в своей постели с женой еще можешь лед поискать. За шестьдесят лет одну внучку мне подарил. И та не пойми что. Фантазии ее. Учится на художника. Этому теперь надо учиться, оказывается. Если хочешь рисовать — иди рисуй, никто ж не запрещает. Нет, надо ехать через всю страну, учиться, как какая-то последняя…

— Мамуль, — Найджел вырос, будто из ниоткуда, и кинул на стол между ними пакет со льдом. — Завали ебало.

Мать недовольно закурила. Найджел, накинув на лицо дурацкую улыбку, чтобы показать, что он совсем не волнуется, кинул в роксы льда и налил водку. Сел на диван напротив.

— Ну рассказывай, — сказала Мать другим тоном, все таким же недовольным, но с ласковым отсутствием агрессии. — Как ты просрал компанию?

— Ну сначала, как ты верно заметила, у меня появился рак. Примерно в то же время Гад увлекся археологией. И проспонсировал странную экспедицию в леса Амазонки. Я этому значения не придавал, я даже рад был, что он меньше занимается работой, мне от этого как-то легче дышалось. Но в итоге он пропал там на месяц, а вернулся с этой странной находкой: древним захоронением то ли ацтеков, то ли майя, то ли еще какими-то древними латиноамериканцами. И так как об этом захоронении никто не знал, то он сумел купить себе несколько гектаров леса, где оно находилось. В нормальной стране такого он бы не провернул, конечно, но мы имели много дел с правительством Бразилии в прошлом, а Гар еще и личный друг какого-то местного наркобарона… В общем, суть да дело, но это захоронение было воздвигнуто на месте единственного в мире источника нового элемента, который до Гарфилда никто не видел. Он назвал его “серпентум”. И у серпентума есть особое свойство: он размножается в любой среде. И при этом обладает огромной энергетической ценностью.

— Как это? — Мать налила себе еще.

— Если честно, понятия не имею. Я не ученый, я визионер.

— Но серпентум этот ты прохлопал, да?

— Ну да… Он построил на месте источника лабораторию, а потом и завод. Назвал его Механический Город. Оборудование там наше, то есть в теории у меня есть допуск ко всем уровням, но так как охраняется он картелем, меня туда не пускают. Но я и не рвался особо. Но потом начали ходить слухи о том, что он выбрасывает отходы в Амазонку. Местные жители какие-то отравились сильно. Потом про опыты на животных пошли разговоры. А компания-то все еще общая. Я попытался с ним поговорить, он ни в какую. А у меня ведь, из-за моего прошлого, об этом постоянно спрашивали. Ну и я пообещал то, чего от меня ожидали: что я этого так не оставлю.

— Не оставит он.

— Я думал переиграть их. Думал, если публично выступлю за хорошее дело, то меня побоятся трогать. А в итоге совет директоров прогнал меня из компании.

— Ввязался в драку, в общем, в которой не можешь победить.

— Получается, что так.

— И какой теперь твой гениальный план?

— Ну победить у меня их не получится. Но я решил их перехитрить. Я нашел талантливого ученого. Профинансировал его проект. Пока Гар финансировал исследования серпентума, я финансировал технологию оцифровывания сознания.

— Что это значит?

— Меня перенесут в компьютер, Мам.

Та молчала и смотрела на сына пустыми бледными глазами. Потом налила себе еще.

— Я смогу жить вечно, понимаешь? Вечно, в компьютере. Я смогу использовать все свои счета, все свои доступы. Создам новую компанию. У меня будет времени, сколько я захочу. И когда-нибудь, не сразу, пускай совсем не сразу, но когда-нибудь, я их всех обыграю.

— Ну отличный план, что я могу сказать, — подумав, сказала Мать.

— Правда?

— Ну я во всем этом не разбираюсь, конечно, но звучит разумно.

— Подожди, ты серьезно?

— Ну да. Посмотри на себя, кого ты в таком виде можешь победить? Никого. Ты слабый, старый, ничего не умеешь. Может хоть компьютером на что-то сгодишься.

— Тут не поспоришь, да… Но слушай, у меня тут появился альтернативный план. Я провел выходные с Диной. И я вспомнил, как отец умирал. Я прекрасно понимаю, что он меня ненавидел, но знаешь, перед смертью он как будто хотел меня видеть чаще. Даже он, представляешь? И я подумал, что если я неправильно поступаю, что бегу? Не от Гара и совета директоров, а от… Не знаю, от жизни, от близких? Что если те пару лет, что мне осталось провести с ними, гораздо важнее, чем вечность бизнеса и побед?

— Понятно, — мать допила бокал и с гулким звоном, похожим на стон разочарования, поставила его на стеклянный столик. — Как обычно. Только у тебя появляется хоть одна нормальная идея за всю жизнь, как ты бежишь за очередной девкой и все просираешь. И теперь эта девка твоя дочь! Ты мало того, что глупый, ты еще и извращенец. С какой стати ты слушаешь в бизнесе советы художницы-недоучки, объясни?

— Мам…

— Нет, ты послушай. У тебя в кои-то веки появился шанс что-то не просрать, сохранить наследие своего отца, преумножить его, и ты опять все пускаешь по пизде. Ну не идиот? Ради чего? Чтобы два года пожить вот в этом вот теле? Ну посмотри на себя, нет, ты посмотри. Ты ради этого все отпускаешь? Ты совсем что ли, ну. Того?

— Ну вспомни, как отец умирал, — обратился Найджел к последнему оставшемуся авторитету. — Ну вспомни его последние дни. Вспомни и скажи, что я не прав.

— Отец… Тебе правда интересно, что бы сказал отец, послушав тебя сейчас? Ты правда хочешь узнать, что сказал бы Найджел Нэш старший?

— Да, — сказал Найджел и зажмурился.

— Он бы сказал, что ты убогое маленькое говно. И что ты снова разочаровал его.

Найджел сидел какое-то время, не шевелясь, а потом выдохнул и открыл глаза.

— Это было ожидаемо. Но все равно очень больно.

6

Воздух в Мозамбике был как будто более слабый, чем в остальном мире. Скорее всего из-за прожженного Солнцем озонового слоя, но Найджел был не уверен. Вполне возможно, что на ситуацию влияла скудная, лишенная привычной роскоши природа без единого лишнего зеленого листка. Пока нормальные деревья растут в свое удовольствие, потому что не могут не расти, скрюченные, похожие на старческую клюку деревья Мозамбика будто бесконечно боролись за свое выживание, которое никому особо не было нужно. Вся вода, которую Найджел видел вокруг, обязательно была грязной. Океан все еще выглядел великолепно синим, но стоило воде попасть на сушу, как она сразу отдавала какой-то отталкивающе бессильной желтизной.

Ну и инфраструктура тоже влияла на общее восприятие. От аэропорта, который сам по себе был похож на провинциальный склад, Найджел добрался до города на разваливающемся туктуке, который здесь называли “чопела”. Местные были нищие, худые и по-счастливому приветливые. На старое белое лицо Найджела впервые за долгое время смотрели с некоторой завистью. И его раса, и его возраст здесь уважались.

Найджел в одиночестве обедал в ресторане в центре города, где ему назначил встречу Альберт. Сразу видно, что Альберт ни на секунду не задумался над тем, где хотелось бы иметь последний обед человеку, который прощается с собственным телом. Здесь не было ни вида на океан, ни открытого неба, ни даже вкусной еды. И воздух, самое главное, воздух был как будто более слабый, чем в остальном мире.

— М-мистер Нэш!

Найджел облегченно выдохнул. Ему удалось доесть последний обед в умиротворенном одиночестве. Еще минута промедления, и последний кусок бы отправлялся в рот беспокойно, под социофобный гундеж Альберта.

У Найджела не было ни единого сомнения, почему Альберту не удавалось получить инвестиции на свою, по любым меркам, прорывную технологию. Он отвратительно себя презентовал. За его сбивчивой речью, бестолковыми примерами и слабой подачей было очень тяжело разглядеть непризнанного гения, который всецело поглощен своим делом и просто не хочет тратить свой интеллектуальный ресурс на такие важные инвесторам, но такие безразличные ему пустяки.

— К-как вам еда, мистер Нэш? Мне очень текс-мекс здесь н-нравится. Но вообще я нечасто езжу в город п-покушать. Но когда езжу, хожу вот сюда. Сидишь, на людей смотришь. Т-тут люди, т-там люди. Как вам здесь люди, м-мистер Нэш?

Найджел отхлебнул пива и пристально посмотрел в бегающие зеленые глаза Альберта. Его поведение располагало к спокойствию, которого наедине с собой невозможно было достичь.

— Люди норм, — сказал он и отхлебнул еще.

— Д-д-да, мне тоже нравятся. Но с серверной фермы мы их всех п-прогнали, конечно. Там теперь только квалифицированный п-персонал. Комар носу не подточит. Ну или подточит, но это никак не повлияет на исход д-дела. В принципе, пусть даже точит, это непринципиальный с точки зрения обсуждаемого п-предприятия вопрос.

Найджел допил пиво и жестами попросил у официанта счет. Электронные официанты до Мозамбика пока не добрались.

— Извините, м-мистер Нэш… Вы уточнили у вашего онколога, ну, п-по срокам?

— Да, уточнил.

— И, извините, ч-что он ответил?

— Год у нас совершенно точно есть. Особенно если в спокойном состоянии.

— Да, да, состояние б-будет очень спокойное, оно и нам такое тоже нужно. Седационную камеру мы б-благополучно доставили и установили, обслуживать будет к-команда врачей. Все под контролем.

— Ну значит волноваться не о чем, — подмигнул ученому Нэш.

— П-просто мы, теоретически, могли бы подождать, пока вам сделают операцию. Это затормозит п-проект, но если вы готовы его финансировать, и если у вас не будет осложнений потом…

— Альберт, послушай. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Там одной операцией дело не ограничится. Это эпопея на пару лет, из которой я выйду еще более слабым, чем сейчас. Я не геройствую. Просто с чисто стратегической точки зрения это плохая идея. Хорошая идея, это начать переносить сознание уже сейчас.

— П-просто если рак не лечить, то за год он станет гораздо хуже.

— Ух ты, правда, вот это да. Вот не зря ты ученый, а я нет. Ты такие невероятные вещи мне рассказываешь, Альберт, я бы сам в жизни не подумал.

— Извините… Но п-просто... Вам точно не нужно будет ваше тело?

— Посмотри на него, сынок, — Найджел отодвинулся на стуле, чтобы Альберту было лучше видно, о чем идет речь. — Оно не только мне, оно вообще никому не нужно. Кроме рака, конечно. Вот пусть он его и забирает. Я буду жить в компьютере. Буду ведь?

— Совершенно точно б-будете! Мы сможем контролировать п-процесс п-переноса сознания в течение всего года, п-процедура п-проверена и надежна.

— Ну вот и славно, — Найджел привычным движением оплатил счет через услужливо поданный терминал. — Obrigado! Ну что? — он снова развернулся к ученому. — Vamanos, Alberto.

— Да, точно, v-vamanos.

Они встали, поправили свои летние костюмы, и неспеша направились к машине.

— А скажи мне, Альберто. На ком проверялась процедура?

— На к-котятах.

— Понятно.

— Осторожно, м-мистер Нэш, сейчас будет немного больно…

— Ничего страшного, Альберт, ради важной цели можно и потерпеть. Как быстро я усну?

— Не знаю… К-как быстро? — обратился он к медсестре, — Минут пять-десять.

— Ты просто излучаешь уверенность, браво. И когда я проснусь, я буду уже в компьютере?

— Абсолютно т-так!

— Вот это уже лучше. Ну, увидимся через год.

— Спокойной ночи, м-мистер Нэш!

Найджел закрыл глаза. Его первая мысль, как это всегда и бывает, была о неприятном. Неприятное клало ему свои волосатые руки на плечи, таскало по своему офису, играло в гольф и привозило из Латинской Америки красивые кинжалы. Засыпать с такими последними мыслями не хотелось. Не факт, что у компьютерного Найджела вообще будут сны. Последний сон должен быть достойным. Ему привиделась Беа. А вместе с ней и фантазия, которая, в отличие от его собственного тела, никогда не подводила. Он ласкал ее пышное тело на кровати, они, мокрые от пота, целовались, смеялись и путались в простынях. Он был счастлив и мог все. Его тело, лишенное деталей размытое пятно, было совершенно и во всех отношениях функционально. А потом он просто смотрел на ее лицо. Шептал ее имя и улыбался, а она улыбалась ему в ответ. Ее образ, сквозь дымку надвигающегося сна сам собой менявший очертания, превращался в счастливую и смеющуюся Дину. Тряхнув копной разноцветных волос, она вдруг побежала куда-то по воздуху, совсем маленькая, а Найджел, несмотря на свои молодость и здоровье, не мог ее догнать. Но потом она сама остановилась, медленно обернулась, уже совсем взрослая и грустная, и обреченно сказала: “Я люблю тебя”. И она продолжала, продолжала, продолжала стареть, а Найджел так и оставался совсем молодым, практически ребенком, пока ее старческое лицо не изменилось до неузнаваемости. И это уродливое лицо с землянистой кожей и шрамами морщин, медленно открыло скорченный от боли рот, из которого донесся глухой звон: “НЕТ”. И звон стекла превратился в зеркало, и в зеркале было отражение самого Найджела. Старое, потасканное, измученное жизнью, оно смотрело на Найджела-малыша, словно оценивая его с головы до ног, и разочарованно качало головой. “Она права,” — наконец сказало отражение. — “Полюбить такое будет сложно”.

— М-мистер Нэш! М-мистер Нэш! Очнитесь! У меня хорошие новости! Операция прошла абсолютно успешно! Вы слышите меня, м-мистер Нэш? Это победа!

— Что…

— Ваш разум, м-мистер Нэш. Он целиком в компьютере! Он функционирует, он м-мыслит, он создает новые идеи. Мы сейчас, по сути, внутри него. По всем этим серверам б-бегают ваши мысли. Это все ваш новый б-большой мозг!

— Почему… Что…

— Как вы себя чувствуете, м-мистер Нэш? Все хорошо? У вас ничего не б-болит?

— У меня все болит, — Найджел, пытаясь встать и тяжело кряхтя, закашлялся. — Почему… Почему я в своем теле?

— Не пон… В смысле, м-мистер Нэш? Ваш разум скопирован в компьютер. Операция п-прошла успешно. Вся ваша личность оцифрована.

— Ты должен… Ты должен был перенести меня в компьютер, Альберт. Почему я все еще в своем теле?

— М-мистер Нэш, извините, но куда же я вас дену из вашего тела?

| Обсуждение в VK |
← «Последняя История #3» | «Последняя История #4» →
| Оглавление |

Сон Дии был безмятежным. Не безмятежным, как когда все хорошо. Когда все хорошо, сны яркие и насыщенные, наш разум бесстрашно исследует самые неожиданные свои закутки. Он был безмятежным, как когда все плохо и наш разум пытается защитить нас от дурных мыслей и просто дать нам отдохнуть. Диа ровно дышала и наслаждалась покоем. А потом ей захотелось писать.

Она проснулась, полежала какое-то время с ощущением нужды, а потом встала, посмотрела на храпящую и очень уютную Бабби, и вышла на свежий воздух. Она отошла поближе к горе, куда ходили все остальные, сняла штаны, села на корточки и загадочно посмотрела вдаль. Даль загораживала мохнатая туша гигантского зайца.

Он смотрел на нее, она смотрела на него. Он думал, что делать теперь, когда его заметили. Она ни о чем не думала, а плавно перевела взгляд на вход в лагерь, откуда на нее смотрело еще несколько звериных глаз. Умом она понимала, что надо закричать, но духу не хватало. Ее будто сковали страх, ответственность и неопытность.

К счастью, закричал сам заяц. Воинственно и хищно он раскрыл рот, выпучил глаза и завопил что-то нечленораздельное, но призванное напугать Дию. Ее не нужно было уговаривать: она в страхе рванула наутек. Заяц, разгневанный и страшный, побежал за ней. Он настиг ее буквально в два прыжка, схватил когтистой лапой за плечо и широко раскрыл рот для укуса, но в глубине души Диа знала, что это не конец. Стоило ей обернуться, как его ушастую голову пронзила стрела.

— Магда, защити девочку! — крикнул Нэт. В ответ он услышал только хищный рык.

Он стоял перед своей палаткой голый, злой и прекрасно освещенный лунным светом. Звери, потеряв необходимость прятаться, начали кричать что-то страшное, но непонятное, и побежали ему навстречу. Как и предупреждал Алоис, про бластеры, болтающиеся у них на поясе, они напрочь забыли. Они были слишком ослеплены злобой.

Нэт многозначительно посмотрел на Дию, нащупал в колчане нужную стрелу и выстрелил под ноги наступающим на него зверям. Раздался глухой хлопок, взрыв, и лагерь заволокло дымом. Диа побежала обратно к палатке Бабби, нутром чувствуя, что только там ей будет безопасно. Сквозь дым, запах гари и шум битвы к ней подбежал Алоис.

— П-пойдем со мной, — сказал он, крепко взял ее за руку и, прихрамывая, потянул за собой, куда-то в сторону утеса. Диа не понимала, что он задумал, но не стала спорить.

— Где Магда? — спросила она.

— Н-не знаю, — ответил Алоис.

Он остановился, достал из сумки какой-то мешочек и, выбив искру из огнива, поджег его содержимое и высыпал на землю. Их обоих скрыла стена густого и едкого дыма, на фоне которого рассеивающийся дым Нэта казался бризом свежего воздуха. Диа закашлялась. Алоис снова потянул ее за собой.

Со стороны лагеря, где вовсю кипел бой, раздалось еще несколько хлопков. Диа ничего не могла разглядеть, но судя по тому, как все более яростно кричали звери, Нэт был жив, а значит все было не так плохо. Внезапно ровную зеленую завесу дыма разорвал ярко-желтый цвет пламени. Несколько зверей вскрикнули чуть отчаяннее обычного, и гарью запахло гораздо сильнее. Лагерь Охотников на Дракона горел. Его поджег Нэт.

Алоис остановился рядом с несколькими странными мешками, наваленными друг на друга. До края утеса оставалось совсем немного. Диа испуганно посмотрела на своего проводника, пытаясь найти ответы: Алоис был невозмутимо растерян, примерно так же, как вчера у костра. И только легкая резкость в его движениях и собранность во взгляде выдавали критичность ситуации. Диа не успела спросить, что происходит, как сквозь дым к ним ворвался все еще голый Нэт.

— Магды и Гара нигде нету.

— Где Б-бабби?

— В своей палатке. Она сказала, что ей нужно что-то забрать. Ты собрал травы?

— Не все. Но самое н-необходимое всегда со мной, — Алоис уверенно похлопал по своей сумке.

— Мне нужно будет забрать броню и табличку. И найти Магду. Как она могла исчезнуть?

— М-мне… Мне взять Дию с с-собой? — неловко спросил Алоис.

— Что? Нет, Бабби возьмет. Но где она, черт возьми?

В этот момент со стороны палатки Бабби раздался звук тысячи бластеров. Все цвета вытеснило сияние синих лучей, каких Диа никогда не видела. А вслед за ними послышался и голос самой Бабби:

— Подлецы!! А самое главное, негодяи!

Ее голос снова заглушили звуки тысячи бластеров. А точнее сказать, двадцати. Диа поняла, что Бабби взяла в руки пулемет.

— Какого черта она… — возмутился Нэт. — Алоис, бери Дию с собой. Я пойду успокою эту сумасшедшую.

— Я все с-сделаю, — ответил ему Алоис и притянул Дию к себе. — Встретимся в Долине Смерти.

Нэт посмотрел ему в глаза, будто в последний раз, и кивнул. Алоис повернул Дию лицом к обрыву, крепко прижал к себе и прежде, чем она успела испугаться, оттолкнулся ногами и полетел вместе с ней вниз, навстречу стремительно приближающимся ярким-ярким ночным джунглям. Диа знала, что они не умрут.

— Ты что творишь?! — Нэт кричал в самое ухо Бабби, пытаясь перекричать пулемет в ее руках. — Собирай вещи и прыгай вместе с остальными!

Бабби недовольно посмотрела на него и остановила пулемет. В рассеивающемся дыме и сквозь пламя огня можно было разглядеть мохнатые макушки зверей, которые не спешили вылезать из укрытий.

— Сам собирай вещи! — укоризненно сказала она и продолжила стрельбу. Снова стало невозможно что-либо сказать.

— Бабби, не геройствуй! Уходи вместе с остальными, я тебя прикрою!

— Себя прикрой! — засмеялась она, бросив выразительный взгляд на голое тело Нэта. Воздух на вершине горы был прохладный.

— Серьезно, Бабби, — улыбнулся он. — Я успею собрать вещи. Беги.

— Старовата я уже, чтобы убегать, — отрезала Бабби.

— Ты совсем молодая, у тебя вся жи…

— Я молодая? Мне сорок пять!

— Ядство, ты и правда старая.

Бабби снова остановила пулемет и посмотрела на Нэта с такой нежной материнской любовью, что ему расхотелось спорить, расхотелось воевать и расхотелось принимать решения. В ее глубоких темно-синих глазах хотелось утонуть и раствориться.

— Прыгай, пирожочек, прыгай. Забирай одежду свою, стрелы и Капитана своего тоже не забудь. Я обо всем позабочусь.

Нэт молчал и грустно смотрел на нее. Звери, сквозь стену пламени, кажется начинали замечать, что противников не так много, как им казалось.

— Пожалуйста?.. — тихо сказал Нэт.

— А ну шуруй отсюда! — цыкнула на него Бабби и снова открыла огонь. Лагерь озарился ярко синим цветом пулеметных зарядов.

Нэт забежал в свою палатку. Влетел в одежду, надел сверху изорванную броню. Схватил сверток с оставшимися стрелами. Сунул табличку себе за пазуху. Оглядел в последний раз маленький мирок, который таскал за собой несколько лет. Тяжело было поверить, что со всем этим придется расстаться так быстро. Да и не было особо времени верить.

Он вышел навстречу полыхающему лагерю. Звери, наконец понявшие, что их заставила прятаться всего лишь одна невероятно старая и полная праведного гнева женщина, начали отстреливаться. Нэт потянулся за стрелой, надеясь отвлечь хотя бы часть на себя, но потом понял, что Бабби уже не спасти. Сегодня она спасает его.

Нэт побежал к краю обрыва, схватил рюкзак и бросил последний взгляд на Бабби. Она направила пулеметную очередь на пещеру с водопадом, прямо туда, где стояло Оружие. Нэт прыгнул вниз и уже в полете услышал за спиной мощный взрыв, означающий, что Бубастис из племени Охотников на Дракона, а вместе с ней и привычная ему жизнь, мертвы.

И пока тяжесть потери, свистящий в ушах ветер и грохот взрыва разрывали внимание Нэта, на первый план вышел величественный и могучий шум волны, захлестнувшей остатки лагеря и рванувшей с обрыва последним водопадом.

— П-парашют. Это называется п-парашют. П-постой здесь, п-пожалуйста.

Алоис мягким движением остановил Дию и, скорчившись от боли, встал на одно колено, чтобы сорвать заинтересовавший его цветок. Диа огляделась. За то недолгое время, что она провела одна в джунглях, она привыкла, что наиболее страшные они перед рассветом. Живность пробуждается ото сна, и ничего хорошего эта живность не несет. Прохладные предрассветные лучи, пробивавшиеся через густую листву, заставили ее поежиться.

— П-пойдем. Осталось немного.

Алоис снова повел Дию за собой, тихо постукивая резным посохом по мокрой от росы траве. По гримасе, которая то и дело сковывала его отрешенное лицо, было видно, что хромота доставляет ему огромную боль. Но ответственность за Дию и осознание окружавшей их опасности подгоняли его, заставляя держать ровный и, насколько это возможно, быстрый темп. Молодая и полная сил Диа могла бы легко обогнать своего провожатого, но не хотела его обижать.

— Почему ее называют Долиной Смерти? — наконец спросила она, не выдержав долгого молчания.

Алоис отвечал спокойным и полным терпения тоном, но шага не сбавлял.

— Ее так назвали звери, п-потому что ни один из них не вернулся оттуда живым.

— А кто их убил? Люди?

— Н-нет, — замешкавшись, ответил Алоис. — Люди тоже боятся туда ходить. Смотри п-под ноги.

Он тихонько постучал посохом по лежащему на земле крупному звериному скелету, о торчащие ребра которого действительно было очень легко споткнуться. Диа начинала понимать, почему ни у кого не возникало желания заходить в Долину Смерти.

— Мы близко, — сказал Алоис, посмотрев вверх. Диа подняла голову и увидела большой звериный череп, прибитый к дереву.

— Кто же живет в Долине Смерти, что туда не заходят ни звери, ни люди? — спросила она.

— Нечто п-превосходящее и зверей, и людей, — загадочно улыбнулся Алоис. — И оно не живет.

Он сбавил шаг и отдышался. Видимо, на территории Долины Смерти преследования можно было не бояться. Звери, которые абсолютно точно видели их спуск на парашюте посреди ночного неба, побоятся следовать за ними сюда. Тихим шагом, без ощущения постоянной опасности за спиной, Алоис и Диа вышли на большую чистую прогалину. Щурясь на едва выглянувшее солнце, Диа не сразу заметила огромное сооружение, непохожее ни на что из того, что она видела раньше. Поросшее мхом и лианами, сооружение величественно лежало в центре покрытой изумрудного цвета травой Долины Смерти.

— Что это? — удивленно спросила она у Алоиса, который с ностальгической улыбкой смотрел на загадочную гору металла.

— Это наш д-дом, — наконец ответил он.

Диа присмотрелась и действительно. На боку металлической конструкции сквозь растительность был отчетливо виден белоснежный символ Охотников. Его острый наконечник указывал прямо в небо, которое с каждой новой минутой становилось все светлее. Алоис, ускорив шаг в предвкушении, заковылял к дому. Диа побежала за ним. Дойдя до тяжелой металлической двери, Алоис внезапно остановился и повалился на траву.

— Садись. Нам п-потребуется Нэт, чтобы войти. Давай отдохнем.

Диа с радостью уселась рядом.

— А он точно вернется? — спросила она, пытаясь заглянуть Алоису в его зеленые глаза. Тот смотрел куда-то в сторону.

— Не знаю, — он открыл свою сумку и достал оттуда трубочку, покрытую переплетением узоров. — Я д-думаю, что да, — он достал из сумки кисет и наполнил трубочку табаком. — А вот Бабби нет.

— Почему? — грустно спросила Диа. Ей нравилась Бабби.

— Ну судя по п-п-пулеметной очереди, которую она открыла, уходить она явно не с-собиралась, — он помолчал. — А если Бабби что-то решила, вряд ли д-даже Нэт ее п-переубедит.

Диа посмотрела на свою изорванную обувь. Еще недавно она сбегала в ней из родного племени, оставляя за собой трупы любимых людей. Стоило ей полюбить Бабби, которую, сказать по правде, невозможно было не любить, как она потеряла ее тоже. Последние дни она только бежит и бежит. А Бабби решила не бежать, и чем это кончилось?

— Эй? Т-ты как? — спросил Алоис.

— Нормально, — ответила Диа. Ей как будто и правда было нормально. Терять близких становилось все более и более нормальным. Война со зверями никогда не кончалась, одна смерть лишь готовила к следующей.

— Я восхищаюсь т-тобой, — сказал Алоис и затянулся трубочкой. Диа удивилась. Ей никто никогда не восхищался. — Ты так легко п-переносишь боль.

— Наверное, — она пожала плечами. — Ты тоже. Ты ведь давно с ней знаком?

— В-всю жизнь, — Алоис снова затянулся. — Мне помогает вот это вот, — он показал на трубочку.

— Как помогает?

— Справиться с б-болью. Смотри.

Он со сладким стоном потянул свои длинные ноги, покрутил грязными босыми ступнями, поводил ими по мокрой траве. Сначала Диа не поняла, что он хочет сказать своим странным поведением, а потом поняла. Ему не больно!

— Твоя хромота!..

— Д-да, — улыбнулся он.

Диа скинула с себя неудобные ботинки и размяла ноги. Трава была сырая и холодная. Ее только-только начинало согревать вышедшее солнышко. Вытянув босые ступни и почувствовав свободу от обувных оков, Диа примерно поняла, что чувствует Алоис каждый раз, когда затягивается трубочкой и забывает о боли.

— Хочешь п-попробовать? — внезапно спросил он. Она взглянула на протянутую трубку, рассмотрела сложный узор и кивнула. Осторожно затянулась и сразу же закашлялась. Табак был очень горьким. Алоис мягко улыбнулся. — Это нормально.

— А почему ты стал хромать? — спросила она, откашлявшись и ощутив на себе необычное, расслабляющее состояние.

— Я не с-стал, я всегда хромал. Я родился с п-поврежденной костью. Я не мог воевать и ох-охотиться, п-поэтому собирал и изучал травы.

— Рос вместе с растениями… — многозначительно нахмурилась Диа и посмотрела на свои босые ноги с пристальным вниманием. Табак давал очень необычный эффект.

— Д-да, Диа, рос вместе с растениями, — понимающе улыбнулся Алоис.

— И тебе было совсем не охота охотиться? — продолжила Диа, увлеченно трогая свои руки. — Цветы пахли для тебя лучше?

— Нет, п-почему же, — Алоис отвечал серьезно, стараясь игнорировать неожиданную велеречивость Дии. — Я хотел охотиться. П-просто не мог. П-поэтому постарался п-применить себя там, где был п-полезен. Такое уж мне выпало п-предназначение.

— П-предназначение… — глубокомысленно произнесла Диа и посмотрела на небо. — Ты был предназначен для цветов, а не войны...

— Зачем ты накурил девочку? — Диа и не заметила, как солнце затмил собой бесшумно подошедший Нэт.

Он выглядел уставшим и запыхавшимся, а его красивое юное лицо было покрыто грубо размазанным слоем копоти. Судя по листьям и веткам, застрявшим в его броне, часть пути ему пришлось бежать, а судя по свежей запекшейся крови на его мече, на середине пути убегать ему надоело. Диа поняла, почему патрули не стали преследовать их после приземления: все их внимание сосредоточил на себе Нэт.

Он медленно положил лук и сверток со стрелами на землю. Его укоризненный взгляд все еще был направлен на Алоиса. Он ждал ответов.

— Нэт, — Алоис поднял на него глаза, и Диа впервые увидела, как через вечную дымку безразличия пробился зеленый блеск понимания и чуткости.

— Что “Нэт”? — недовольно огрызнулся он.

— Т-ты можешь расслабиться, — он протянул ему трубочку. — Я все п-понимаю.

Нэт смотрел на Алоиса в молчании. Диа пристально следила за его горящими глазами, пытаясь угадать бушующие за ними эмоции, но в итоге сдалась и отвела взгляд. Их было слишком много.

— Нет, не могу, — наконец сказал Нэт, явно более эмоционально, чем планировал.

Подойдя к тяжелой металлической двери, он нажал на какую-то кнопку на уровне своей груди. Раздалось странное шипение. Дверь чуть отъехала в сторону и замерла. Крепко схватившись за ее край обеими руками, Нэт потянул ее в сторону изо всех сил. Та поддалась.

— Прошу всех на борт, — с этими словами он зашел внутрь.

— П-пойдем, — сказал Алоис и, с трудом поднявшись, повел Дию внутрь. Она, подобрав ботинки, побежала за ним.

Внутри было очень темно. В разные стороны от входа расходились узкие круглые коридоры с белоснежными стенами. Диа никогда не видела ничего подобного. Эффект необычного табака все еще действовал, и в темноте коридоров ей мерещилось уютное и безопасное волшебство, приглашающее ее внутрь, чтобы познакомиться поближе.

— Что это? — спросила она наконец.

— Это к-корабль, — сказал Алоис. Где-то вдалеке слышался стук быстрых шагов Нэта.

— Корабль? Чтобы плавать?

— Чтобы лет-тать. Заходи вот сюда.

Диа зашла в просторную комнату. В полумраке она могла оценить ее необычное убранство. По бокам стояли две просторные кровати. Напротив одной из них стояла прозрачная пузатая колба, а напротив другой стоял пустой горшок, стены вокруг которого были покрыты странным плющом. Комнату освещал мягкий свет его почек, которые, к удивлению Дии, горели лаймовым цветом. Она не понимала, чудится ей это или нет.

— П-поверить не могу, что он так п-прижился! — с несвойственным ему энтузиазмом воскликнул Алоис. — Рос бы он п-побыстрее, нам бы не п-пришлось жить в темноте все эти годы.

— Ты жил здесь? — удивилась Диа.

— Д-да. Это наша с Бабби комната, — словно подтверждая свои слова, он привычным движением приземлился на мягкую кровать. — Вот там она держала рыбок, — он указал длинным пальцем на пузатую колбу в углу, — но она выпустила их в Великую Реку, когда мы ушли.

— А почему вы ушли? — Диа поверить не могла, что кто-то готов был добровольно оставить место, куда боялись заходить звери.

— П-потому что кто-то должен был доставить Оружие на Великую Г-гору.

Диа аккуратно села на кровать, которая принадлежала Бабби.

— Вы нашли Оружие здесь, да?

— Нэт н-нашел, — сказал Алоис и снова погрустнел. — Он п-первый нашел это место, когда его племя убили. Мы с Бабби пришли п-п-позже. П-потом мы встретили Магду. И п-последним к нам присоединился Гар. Он рассказал нам секрет своего п-племени. Что можно п-получить силу зверя, если съесть его с-сердце. Вскоре п-после этого Нэт п-принял решение исполнить план Капитана и исп-пользовать Оружие.

Диа будто услышала, как Охотники на Дракона, то веселые, то деловые, то уставшие после боя, ходят по белым коридорам. Их тени то и дело мелькали в мягко освещенных дверях, а их шаги слышались где-то за стенами. Звуки битвы гремели где-то далеко-далеко, но здесь, на корабле, были только забота Бабби и комфортное безразличие Алоиса. А потом воины возвращались. Магда оставалась где-то позади, ревниво наблюдая за остальными своим ничего не упускающим глазом. Гар искушал остальных своими коварными планами, а Нэт ворчливо осаждал его, ссылаясь на Капитана.

— А как вы узнали о Капитане? — задала Диа давно мучивший ее вопрос.

— Это его к-корабль, — ответил Алоис.

Светлый образ Капитана вырос и заполнил собой все пространство корабля. Диа чувствовала его важность и значимость. Тени Охотников, мельтешащие то тут, то там, показались ей маленькими и тихими, в то время как могучий авторитет Капитана был вечным и незыблемым.

— А где он сейчас?

Алоис замолчал.

— Нэт п-похоронил его и женщину, которая с ним была. Задолго до нашего п-появления.

— С Капитаном была женщина? — почему-то обрадовалась Диа. Образ Капитана, еще недавно безраздельно правивший кораблем, потеснился, чтобы пустить внутрь ощущение надежности и безопасности. Дие казалось, что незнакомая ей женщина пришла, чтобы защитить лично ее от всех бед.

— Д-да, — улыбнулся Алоис, — с Капитаном была женщина.

— И они были вместе? Как вы с Бабби?

— Д-да, как мы с Бабби, — улыбка Алоиса стала чуть более философской.

Защита таинственной женщины, будто укрывавшая Дию плотным и теплым одеялом, стала почти невесомой. Яркий свет Капитана растворился в воздухе. На смену им снова пришел тусклый лаймовый свет плюща, падавший на сухое, но очень красивое лицо Алоиса, черты которого невозможно было различить. А на кровати, где так спокойно сидела Диа, словно должна была находиться Бабби. Полная любви и тепла, она будто еще совсем недавно деловито расхаживала по этой комнате, кормила рыбок, кормила Охотников супчиком, шутила и смеялась. Диа знала Бабби всего один день, но сейчас, сидя в комнате, где та провела многие годы, она чувствовала, будто знает ее всю жизнь. И жить без нее было как-то даже невыносимо.

— Мне очень жаль, что ее не стало, Алоис, — наконец додумалась сказать слова сочувствия Диа.

Алоис молчал. Диа пригляделась к его лицу, но ничего не смогла разобрать. Откуда-то издалека донесся странный звук, похожий на смех. Она не сразу поняла, что это был резкий, прерывистый плач Алоиса. Его спокойствие и безразличие сменились искренним горем, которое разрывало его изнутри все это время. Его плач звучал так, как, наверное, звучит чистая боль. Он уже не замечал Дию. Он видел только тень Бабби, заботливую, добрую и шутливую, которой ему так не хватало, но от которой при этом никак нельзя было сбежать. Диа поняла, что нужно оставить их вдвоем и как можно скорее вышла из комнаты.

По темным коридорам корабля все еще гуляли тени его бывших жильцов. Где-то вдалеке, никогда не рядом с аккуратно ищущей путь Дией, они занимались своими делами: ругались, шутили, пытались проскользнуть незаметно, но Диа все видела. Яркий свет, напоминающий горящий желтым глаз Капитана, был виден в одной из комнат. Осторожно, будто не доверяя собственным шагам и ощущениям, Диа подошла к двери. Внутри сидел Нэт. Он щелкнул пальцами и высек яркий огонь искр. Диа не сразу вспомнила, что Нэт давным-давно приручил огонь. Ей это показалось волшебством.

— Как ты это делаешь?

Нэт, не глядя на нее, щелкнул пальцами еще раз. Сноп искр неровно осветил комнату и его полное мрачных раздумий лицо.

— Перчаткой, — Нэт наконец взглянул на Дию и увидел, что этого ответа ей недостаточно. Тяжело вздохнув, он продолжил. — Когда я остался один, больше всего меня пугало, что я останусь без огня. Взрослые всегда так мучились, пытаясь его добыть. Как будто на свете нет ничего важнее этого огня. И найдя дом, первым делом я научился добывать огонь сам. И когда понял, как это просто, сделал перчатку, чтобы огонь всегда был со мной.

— Ты такой умный!

— Ты что такое говоришь, совсем нет, — судя по голосу Нэт искренне обиделся, но когда его лицо вновь осветилось искрами, Диа явно разглядела гордость. — Я очень глупый, Диа, — он резко махнул рукой и висевшие в воздухе искры потухли, снова погрузив комнату во мрак. — Вот Капитан был умный. Взрослые в нашем племени были умные. Алоис умный. А я даже не смог уберечь племя. Они в меня верили, а я не смог их уберечь.

— Мне очень жаль, Нэт.

— Не о чем жалеть. Жалостью никому не поможешь.

— Но разве тебе совсем не грустно? — Диа услышала, как из коридора доносилось слабое эхо прерывистого плача Алоиса. — Разве ты не хочешь поплакать о Бабби?

Нэт поднял на нее глаза, в которых подрагивал огонь ненависти. Она никогда не видела его таким бессмысленно злобным.

— Слезы — символ слабости, Диа, — сквозь зубы процедил он.

— И что в этом плохого? — спокойно ответила она.

— Может быть то, что из-за моей слабости погибло мое племя, как считаешь? — огрызнулся он. — Может быть то, что Дракона теперь никак не убить? Что человечество теперь не спасти?

— А как бы тебе сила помогла? — искренно не понимала Диа.

— Что тут непонятного? — раздраженно сказал Нэт. — Если бы я был сильнее, Гар и Магда не бросили бы меня. Они бы меня уважали и следовали за мной. Но я проявил слабость, они меня предали и теперь мы проиграли.

— Может ты просто обидел их?

— Я их?! Гар предлагал отдать тебя Дракону наложницей! Ты вообще слышала, что он предлагал? Я тебя спас!

— Я не просила.

— Не за что! И Магда… Как она могла предать нас, когда победа была так близко? Она же не Гар, она же понимала, как это важно. Триумф был почти у нас в руках. Еще чуть-чуть, и я бы убил Дракона. Опустошителя земель, повелителя джунглей, убийцу рода человеческого. Взорвал бы его поганое логово, чтобы этот взрыв увидели все. Его бы увидели за Высокой Горой. За Великой Рекой. За Ядовитым Лесом и за Светлыми Холмами. Жители Каменных Джунглей увидели тот взрыв и зажгли свои огни. Все люди увидели этот взрыв и узнали: Дракона больше нет. А знаешь, почему?

— Потому что вы этого пидораса убили?

Нэт смотрел на Дию таким опустошенным взглядом, что ей стало не по себе. Она почувствовала, что отняла у него что-то гораздо более ценное, чем дар речи. После долгой паузы, он тихо заговорил:

— Это Магда, да? Она тебе это сказала?

— Да…

— Она украла мою идею. Она вечно крадет мои идеи. Услышала, что я сказал что-то красивое, и сразу использовала сама. Я вот у нее никогда не крал идеи.

— Я думаю, она была бы не против.

— Да мне плевать. Я против. Как она смеет использовать мои красивые фразы? Это была МОЯ фраза.

— Да ладно тебе.

— В смысле, “да ладно”? Оружия больше нет. Дракона не убить. Лагерь смыло волной, племя разбежалось, кто куда. Все, что у меня осталось, это мои красивые фразы.

Нэт был выбит из колеи и раздосадован. От сосредоточенного и владеющего ситуацией лидера не осталось и следа. Он был обиженным ребенком, которым, в общем-то, ему удавалось быть гораздо органичнее.

— И не забывай, из-за кого мы потеряли Оружие. Из-за кого мы потеряли племя. Из-за нее… — голос Нэта дрогнул, но он успел перенаправить свои силы в гнев, а не в грусть. — Она оставила свой пост, предала всех нас, не предупредила о нападении. Неизвестно, где ее сейчас носит. Все, что с нами произошло — это ее вина, и ничья больше. Красивые фразы — это не самое важное, что она у нас украла. Она украла у нас триумф. Ожидаемо. Абсолютно ожидаемо.

Нэт перешел с рассерженного крика на шипящий шепот, от которого Дие было не по себе. Подросток, пытавшийся быть строгим лидером, на ее глазах превращался в злого вождя, одержимого скорбью и ненавистью. Его лицо, слабо освещенное в темноте, будто сменило свои очертания: нежная кожа на щеках вздулась под тяжестью желваков, а слой сажи приобрел зловещий оттенок. В глубине души Диа была абсолютно уверена, что у Магды были причины оставить пост, но ей было страшно спорить. И это был первый раз, когда ей было страшно рядом с Нэтом.

— Если бы я был сильнее, этого бы не случилось, — продолжил он, взяв себя в руки. — Если бы я внушал им большие уважение и страх, он бы верили в меня достаточно, чтобы не предавать.

— А Бабби? — не выдержала Диа. — Бабби ты тоже внушал уважение и страх?!

— Да! — с хвастливой злобой крикнул Нэт, — Она уважала меня, потому что я сильнее! В отличие от Гара и Магды, она не была воином и знала свое место. Она давала мне свое уважение в обмен на защиту.

— И как? Защитил? — чуть было не сказала Диа, но вовремя осеклась. Реальность, к которой привела бы эта фраза, совсем не нравилась ей. Полная стыда и боли Нэта, полная ее собственной жестокости, эта реальность абсолютно никому бы не помогла. В ней никто не был лучше и никто не был счастливее.

Вместо того, чтобы побеждать в споре, Диа остановилась на мгновение и прочувствовала происходящее. Прислушалась к призракам, блуждающим по кораблю. Присмотрелась к пылающим огнем глазам Нэта. Почувствовала собственную дрожь. И решила быть мудрой.

— Расскажи мне о Капитане, Нэт.

Он был удивлен. Но не мог отказать.

Ствол дерева был достаточно могучим, чтобы выдержать любую непогоду, но не слишком могучим, чтобы его невозможно было обнять. Разноцветные колокольчики свисали с его тонких ветвей и роняли переливающиеся капли на высокую яркую траву. Небольшие бугорки земли были устланы лепестками, пожухлыми и не очень. Вокруг двух могил многие годы разворачивалась жизнь во всем ее неуловимом великолепии.

— Вот тут лежит Капитан, — показал Нэт на один из бугорков. — А вот тут его спутница. Я сначала даже не увидел их среди горы трупов зверей. Только спустя время мне пришло в голову отнести их кости в джунгли, чтобы другим неповадно было сюда приходить. А Капитана и его подругу я похоронил.

— Они в одиночку победили столько зверей? — с интересом спросила Диа.

— Не думаю, — улыбнулся Нэт. — Капитана убили ударом лапы в грудь. Мне кажется, это случилось достаточно быстро. Руку ему оторвали уже после смерти.

— Твоя броня… — спросила Диа.

— Да. Я снял с него. Надеюсь, это не слишком странно?.. К тому моменту, когда я нашел его тело, он был мне так дорог. Я хотел, чтобы у меня осталось что-то от него.

— Нет, совсем не странно, — сказала Диа, хотя это было очень странно. — Но кто все-таки убил этих зверей?

— Что ж, — заговорщически улыбнулся Нэт. — Пойдем я расскажу тебе все сначала, — он взял ее за руку и повел по изумрудно зеленой траве обратно к кораблю. — Когда я лишился племени, я несколько дней брел один по джунглям. Прямо как ты.

— Я брела только один день.

— Хорошо, как ты, но лучше. Так вот, я ел, что придется, бежал, куда глаза глядят, оборачивался на каждый шорох. И судьба привела меня сюда: в Долину Смерти. И помимо корабля, который ты сейчас видишь перед собой, тут лежала гора звериных костей. Прямо в броне, прямо с оружием. Ну и я решил, что раз вокруг звериные трупы, значит место хорошее, понимаешь? — он улыбнулся, Диа кивнула. — Я подошел. Оно какое-то время молчало, а потом…

— Оно?

— Ну, корабль. Он же не мальчик и не девочка, значит оно. Корабль молчал, будто присматривался ко мне. А потом открыл дверь. Вот эту вот самую дверь, — Нэт с гордостью показал на вход в корабль, к которому они так вовремя подошли.

— Сам открыл?? — спросила Диа, вспомнив, с каким усилием Нэт открывал дверь еще недавно.

— Да, Диа, сам, — улыбнулся он.

Диа представила Нэта в детстве. Совсем ребенок, запуганный и загнанный, он шел по изумрудной траве навстречу неизвестной ему белоснежной металлической конструкции. Разбросанные кости зверей вокруг придавали ему надежды и уверенности. Освещенный солнцем, маленький и гордый он стоял перед дверьми незнакомой громадины. А потом она, словно оценив его...

— А как открылась дверь? — спросила Диа.

— С таким приятным звуком “пш-ш”, — улыбнулся Нэт.

А потом она, словно оценив его, с таким приятным звуком “пш-ш” открыла свою дверь. Нэт вошел внутрь. И Диа вошла вслед за ним.

— Но как корабль может сам открывать двери?

— Оно было живым, Диа. И оно до последнего защищало тело своего Капитана. Поэтому звери боялись заходить в Долину Смерти все эти годы. СТРЕЛА защищало его. Точно так же, как потом защищало меня.

— СТРЕЛА?..

— Это имя корабля. Посмотри вот сюда, — он показал на стену перед входом, на которой, если присмотреться, можно было рассмотреть древний, слабо заметный рисунок. Диа сразу узнала его: это символ, который носили на своей одежде Охотники. Белое острие, заточенное в круг, ни с чем не спутаешь. Рисунок был большой, в рост взрослого человека. Диа удивилась, как раньше его не заметила. Нэт с гордостью произнес. — СТРЕЛА.

— Так вот что это было! — воскликнула Диа. И действительно, заостренный наконечник стрелы на черном фоне было ни с чем не спутать. Его закругленному снизу окончанию недоставало древка, но в остальном это была идеальная стрела.

— А, значит ты заметила наш символ?

— Так на нем написано “СТРЕЛА”? — спросила Диа, потрогав ладошкой большие неизвестные ей буквы на стене.

— Не знаю. Я не умею читать, — застенчиво сказал Нэт. — Если бы я умел читать, думаешь, я бы стрелял из лука? Владей я буквами, я бы создал что-нибудь красивое, что-нибудь вечное. Чтобы люди еще многие года читали это и помнили меня.

— Но ведь никто не умеет читать, — заметила Диа с искренним непониманием.

— Ну когда-нибудь же научатся. Мы победим зверей, людям надо будет чем-то заниматься. Сразу начнут читать, писать, петь красивые песни. Им больше не нужно будет бороться за еду, стрелять из лука, владеть мечом. Будут целыми днями придумывать красивые истории и записывать их.

— А много вообще этих букв? — Диа никогда не задумывалась над тем, чтобы научиться читать, но теперь как-то хотелось. — Может все-таки выучишь?

— Диа, мы это уже обсуждали. Я не могу научиться читать.

— Почему?

— Я не очень умный.

— Я так не считаю.

— Ну а я считаю.

— Какая разница, что ты считаешь, ты же не очень умный.

Нэт засмеялся.

— Нет, серьезно, не всем дано читать и писать. Некоторые, как я, стреляют из лука без промаха. Ты ведь поняла, да? Я сделал лук своим главным оружием в честь СТРЕЛЫ.

— Но ты же даже не знаешь, что это стрела, ты же не умеешь читать.

— Но со зрением-то у меня все в порядке, — начал раздражаться Нэт. — Я ведь вижу, что это стрела. Моему зрению можно доверять, я же лучник.

Теперь засмеялась Диа.

— Расскажешь, что было после того, как СТРЕЛА пустило тебя внутрь?

— Ну наконец-то. С радостью. Видишь эту дорожку? — показал он вниз. — Она горела огнем.

Диа посмотрела на узкие дорожки корабельных коридоров и представила, как они светятся холодным белым светом. Получилось красиво.

— Они светились только в этом направлении, — мечтательно сказал Нэт, будто вспоминая тот день в деталях. — Как будто СТРЕЛА ведет меня куда-то. Я пошел за огнем, — он двинулся вперед и Диа пошла за ним. — Я проходил одну комнату за другой, но они все были закрыты. Корабль вел меня куда-то, но я не знал, куда. И вот наконец, — Нэт ускорил шаг. — Вот! Каюта Капитана!

— Каюта?..

— Комната, только на корабле. Каюта. Каюта Капитана! Она была темная, но посередине… — Нэт зашел внутрь и подошел к большому белому столу, стоящему в центре. — Стояла… Секундочку… — он полез рукой во внутренний карман брони. — Она! Табличка! Прекрасно подсвеченная белым светом, она стояла прямо здесь, прямо вот на этом столе, и ждала меня. Корабль привел меня к ней. Я сел напротив, вот на этот диванчик.

— Диванчик?..

— Большой мягкий стул, Диа, не тупи. Я сел вот на этот диванчик, и СТРЕЛА включило мне слово Капитана.

Нэт поставил табличку на небольшой постамент в центре стола и заговорщически посмотрел на Дию. Табличка включилась и на ней появилось благородное лицо Капитана. Желтый глаз горел привычным огнем, а бородка топорщилась все так же мужественно.

— Я СПАСУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, — сказал Капитан, и его голос могучим эхом отразился от стен каюты.

Нэт выключил табличку. Диа сидела, не шевелясь. Она полностью почувствовала то, что чувствовал маленький Нэт, сбежавший из мира вечного голода, смерти и трагедии, и оказавшийся внутри умного белоснежного корабля, холодные огни которого вели его к величию всезнающего и всемогущего Капитана.

— Но как он спасет нас? — спросила Диа и подняла глаза на Нэта. — Он ведь… Ну...

— Я долго думал над этим. Сначала мне казалось, что он прилетит и спасет меня, маленького и беззащитного. Я не сразу понял, что его спасение заключалось в другом. Он дал нам дом. Дал нам знание. Дал нам Оружие. Но самое главное, он дал нам надежду. Я и подумать не мог, что мы способны победить Дракона, но Капитан говорил об этом так легко, будто так и надо. Понимаешь, он знал, как нам спастись. Это гораздо важнее, чем само спасение.

— Да, понимаю, — кивнула Диа, которая последние дни испытывала ровно те же чувства.

— Мне не нужно, чтобы Капитан спас меня лично. Но я знаю, что если мы будем следовать его плану, то спасем себя сами. И я верю, что однажды… — Нэт резко замолчал. — Нет, постой. Не будет никакого однажды. Я провалил план Капитана. Оружия больше нет.

— Магда говорила, что у вас есть План А.

— Чт… Какой план?

— А.

— Она так сказала?

— Да. План А.

— А в чем он заключается?

— В том, что ты найдешь Дракона и пустишь ему стрелу в сердце.

— Это… Это не план. Это мы как-то… В общем… — Нэт замялся. — Мы просто баловались, короче. Сочиняли немножко. Это не был прям план-план, это… В общем, я просто мечтал вслух. А она поверила. Я не думал, что она кому-то расскажет, это же смешно.

— Я тоже поверила.

— Зря. Не надо верить в фантазии людей, которые слишком много о себе возомнили.

— Я считаю, вы достаточно о себе возомнили.

— Тебе рассказывать дальше историю или нет? — недовольно спросил Нэт.

— Рассказывать! — недовольно, но с любопытством ответила Диа.

— Пойдем на кухню, — он, крепко взяв ее за руку, снова повел ее по узким темным коридорам. — Корабль вел меня сюда огнями первые дни, чтобы я мог покушать. Оно вырастило меня. Каждый день здесь меня ждала порция еды. Она была горячая, очень непривычная и очень вкусная, — Нэт по-детски засмеялся. — Вот здесь вот она была, — он указал на прозрачную квадратную дверцу в стенке. — Я брал еду, садился за стол, кушал. Потом убирал тарелочку вот сюда. А к вечеру она снова была чистая. Я выходил гулять в Долину. СТРЕЛА защищало меня. Несколько раз заблудившиеся звери приходили сюда, а оно убивало их с турелей на крыше.

— Турелей?

— Это как пулемет... — Нэт запнулся, вспомнив о Бабби. — С каждым днем на корабле становилось все темнее, еда становилась все более холодной. Я тогда не понимал, почему, но сейчас понимаю: корабль берег свет. Оно боялось, что ему не хватит энергии, чтобы воспитать меня, защитить меня. Поэтому мы всегда жили в полумраке. Но зато у меня всегда была вкусная еда. И защита. И тепло. И одежда. И Капитан. СТРЕЛА прекратило жить в тот день, когда пришли Алоис и Бабби. Оно словно оценило их, посмотрело на них… А потом свет навсегда погас. С тех пор меня воспитывали они.

— А как они тебя воспитывали?

— Неплохо... Я знал Долину Смерти и окружающие ее джунгли, как родные, защищал их. Они собирали травы и ягоды, кормили меня, заботились обо мне. Алоис много рассказывал мне о природе, давал всему имена. Он показал мне, где ядовитый цветок, где смоляное дерево, где дымная трава. Мы вместе придумывали мои стрелы с хитростями. Ни у кого таких не было. Потом мы нашли Магду: она заблудилась одна в джунглях со своим гигантским молотом, такая смешная и еще маленькая… Но все равно выше меня. А последним к нам в корабль постучался Гар. Он выслеживал нас несколько дней. Он научил нас секрету своего племени, ну ты знаешь, про сердца зверей.

— Да, знаю.

— Я как раз вырос, окреп, ну и решил, что раз мы такие непобедимые воины, то, возможно, стоит закончить дело Капитана. И мы отправились в путь. И с тех пор тащили Оружие на высокую гору. А потом…

— Я знаю, что было потом, — сказала Диа очень серьезно, застав Нэта врасплох. — Расскажи мне, почему тебя выбрали вождем.

— Меня не выбирали, — удивившись, сказал Нэт. — Я был вождем изначально. СТРЕЛА выбрало меня. Это мой дом.

— Но почему они последовали за тобой? Почему поверили в тебя? — задавала Диа самые правильные вопросы на свете, ведомая самой себе не до конца понятной интуицией.

— Потому что… — Нэт собрался с мыслями. — Потому что я самый сильный.

— Ядня ядовая! — внезапно крикнула Диа, ударив кулаком по столу. Волшебный табак придавал ей необыкновенную уверенность в своих действиях.

— Эй! Не выражайся!

— Сколько тебе было лет, когда тебя нашли Бабби и Алоис?

— Мне… Мне было десять.

— И ты хочешь сказать, что был сильнее их?

— Алоис даже не воин, у него с рождения…

— Какая разница! Тебе было десять лет, ты был слабее его. Он поверил в тебя, потому что он умный.

— Допустим, но…

— Магда!

— Я могу уработать эту предательницу, если захочу, мы с ней ровесники, — горделиво сказал Нэт.

— Ядня!

— Эй!!

— Магда сильнее тебя. Она поверила в тебя, потому что считала тебя особенным. Она верила в твои истории, она верила в фантазии твои. И Гар?

— Если бы Магда не помешала, я бы показал тебе, что…

— Он старше тебя. Он крупнее. Он злее. Он шел за тобой, потому что люди верили в тебя, а не в него.

— Да и яд бы с ним. Но Бабби. Бабби рассчитывала на меня. Рассчитывала, что я смогу ее защитить…

— Нэт! Очнись! — снова погружающийся в привычную ненависть к себе Нэт действительно очнулся. — Это она защитила тебя. Не нужна ей была твоя защита. И сила твоя была не нужна. Благодаря любви к тебе она смогла найти силы в себе самой. Люди верят в тебя!

— А ты? — с внезапной жалостью спросил Нэт.

— Что я? — удивилась Диа.

— Ты веришь в меня?

Он смотрел ей прямо в глаза, и она, лишь слегка отведя взгляд, заметила, как дрожит его левая коленка. Дие не хотелось расстраивать его. Но то ли эффект волшебного табака, то ли белоснежные стены СТРЕЛЫ, то ли замершие в предвкушении призраки, а то ли обыкновенная важность момента не позволили ей соврать. Она не могла и не хотела больше плыть по течению. Она сказала правду.

— Нет, Нэт. Я не верю в тебя.

Тот ожидаемо расстроился.

— Почему?

— Потому что ты невероятный, — улыбнулась она.

— Я-я-я-яд, — расплылся в улыбке Нэт, принимая смехом непростое поражение. Ему было обидно, но смеяться над собственной обидой было очень приятно.

— Никому не нужна твоя сила, — повторила Диа важную мысль, которую Нэт пытался избежать. — А знаешь, кому она больше всего не нужна?

— Кому?

— Тебе.

— Это еще почему? — приосанился Нэт, предвкушая, как сейчас, на знакомой территории собственных чувств, одержит наконец сокрушительную победу.

— Потому что ты ни разу не назвал Капитана сильным.

Нэт молчал. Он стоял, потерянный, посреди знакомой с детства кухни, которая вскормила его. Истории, которые он рассказывал бесчисленное множество раз, открылись ему с новой стороны. Чувства, которые он никогда не выпускал из сердца, оказались ему неизвестны. Он впервые в жизни ощутил, каково это, не желать силы. Не желать быть тем, кем не являешься.

— Он умный, да? — продолжала Диа, наслаждаясь своим триумфом. — Знает тайны Вселенной и все такое. Ты знаешь, как убить Дракона! Знаешь про реактор какой-то светящийся, знаешь про смоляное дерево и сделал перчатку, повелевающую огнем!

— Это другое…

— Он любит нас, да? Хочет спасти всех людей? Готов потратить всю свою жизнь на то, чтобы затащить Оружие на Высокую Гору и убить Дракона? Это ты! Ты это делаешь!

— Я просто следую его плану…

— У него есть план! У него есть идея! У него есть мечта! — кричала и топала ногами Диа, и эхо от ее веселого гнева разносилось по всему кораблю. — Это все про тебя, как же ты не поймешь! Поэтому за тобой следуют! Никого не волнует твоя сила. Никому не нужен сильный Нэт, потому что не существует никакого сильного Нэта. Существует Нэт, который думал о вещах, о которых остальные не думали, и чувствовал чувства, которых остальные не чувствовали. В него люди готовы верить! Даже если он сам не готов.

Нэт дрожал мелкой дрожью, а в его сердце догорали ярким пламенем последние бастионы глупости и злобы. Пути назад в незрелость уже не было. Диа, с неожиданной решительностью глядя на него своими большими фиолетовыми глазами, призывала развеять на ветру пепел последних сомнений.

— Но мне нужна сила, — сказал он, тяжело дыша, будто переживая смерть губительных для себя идей вместе с ними. — Слабые не выживают в джунглях. Если я хочу дожить до своего триумфа, мне нужно быть сильным.

— А Капитан дожил до своего триумфа? — очень серьезно спросила Диа.

У Нэта больше не было сил спорить. Он стоял молча, как молчат все люди, поверженные в своих дурацких идеях, пока не понимая, как свободна и безмятежна будет жизнь без них. Он неровно дышал, смотрел в разные стороны и беспокойно шевелил руками.

— А теперь расскажи про Бабби, — властно сказала Диа.

Нэт посмотрел на нее с отчаянием и тревогой.

— Что тебе про нее рассказать?

— Какой она была?

Нэт задумался.

— Полной любви.

Он замолчал.

— И все?

— Что еще?

— Это все, что ты можешь о ней сказать?

— Я не могу так сходу придумать красивую фразу, Диа, — в его голосе слышалась мольба. — Я так не умею.

— Скажи некрасивую.

— Я не хочу говорить про Бабби некрасивые фразы.

Нэт посмотрел Дие прямо в глаза, но та не отводила взгляда. Мольба в его медовых зрачках становилась все отчаяннее. Диа была непреклонна. Она поняла смысл волшебного табака Алоиса. Она знала, какая у нее сегодня цель.

— Почему ты не хочешь говорить про Бабби некрасивые фразы, Нэт?

Тот молчал. Он смотрел на Дию с бессильной злобой, будто она заставляла делать его что-то недопустимое, позорное и очень сильно его пугающее. Сквозь зубы, тихо, но понимая, что ему некуда отступать, он наконец сказал:

— Потому что я очень по ней скучаю.

Медленно и спокойно, как будто так и надо, из больших глаз Нэта полились крупные-крупные слезы. Его лицо не шевелилось и не дергалось какое-то время, отказываясь замечать плывущие по нему соленые капли, а потом в один момент все изменилось. Крупные губы Нэта по-детски надулись, его глаза обиженно зажмурились и сжавшись, будто от холода, он обнял себя за плечи и жалобно-жалобно захныкал. На просторной темной кухне белоснежного, умного и мертвого космического корабля СТРЕЛА стоял маленький, несчастный и очень одинокий Нэт, который сегодня потерял маму.

Диа наблюдала за его преображением, как завороженная, и не сразу вспомнила, что выполнила свое предназначение не до конца. Оправившись от удивления, она уверенно сошла с места и двинулась навстречу Нэту, чтобы обнять его, утешить и напомнить, что он не один.

— Все хорошо, Нэт. Все хорошо. Т-ты не один, — сказал Алоис, осторожно, но с большой любовью обняв Нэта. — Я т-так по ней скучаю.

Нэт остановил всхлипы на мгновение, а потом обнял Алоиса и зарыдал еще сильнее. Диа даже не заметила, как тот вошел. Не слышала тихий шаг его босых ног и не видела, как высокий и худой силуэт оказался рядом с Нэтом. Возможно, потому что он всегда там был?

Яркий полуденный свет пробивался через бреши в обшивке космического корабля. Лучи падали прямо на широкий стол, который когда-то был идеально белым, а сейчас, стараниями Нэта, был просто более-менее чистым. Алоис поставил перед Дией тарелочку с похлебкой. Встав раньше остальных, он отправился в джунгли собирать корешки и ягоды, чтобы молодежь могла подкрепиться и набраться сил. На Дие была новая одежда, которую Нэт достал из бесконечных запасов корабля. Рубаха из тонкого материала, которую Нэт называл “футболкой”, была точно такая же, как у Бабби, но сидела на Дие гораздо просторнее, доходя на коленок. Посередине была ее маленькая гордость: собственный логотип СТРЕЛЫ. Фиолетовое острие, похожее на лепесток неизвестного цветка, указывало на ее высоко задранный от удовольствия нос, а полукруглый низ скрывал урчащий от голода животик.

Все если молча. Иногда чьи-нибудь взгляды пересекались и были поводом для уставшей улыбки. Ночью произошла страшная трагедия, но утро все равно наступило. Ни у кого не осталось сил грустить.

Дверь корабля, будто легко отброшенная, громко лязгнула. По коридорам раскатилось страшное эхо. Нэт вскочил с высокого стула, схватился за лук и отодвинул Дию себе за спину. Алоис взялся за посох.

— Спрячьтесь оба, — бросил ему Нэт.

— Н-нет, — тихо ответил тот.

Нэт не успел возмутиться. В дверях возникла огромная и страшная фигура. Диа осторожно выглянула из-за спины Нэта и с трудом различила в темноте окровавленную и израненную Магду, с ног до головы покрытую землей. Ее толстый красный плащ был изорван, а броня была насквозь пропитана кровью. Ни щита, ни копья, с которыми она была неразлучна все это время, при ней не было. Ее единственный глаз не моргая смотрел прямо на Нэта.

— Нэт, прости меня, — наконец сказала она, отдышавшись. — Нам придется перейти к Плану А.

— Ты не поверишь, — улыбнувшись, сказал Нэт и сделал шаг ей навстречу. — Я как раз об этом думал.

| Обсуждение в VK |
← «Последняя Рок-Звезда» | «Человек, Который Продал Мир» →
| Оглавление |

Сначала было очень темно. Зрители томились в тишине, над толпой витал смутный рокот ерзания и сладкого ожидания.

— Сейчас начнется, — прошептала Данди ее подруга.

И пока Данди думала над остроумным ответом (в голове было только “я догадалась” и “ага-ага”, но этого было явно недостаточно), из середины сцены брызнул сноп искр. Загремели басы. Мелодии, настолько знакомые, что иногда они даже снились, звучали непривычно, но все еще как-то по-родному узнаваемо. Над сценой загорелись голограммы. Данди не разглядела их, успев только отметить про себя: “Красиво”. И будто оспаривая этот тезис, прекрасно освещенные и уверенные в себе, на сцену вышли Гидра Бойс.

Нарк, с пышной копной ярко-желтых волос, дерзко шел на каблуках по центру. Расправив плечи и расставив в разные стороны руки, будто собираясь взлететь, он закрыл глаза и задрал голову. Восторженные крики толпы бурной волной ударились о его широкую загорелую грудь. “Вы готовы?” — горячо прошептал он в микрофон. Музыка затихла. Толпа закричала недружное, но полное энтузиазма “да”. Нарк смирил фанатов взглядом. “Вы не готовы”. Он резко развернулся на каблуках и шлепнул себя по разрезанному стрингами заду. Толпа возбужденно взревела. Данди посмотрела на свою подругу: та кричала соревновательно.

Справа от Нарка, лениво и уверенно перекатывая мускулы под матово черной кожей, стоял Ганг. Его широкий нос и маленькое ухо были соединены золотой цепью: никто не ожидал, что мода на такой пирсинг может вернуться, но Ганг вернул и закрепил ее так, будто она никуда и не уходила. На его гладко выбритой голове, похожей на еще один мускул, лежал радикально черный чуб. Глаза Данди сами по себе проскользили по его мощной груди, по вкачанному прессу и словно в трансе опустились на вибрирующие в такт музыке причиндалы, еле помещающиеся в мешочек трусов. Она смущенно оторвала взгляд и не рискнула поднять его обратно на умиротворенное лицо Ганга. Разумеется, он не видел ее со сцены, но менее неловко от этого не становилось.

Данди пришла на концерт не ради роскошной гривы Нарка и не ради тела Ганга. Она пришла ради третьего участника Гидра Бойс, стоящего чуть поодаль. Забавно, что так долго мечтая о его меланхоличном и тихом образе, она, наконец-то попавшая на их выступление, все равно обратила на него внимание последним. Возможно, так и надо? Возможно, будь он всегда на первом плане, она бы и не любила его так сильно?

Ариэл. Он танцевал так четко и правильно, что казалось, будто он подтанцовка, а не один из солистов. Он не играл на публику, как Нарк, и не получал удовольствие от процесса, как Ганг. Он будто просто выполнял свое предназначение телом, в то время как мысли его были где-то совсем в другом месте. Да и действительно, что его мысли могли забыть на стадионе унылого промышленного города, в котором провела всю жизнь Данди?

И чем больше она следила за отточенными движениями его худого тела, тем больше она понимала, что ее интересует совсем не оно. Не его нежные руки, не его благородно белая кожа, даже не красные волосы, прядь которых так многозначительно падала на его высокий лоб. Ее интересовали его мысли, его чувства, его переживания: все то, что наполняло истинной красотой его безупречную внешность.

Ариэл обвел аудиторию грустным взглядом из-под полуприкрытых век. Данди была уверена, что он увидел ее, и не будь он таким измотанным, он бы обязательно обратил на нее внимание. А большие зеленые глаза Ариэла, тем временем, оторвались от беснующейся толпы, уставше посмотрели на стоящего в центре сцены Нарка и покорно опустились. В небо снова ударил сноп искр. Ариэл подошел к Нарку и встал на одно колено. Потом на другое. Нарк со всей силы ударил его по лицу. Данди и ее подруга глубоко вздохнули от неожиданности. Они знали, что на концерте будет нечто подобное, но не ожидали, что это будет выглядеть так реалистично. Нарк, ударив Ариэла еще раз, схватил его за шею. Тот сжал губы. Его шея напряглась. Данди изо всех сил вглядывалась в движения его благородного тонкого лица: ноздри издали сильный выдох, Ариэлу не хватало воздуха. Он смотрел своими большими зелеными глазами прямо в полные насмешливой власти глаза Нарка. Напряжение росло, музыка играла все громче, подруга взяла Данди за руку. Нарк хищно улыбнулся и смачно плюнул Ариэлу на лицо. Отпустив его шею, он толкнул его каблуком в грудь. Ариэл шумно и тяжело дыша упал. Свет выключился. Музыка кончилась. Толпа аплодировала. Гидра Бойс ушли готовиться к следующему номеру.

— ВЫБЕРИ НАС!! ПОСМОТРИ НА НАС! ПОСМОТРИ НА НА-А-АС!!

Подруга Данди, повиснув на ограждении и яростно размахивая руками, одновременно привлекая к себе внимание и отталкивая охранников, орала изо всех сил.

— БЭЙБИ-БЭЙБИ-БЭЙБИ! БЭЙБИ-БЭЙБИ-БЭЙБИ! ТЫ ДОПУСКАЕШЬ ОШИБКУ!! ПОСМОТРИ НА НАС!!

Бэйби-Бэйби-Бэйби, продюсер Гидра Бойс, вела вереницу фанаток к патибасу. Ее строгий и решительный взгляд, который, даже несмотря на кроссовки на высокой платформе, находился аккурат на уровне ширинок телохранителей, был устремлен вперед. Казалось, что если вся служба охраны сейчас отключится от сервера и рухнет замертво, Бэйби-Бэйби-Бэйби все равно сможет пробиться через толпу разъяренных фанатов: исключительно силой своего взгляда и массой своей поднятой корсетом груди. Ее переливающиеся морской волной волосы были собраны в вычурный пучок, в который были вставлены хромированные палочки для еды. “Стиль, бизнес, не мешай” — вот как можно было бы охарактеризовать ее образ.

— МЫ ЗДЕСЬ!! ПОСМОТРИ НА НАС!! ТЫ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА ТАКИХ, КАК МЫ!!

Бэйби-Бэйби-Бэйби остановилась, закатила глаза и наконец посмотрела в сторону Данди и ее подруги.

— Что? Что? Что? Что ты хочешь от меня?

Подруга была удивлена такой внезапной реакции.

— Можно нам с вами?..

— Ей можно, — махнула Бэйби-Бэйби-Бэйби рукой в сторону Данди. — Тебе нельзя, ты стремная.

И после этих слов Данди упорхнула в открытую, как рот ее подруги, дверь патибаса.

Родной город Данди был помойкой. Большая часть жителей именно так о нем и отзывалась. Данди, конечно, в силу воспитанности и врожденной доброты себе такого не позволяла, но стоило ей очутиться в гостиничном номере Гидра Бойс, как все встало на свои места: она даже вообразить не могла, что в ее городе могло существовать место настолько красивое. Тяжело называть место, в котором родился и вырос, помойкой, пока не увидишь альтернативы.

Она, вместе с другими фанатками и фанатами, около часа ожидала в патибасе, пока Нарк, Ганг и Ариэл отдохнут. За это время она десять раз успела изменить отношение к ситуации. Радость от того, что ее выбрали, сменил страх от того, что пути назад нет. Страх улетучился, но осталась горечь, что ехать к кому-то в гостиницу на другой конец города — не ее решение. Горюя, она сама не заметила, как начала предвкушать возможное общение с Ариэлом. В голове проносились фразы, которые она бы хотела сказать. Многие из этих фраз были подозрительно знакомыми, и ведь точно: Данди репетировала свой диалог с Ариэлом последние два года, просто ни разу об этом не задумывалась, настолько это желание было естественным. И теперь Ариэл так близко. С ума сойти.

По счастливой случайности, именно в том момент, когда она была на пике радости от происходящего, фанаток и фанатов пригласили наверх. Номер Гидра Бойс был огромен и роскошен: одна только прихожая казалась больше, чем вся квартира родителей Данди. К одной из группиз подскочил неизвестный парень, то ли друг одного из участников группы, то ли член их команды. Он попытался увести ее за собой, как вдруг дорогу ему преградил Нарк. Он стоял в пышном белоснежном гостиничном халате и таких же белоснежных тапочках. Его недавно вымытая, объемная и мощная грива желтых волос угрожающе раскачивалась из стороны в сторону. Он усталым и грозным взглядом посмотрел на более мелкого самца, посмевшего умыкнуть фанатку для собственных целей. Тот, осознав беспочвенность своих намерений, виновато отпустил ее руку и ушел скучать куда-то вглубь номера. Нарк плавно отодвинул фанатку себе за спину, будто положив товар в тележку.

— Как настроение? — спросил он у группиз, все еще неловко ожидающих своей участи в прихожей.

— Ничего так! Как твое? — вдруг выступила одна из них, что побойчее.

Нарк презрительно покосился в ее сторону и ничего не ответил. “Ты,” — сказал он, притянув к себе девушку, стоявшую рядом. “Ты,” — притянул он к себе еще одну. “Ты,” — в этот раз он взял парня. “И ты,” — его взгляд задержался на Данди. Или ей показалось? Не успев понять, что происходит, она покорно отправилась за спину Нарка, вместе с другими избранницами.

Данди до последнего не знала, куда он их ведет, но когда все они очутились у него в спальне, поняла, что как минимум догадывалась. Нарк сбросил с себя тапки, распахнул халат и прыгнул на вращающуюся в центре комнаты кровать. Одна из девушек сразу поняла, что делать, и медленно залезла на кровать вслед за ним. Еще одна пошла следом. Парень, чувствуя себя максимально неловко, попытался поцеловать девушку, стоящую рядом с ним, но та поняла, что все-таки предпочитает Нарка, и последовала за остальными. Парень виновато обернулся к Данди. Та пожала плечами. Он начал целовать ее. Пока он пытался быть нежным и страстным, Данди рассматривала стены спальни с движущимся огнем. Ярко-желтые языки пламени плавно облизывали черный потолок, на котором, в ритм безуспешно расслабляющей музыке, пульсировали абстрактные узоры.

— Я тебя позвал не для того, чтобы ты с ней сосался, — грубо рявкнул Нарк с кровати. — Иди сюда.

Парень на секунду замешкался, а потом начал раздеваться. Данди молча наблюдала за тем, как две девушки боролись за возможность целоваться с лежащим посередине кровати Нарком. Целуя то первую, то вторую, он в итоге остановил свой выбор на той, которая целовалась более робко, и положил свою ладонь ей на лицо. Вторая, не растерявшись, начала целовать его грудь. Третья девушка, даже не претендовавшая на лицо кумира, отсасывала. Парень, все еще не знавший, куда себя деть, положил руку ей на попу. Нарк резко оторвался от робкой девушки и строго посмотрел на него.

— Что ты делаешь? — парень молчал, от испуга так и не убирая руку с чужой попы. — Что ты делаешь? Я сказал тебе идти сюда. Что ты к ней пристал? У нее есть, чем заняться.

Парень робко пополз по огромной кровати к лицу Нарка. Тот схватил его за шею и жадно поцеловал.

— Вот теперь можешь поцеловать ее, — он кивнул головой в сторону робкой девушки, а потом посмотрел на так и стоявшую у входа Данди. — Ты! Не стесняйся, иди сюда, — Данди пошла к кровати. — Ну разденься сначала.

Он пристально смотрел на то, как она снимала с себя рубашку. Данди не была готова к тому, чтобы оказаться сегодня у кого-то дома. Она думала, что дело ограничится концертом, и брала максимально комфортную одежду. Носки под кроссовками были дурацкие, а лифчик не совпадал с трусами. Ну и сами трусы, не хотелось бы осуждать, но были бабушкинские. Пока Данди снимала один слой позора за другим, холеная бровь Нарка вздымалась все выше и выше от разочарования. К тому моменту, когда она стояла совсем голая посреди комнаты, на его лбу было столько складок презрения, что их не скрыла бы никакая нейросеть.

Она медленно пошла к кровати. Огонь на стенах все еще медленно колыхался в такт музыке. На стойке рядом с кроватью стояла склянка с незнакомым лекарством. Девушка, державшая во рту член Нарка, была более одетая, чем Данди. Интересное наблюдение.

— Не стесняйся. Иди ко мне, разбойница, — сказал Нарк неожиданно мягко.

Она легла рядом. Нарк перекинул через себя робкую девушку, которая, согласно указаниям, все еще целовалась с таким же робким парнем. Он обнял Данди, притянул к себе и страстно поцеловал. Справившись с удивлением (хотя чему тут было удивляться?), она положила руку ему на плечо, закрыла глаза и попыталась вложить в свой поцелуй столько страсти, сколько было возможно. Он взял ее за талию и прижал к себе. Отпустив ее губы, он подставил под них свою шею. Она поняла намек. Он убрал руку с ее плеча, видимо, чтобы отогнать ей ласкающих его тело девушек. Освободившись, он залез на нее сверху.

— Смотри мне в глаза, — сказал он.

Его зрачки горели, как два ярких солнца. Данди, затаив дыхание, боялась оторвать от них взгляд. Она чувствовала, как снизу ее кожу обжигает прикосновение его члена. Он медленно вошел в нее. Она закрыла глаза. Он шлепнул ее по щеке.

— Открой их.

Она послушалась и открыла глаза. Сбоку целовалась робкая парочка. Еще одна девушка легла рядом с ней и ждала, что Нарк обратит на нее внимание. Третья девушка, которая еще недавно делала минет, начала ласкать Данди грудь. Несмотря на стремительное развитие событий, невозможно было не восхититься ее компетентностью.

— Ты чипованная? — вдруг спросил Нарк, с недовольством остановившись. Данди, замешкавшись, быстро кивнула, — Супер…

“Почему он это спросил?” — задумалась Данди. Нарк входил в нее быстрыми и резкими толчками, шумно рыча. “Наверное, он в меня кончит,” — заключила она. Он положил ей руку на шею, а вторую просунул под плечо, прижавшись ближе. Данди подумала и решила обнять его. Он схватил ее за запястье и прижал к кровати. Рука на шее сжалась крепче.

— Скажи, что любишь меня, — прорычал он, глядя прямо ей в глаза.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Его глаза умиротворенно закрылись, он начал двигаться быстрее. Девушка, лежащая сбоку, почему-то застонала: она то ли прониклась драматизмом ситуации, то ли мастурбировала. Опытная девушка, ласкающая всех, до кого дотянется, прижалась к ним поближе и тяжело задышала. На всякий случай Данди тоже издала какой-нибудь звук.

— Скажи, что прощаешь меня, — глаза Нарка снова открылись.

— Что?..

— Скажи!

За огненной стеной требовательности и властности, к которой Данди уже успела привыкнуть, в широко открытых глазах Нарка впервые промелькнула мольба. И хоть Данди никогда не ждала увидеть в нем нечто подобное, эта его сторона показалась ей неожиданно знакомой и даже родной.

— Я прощаю тебя.

Девушки перестали стонать, а робкая парочка перестала целоваться. Нарк смотрел в глубокие фиолетовые глаза Данди еще мгновение, а потом, крепко зажмурившись, бурно кончил. Несколько раз дернувшись и издав непонятные животные звуки, он упал на нее всем своим телом. Данди лежала под ним какое-то время, не шевелясь. Она думала о том, как необычно складывается этот вечер.

Ганг улыбнулся белоснежными зубами и снисходительно посмотрел на девушку, задавшую вопрос. Та до сих пор хихикала над своей шалостью.

— Тебе серьезно ответить? — та кивнула. — Я уже лет пять не сморкаюсь. Гидра Бойс не болеют насморком, — девушки, лежащие в его объятиях, рассмеялись, а девушки, толпившиеся вокруг горячего бассейна, пока не знали, как реагировать. Ганг дождался, когда смешки стихнут, и продолжил. — Бэйби-Бэйби-Бэйби практически сразу оплатила нам операцию по модификации ДНК. В случае болезни организм больше не выделяет муцин. Просто антибактериальным спреем обрабатываем слизистую и все. Операция на тот момент стоила полтора миллиона. Вся элита себе такую делала. Сейчас технология стала дешевле, конечно.

Красотки, лежащие на его могучей груди, поняли, что напрасно смеялись. Одна, словно стыдясь за неверное применение рта, начала целовать Ганга в шею. Он нежно остановил ее.

— То есть она вообще не мешает? — все не унималась бойкая девочка рядом с бассейном. Видимо, надеялась, что ее вопросы развеселят Ганга и он предложит ей полежать рядом с ним в бассейне.

— Нет, я люблю ее. Это моя фишка, — Ганг снова улыбнулся и легонько ткнул пальцем в звенья цепи. Та тяжело зашаталась. От крыльев его носа до уха прошла вибрация. — Нравится?

— О-очень! — сказала повелительница неудобных вопросов, словно в трансе наблюдая за покачиванием цепочки.

Ганг удовлетворенно кивнул. Девушка начала раздеваться, расценив это, как приглашение в бассейн. Ганг уловил это краем глаза и легонько мотнул головой. Затянулся кальяном. Выпустил в воздух пышное облако дыма. Закрыл глаза. Улыбнулся. Откинул голову. Девушка понуро принялась застегивать пуговицы обратно.

Собравшаяся вокруг него группа фанаток стояла какое-то время, ожидая продолжения, но Ганг отдыхал. Ему было хорошо и он ничего не хотел. Фан-база медленно и неуверенно начала расходиться в разные стороны в поисках нового занятия. Данди расстроенно побрела вслед за ними. Она не знала, что делать на вечеринке. Наспех надетая одежда сидела как будто бы неправильно, все смотрели на нее как-то странно и ей хотелось затеряться в толпе.

Рядом с большим бассейном одиноко танцевало несколько девушек. К ним не в ритм начинал подкатывать кто-то из команды Гидра Бойс. За большим столом на открытом воздухе употреблялись какие-то наркотики. Данди огляделась и, по-прежнему не найдя ни Ариэла, ни достаточно тихой и малочисленной группы, чтобы к ней присоединиться, решила вернуться обратно под крышу.

Номер был обставлен интереснее, чем любое помещение, в котором Данди когда-либо была, поэтому она решила, что никто не осудит ее, если она изучит декор повнимательнее. Она прошла вдоль белоснежной барной стойки, посмотрела на современное искусство на стене, по ошибке зашла в туалет. Проведя там как можно больше времени, она пошла изучать номер дальше. Ее внимание привлекла резная деревянная дверь, резко контрастирующая с минимализмом остального номера. Она подошла к ней поближе и вдруг услышала знакомый голос.

— Всем насрать на твои душевные страдания, Ари, пойми. Людям интересен секс. Страсть, чувства, нарушение последних оставшихся табу. Это то, чего искусственный интеллект никогда не сможет воссоздать. Я люблю тебя, но пожалуйста, не порть то, что у нас есть.

Это однозначно был голос Бэйби-Бэйби-Бэйби: один раз столкнувшись с холодной волной ее уверенности, эту интонацию уже ни с чем не спутаешь. Но в этот раз в ее голосе чувствовались забота и искренность, которые она предусмотрительно прятала от фанатов, осаждающих патибас.

— Вы такие красивые. Вы родились такими красивыми, вас почти не пришлось исправлять. Зачем тебе такая внешность, если ты хочешь петь о грустном? Просто будь красивым, Ари, прошу тебя, не порть то, что у нас есть. Такое красивое лицо, такое красивое лицо. Пожалуйста, не порть то, что у нас есть.

Бэйби-Бэйби-Бэйби снова замолчала. Данди прислушалась и наконец расслышала тихий-тихий голос Ариэла. Разобрать, что он говорит, было невозможно. Но в этой комнате точно был он!

— Мы поговорим позже, ладно? Люблю тебя, люблю вас, не порти то, что у нас есть. АЛЛО, ДА, ЧТО!!

Данди в последний момент успела отскочить в сторону. Бэйби-Бэйби-Бэйби прошла сквозь дверь, как цунами, открыв ее грудью и чуть не сорвав с петель. Электронные морские волны в ее волосах били друг об друга сильнее обычного. Она что-то кричала своему непутевому собеседнику на том конце линии и даже на заметила очень хитрую Данди, слившуюся со стеной. Ну, сейчас или никогда.

Как это бывает в моменты, требующие наивысшей решительности, мозг, спасая нас от стресса, предпочитает игнорировать все самое страшное. Так и Данди, только что собиравшаяся с духом, чтобы открыть дверь и встретиться лицом к лицу с кумиром, в следующее мгновение уже обнаружила себя на пороге темной-темной комнаты. Глаза, еще не привыкшие в мраку, едва различали вдалеке фигуру Ариэла. Он смотрел в окно, на погруженную в смог панораму родного города Данди. И это было так удивительно ей, на что же он может там смотреть? Ведь все самое прекрасное было по другую сторону окна.

Не зная, что сказать, она неловко пошебуршала одеждой. Ариэл медленно повернулся. На его лице было немного сконфуженное выражение: не потому что он удивился появлению незнакомки в своей комнате, а потому что только что был погружен в свои мысли. Он безучастно смотрел на Данди, а потом улыбнулся.

— П-привет, — сказал он с легким заиканием, которое Данди обожала с тех самых пор, как впервые заметила в одном из интервью.

— Привет, — улыбнулась ему она.

— Ты Данди, да? — конечно же, не сказал он. Но было бы здорово.

— Извини, я ходила по номеру, и случайно сюда зашла, просто хотела сказать, что я обожаю тебя и твои песни, ты очень классный.

— Спасибо, — покивал он, а потом, помолчав, добавил. — Вообще они не мои.

— Песни? — Ариэл снова кивнул. — Я имела в виду, ваши. Гидра Бойс. Которые вы поете.

— Да, я понял, просто они не мои. Я не имею к ним никакого отношения.

Данди молчала. Теперь ей хотелось поскорее уйти, но слова Ариэла были такими неожиданными, что будто бы располагали к какой-то необычной реакции. А Данди, к сожалению, забыла всю необычную реакцию дома.

— Тебе не нравятся ваши песни?

— Нет, нравятся, конечно… Вообще нет, совсем не нравятся. А тебе нравятся?

— Да, мне очень нравятся.

— Ну вообще да, логично.

Они оба засмеялись. Стало как-то попроще. Ариэл, потоптавшись с ноги на ногу, попытался как можно более пригласительно развернуться обратно к окну.

— У вас красивый город.

— На самом деле нет, — низко засмеялась Данди, продолжая седлать так сблизившего их коня честности.

— Да, на самом деле нет, — поддержал ее Ариэл и тоже засмеялся. Они помолчали. — Ты здесь родилась?

— Да. Папа обслуживает машины по обработке серпентума.

— Это сложно, я слышал. А мама?

— А мама обслуживает папу.

Они снова засмеялись. Чего скрывать, Данди гордилась этой шуткой. Это, конечно, было немножко читерство, так как она придумала ее во время другого, значительно более расслабленного разговора, но тогда ведь это был экспромт, правда? Значит и сейчас немножечко экспромт.

— А я родился в Японии.

— Я знаю.

— А, ну да, точно. Давай сразу, наверное, проговорим этот момент. Чего ты обо мне не знаешь?

Данди задумалась. В ее голове, с разных уголков заточенного под сбор информации о знаменитостях мозга, стали стягиваться к центру разные блоки информации об Ариэле. Место рождения: Какеин, Япония. Дата рождения: 24 мая 2327. Любимая еда: листья салата. Любимая песня Гидра Бойс: “Что ты видишь в моих глазах” (хотя это теперь под вопросом). Любимое занятие: ходить босиком по траве. Из всей этой информации собирался образ Ариэла, который легко любить. Но совершенно не собирался с человек, с которым можно поговорить.

— Вроде бы все…

— Но при этом кажется, что совсем меня не знаешь, да?

— Да.

— А я вот ничего о тебе не знаю, но у меня впечатление, будто я знаю тебя очень хорошо.

Данди хотела ответить что-то, но ничего остроумного в голову не пришло, а подходящей банальности не нашлось. Она задумалась над этой мыслью.

— Как тебя зовут?

— Данди.

— Это сокращение для?..

— Данделия.

— Красивое имя!

— Спасибо. Мне кажется, оно какое-то старое.

— Вообще да, ты права. Но старые вещи тоже могут быть красивыми.

Данди снова задумалась. Они вместе смотрели на ее родной город. Было тихо-тихо. Из-за двери доносился шум вечеринки, а город блестел разными непривлекательными огнями. И только у них, у Данди и у Ариэла, была своя спокойная и немножко таинственная тишина.

— Почему ты не на вечеринке? — спросила она.

— Мне нужно было поговорить с Бэйби-Бэйби-Бэйби. А ты?

— А мне с тобой.

— Ого, это был очень красивый ответ сейчас!

— Я знаю!

— Как ты так быстро его придумала?

— Наверное, расслабилась и почувствовала себя увереннее.

— Мне очень приятно, на самом деле, спасибо.

— Мне кажется, к тебе часто вот так приходят.

— На самом деле нет. Ну то есть ладно, да. Но это все равно приятно. Со временем привыкаешь, конечно.

— А о чем вы говорили с Бэйби-Бэйби-Бэйби?

— О-о-ох, это долго рассказывать. Тебе точно интересно? — Данди с энтузиазмом закивала. — Вообще это секрет. Тебе можно рассказать секрет?

— Мне можно рассказать секрет.

— В общем, я хочу писать свои песни.

— Ого! Ого-го-го! Ого-го!! Ты пишешь свои песни?!

— Нет, пока не пишу, но я хочу.

— Ого-го-го!!! А о чем?

— Я пока не знаю. Я же их не пишу. Но я чувствую, что мне есть, чем поделиться, — Ариэл отошел от окна и начал ходить по комнате. Он ходил медленно, но все указывало на то, что через пару реплик он разгонится. — Во мне много боли. И чем больше я подавляю эту боль, чтобы петь то, что мне дают, тем этой боли больше. И я чувствую, что не могу ее держать в себе больше, мне нужно ее куда-то девать.

— Понимаю.

— Правда?

— Ну у меня не совсем так, но у меня тоже есть чувства, которые мне некуда девать. Тоска в основном.

— И куда ты их деваешь? — с интересом спросил Ариэл.

— Слушаю ваши песни.

— М, — Ариэл издал звук разочарования, но сразу улыбнулся: он был разочарован в ответе, а не в Данди. — Ну а у меня, как видишь, обратная ситуация.

— Я была бы рада, если на новом альбоме будет твоя песня.

— Спасибо! Но Бэйби-Бэйби-Бэйби говорит, что моя боль должна быть невысказанной, иначе она перестанет быть интересной.

— Мне очень интересна твоя боль.

— Спасибо! Бэйби-Бэйби-Бэйби говорит, что людям интересен только секс.

— Это совершенно точно не так, — сказала Данди и поежилась.

— Мне тоже кажется, что это не так. Даже вот ты только что сказала, что слушаешь наши песни, чтобы победить внутреннюю боль. Это то, ради чего людям нужно искусство. Это то, чего не может подделать искусственный интеллект. Не секс, а ощущение, что ты не один в мире. И наша задача, как творцов, его дать.

— Вау.

— Знаешь, я не могу слушать музыку, которая сейчас выходит. Я слушаю только классический рок. Рок-звезды не боялись быть собой, говорить о том, что у них на душе, даже если это не имело смысла. Да, получалось не так идеально, как у нейросетей, но это было по-настоящему. Для этого и нужно искусство, разве нет? Чтобы быть собой для людей. А люди любили тебя таким. И понимали, что раз ты на них похож, то они могут полюбить себя тоже.

Из глаз Ариэла внезапно брызнули слезы. Это произошло так внезапно, что сначала Данди показалось, что он смеется. Подумать только, она так любила его флегматичный и загадочно грустный образ, но никогда даже не допускала мысли, что он может по-настоящему плакать. Его плач был резкий и прерывистый, но при этом тихий, без упоения своим горем. Будто он боялся, что в комнату в любой момент может войти Бэйби-Бэйби-Бэйби, и старался выплакать всю свою боль как можно скорее и как можно незаметнее.

— Извини, — сказал он и резко перестал. Он утер слезы и выглядел, как ни в чем не бывало. От плача не осталось ни следа, даже носом не шмыгал.

— Все хорошо!

— Точно? Я понимаю, что это было внезапно.

— Да, очень внезапно! Но со слезами ты мне нравишься гораздо больше.

— Правда?

— Да. Как будто… Не знаю. Я как будто столько лет смотрела на твою грусть, но даже не понимала, что хочу проникнуть глубже. А теперь я увидела твои слезы и поняла, что это ответ на все мои неотвеченные вопросы.

— Как будто ты меня наконец знаешь, да? — улыбнулся он.

— Да, — она тоже улыбнулась. — А твое любимое занятие правда ходить босиком по траве?

Ариэл сначала нахмурился, пытаясь понять, о чем речь, а потом вспомнил и махнул рукой.

— Да нет конечно.

— Я так и думала.

Они посмеялись. Ариэл сел на кровать. Данди все еще стояла у окна. Ее глаза, уже привыкшие к сумраку комнаты, скользили по стенам. Движение рисунков на них было едва заметным, а в темноте так и вовсе напоминало маленькую визуальную галлюцинацию. Зелень под потолком мягко шелестела листьями, а трава у пола, по которой Ариэл совсем не любил ходить, легонько гнулась под дуновением несуществующего ветра.

— Ты бы правда слушала меня даже со слезами? — спросил Ариэл.

— Конечно.

— Даже без Гидра Бойс? Без Нарка?

Это был неожиданный вопрос.

— Да, конечно.

— Я не хочу больше петь то, что они мне предлагают, Данди. Я не могу больше идти против своих чувств. Меня взяли в Гидра Бойс, когда я был совсем молодым. Я тогда даже не знал, сколько во мне будет боли. Я не могу больше ее игнорировать. Я всю свою сознательную жизнь делаю то, что мне говорят, подавляю свои желания и иду на компромисс. Но я не могу идти на компромисс с собственным сердцем.

— Это такие прекрасные слова!

— Ты правда так считаешь?

— Да!

Ариэл довольно помолчал. Он гордился чем-то, но было непонятно, чем.

— Извини, я не мог не заметить твою татуировку.

Данди резко посмотрела вниз. Действительно, из-под не застегнутой до конца рубашки была заметна ее маленькая татуировка.

— Это ведь классическое тату? Можно я посмотрю?.. Оно ведь не двигается? — Ариэл встал с кровати и подошел поближе. — Оно навсегда?

— Да.

Данди было очень стыдно за свою дешевую татуировку. Тот факт, что Ариэл даже не встречал в своей жизни подобного, делал ситуацию только хуже.

— Она такая крутая. Рок-звезды делали себе такие. Без анимации дурацкой, навсегда. Ты представляешь, какое для этого нужно мужество?

— Ну да…

— А, точно. А я вот не представляю. Никогда не представлял.

— Я у нас в городе делала.

— Правда? Ты знаешь мастеров, которые делают классические татуировки?

— Я других не знаю, — засмеялась Данди.

— Знаешь, что мне постоянно говорит Бэйби-Бэйби-Бэйби? Что у меня очень красивое лицо.

— Это правда.

— Что не надо портить его слезами.

— Это неправда.

— Какие планы на завтра?

Данди, мелко семеня, несла в свою комнату лоханку с пловом. “Горячо, горячо, горячо!” — думала она, перепрыгивая через кота. “Мяу,” — осуждающе сказал кот, но с места не двинулся. Иногда нужно уметь отстаивать свои личные границы, иначе тебя не будут уважать.

Плюхнув раскаленную лоханку на стол, Данди начала дуть на пальцы. Из большой комнаты раздался недовольный крик отца. “Я слишком сильно дую?” — подумала Данди, но потом поняла, что чем-то провинилась мать. Ничего поделать в этой ситуации было нельзя, и нельзя будет еще пару лет. Она закрыла дверь.

“Мяу,” — сказал кот с едва скрываемым разочарованием. Данди открыла дверь. Кот неторопливо вышел. Данди закрыла дверь. Села за стол, подняла изображение. “«Артемида», пятый эпизод,” — прошептала она одними губами. “Мяу,” — прошептал кот из-за двери. “Впусти кота, сколько можно!” — закричал отец. “Просто впусти кота, Данди!” — взмолилась мать. Данди впустила кота. Тот не искал внимания, ему просто нужно было полежать на кровати. Данди снова села. Глубоко вздохнула. Подвинула к себе долгожданный, еще дымящийся плов. “Врубай!”.

В уголке появилось сообщение от Ариэла.

“Пауза”. Она отставила плов в сторону.

— П-привет! Я подумал, что тебе будет интересно узнать, я официально подписан на лейбл Маркизы Магдалины. Она говорит не сдерживаться. Она уверена, что боль — это новый секс.

С удивительного свидания (или это было не свидание?) Ариэла и Данди прошло больше месяца. Она отвела его к своему знакомому тату-мастеру, который сделал то, о чем она до сих пор вспоминала, скорее как о просмотренном фильме, чем о реальном событии, в котором возможно было принимать участие: набил ему на лице классическую татуировку в виде слезы. Эта выходка Ариэла потрясла индустрию до основания: ее обсуждали целые выходные. Мнение общественности разделилось: либо это безумие, либо гениальный ход. Но когда глубоко разочарованная и как будто бы лично уязвленная Бэйби-Бэйби-Бэйби была вынуждена расторгнуть контракт с Ариэлом и исключить его из группы, сомнения развеялись. Никакой гениальной стратегии за всем этим не стояло. Ариэл просто сошел с ума. Тур пришлось прервать, а на место испорченного татуировкой солиста буквально на прошлой неделе взяли двух рыженьких близнецов лет двадцати. Пока судить было рано, но близнецы явно нравились фанатам. Скоро Гидра Бойс без них невозможно будет представить.

— Это так здорово! — едва успела ответить Данди, прежде чем Ариэл прислал вторую часть сообщения.

— Она говорит, что альбом надо выпускать как можно скорее, пока обо мне говорят. Ну, это бизнес. Я даже рад: мне есть, что сказать.

Данди боялась отвечать, вдруг Ариэл еще не закончил? Она осторожно отправила стикер с ликующим леопардом, разбрасывающим конфети. Ариэл молчал.

— Я очень жду твоего альбома, — сказала Данди.

— Знаешь, какая будет первая песня?

Данди замолчала. Надо было подождать на тот случай, если вопрос риторический. Ариэл тоже молчал. Данди осторожно сказала:

— Не знаю, какая?

— Можно скинуть тебе голосом?

— Конечно!

Ариэл записывал аудио. Под мягкое бренчание классической гитары, голосом, который был совсем не похож на его голос в Гидра Бойс, он тихо и нежно спел что-то, чего Данди никогда не слышала:

Запомни, друг, в моменты сомнений,

Запомни, друг, в моменты тоски,

Когда идешь один сквозь Царство Тени,

Когда бросают те, кто были близки.

Когда привык идти по жизни свободно,

Но вдруг застрял на середине пути.

Иди на компромисс с чем угодно,

Но с сердцем не иди.

Он ждал реакции. Данди не знала, что сказать. Она никогда не думала, что Ариэл будет скидывать ей в личку эксклюзивы!

— Это было великолепно! Спасибо тебе! — сказала она.

— Это тебе спасибо. Без разговора с тобой я бы никогда этого не придумал.

— Это невероятно!

— Тебе правда нравится?

— Да! Очень!

Ариэл скинул стикер со смущающимся медвежонком. Данди, после долгих раздумий, скинула ему стикер с игриво подмигивающим туканом.

— Это песня о моем решении уйти из группы. Не знаю, догадаются ли об этом слушатели, ведь она такая умиротворенная и спокойная по звучанию. Но мне просто кажется, что так и нужно рассказывать о своих самых страшных моментах в жизни. Спокойно и уверенно, когда уже не боишься их, когда пережил их и понял. Меня так терзала изнутри необходимость принять решение. Ты видела меня в тот момент, ты видела, как я страдал. Но благодаря тебе я понял, что правильное решение всегда было только одно. И когда я набрался смелости и принял его, смелость мне больше не нужна была. Я знал, что иду по пути, который мне предначертан. И мне кажется, в этой песне есть это ощущение. Что все страшное позади, что впереди только то, что и должно быть.

— Да, там это все есть!

— Мне сейчас вообще не страшно, Данди. Я знаю, что исполняю свое предназначение. Я делаю то, что должен делать творец. Делюсь болью, не думая о том, что подумают остальные. И если хотя бы один человек почувствует себя менее одиноким, увидев мою боль, значит все не просто так. Значит я не зря прожил жизнь.

— Ты так красиво рассказываешь.

— Ты знаешь, с чего начался тот разговор с Бэйби-Бэйби-Бэйби? Я сказал ей, что мне не нравятся импровизации Нарка на выступлениях. Это уже не первый раз, когда он плевал мне в лицо и бил. Он должен был только душить, но все остальное он делал по собственному желанию. И я ничего не мог поделать, потому что мы были на сцене. И когда я пытался говорить с ним об этом, он все отрицал. Говорил, что я преувеличиваю, что он бил не сильно, потом обижался и уходил куда-нибудь. А в этот раз он сказал кое-что, что я запомнил. Он сказал: “Ради важного дела боль можно и потерпеть”. И я не нашелся, что ответить. Мне стало стыдно, что я не готов терпеть, представляешь? И когда я высказывал свои претензии Бэйби-Бэйби-Бэйби, я еще толком не понимал, что именно меня смутило в его словах. И только с тобой я полностью осознал. Я не считал Гидра Бойс важным делом. Понимаешь?

— Понимаю! — машинально сказала Данди, а потом задумалась. На ее полной поддержки и понимания душе остался странный осадок.

— Я так рад, что могу заниматься теперь по-настоящему важным делом. И Маркиза Магдалина говорит, чтобы я ни в чем себя не ограничивал. Она говорит, что я даже могу упоминать Нарка в песнях, если захочу. Но я не хочу. Еще она говорит, чтобы я не переживал о музыке, так как у нее есть хороший ИИ, который сделает подходящую аранжировку. Скажи, тебе понравилось, как я исполнил “Сердце” под гитару?

— Да, очень.

— Я хочу записать весь альбом только под гитару. Как классические музыканты. Гитара — это такой сложный инструмент, им практически никто не владеет. Мне кажется, услышав его, люди поймут, что я хочу сказать. Они почувствуют. Скажи, ты почувствовала?

— Да, еще как.

— А что, что ты почувствовала?

— Я почувствовала, — медленно и осторожно произнесла Данди. — что ты хочешь сказать.

— Вот! Об этом я и говорю. Спасибо тебе большое, что понимаешь меня. Мне так этого не хватало. Я как будто спал все эти семь лет. И ты разбудила меня своим пониманием. И теперь мне так не хочется сидеть без дела. Извини, если я утомил тебя. Я пойду напишу что-нибудь. Пока!

— Удачи тебе!

Тяжело выдохнув и нахмурившись, Данди отправила Ариэлу прощальный стикер с птеродактилем, который доброжелательно махал собеседнику крылом. Ариэл отправил стикер с самим собой. У Данди был этот набор, а она и забыла.

Романтику крыш очень тяжело объяснить. Что это такое, если подумать? Над головой открытое небо — привычно. Под ногами твердая поверхность — еще привычнее. Поднялся по лестнице? Тоже ничего нового. Но когда лежишь на крыше и смотришь на звездное небо, все воспринимается немного по-другому.

Проход на крышу открыл шебутной знакомый, который, судя по его внешнему виду и повадкам, только на крышах и обитал. Он, Данди, ее подруга и еще пара каких-то левых людей, взяв по бутылочке коктейлей и по пачке дешевых закусок, тайком пробрались наверх, немножко посмеялись, немножко пообщались, а сейчас, уже сморенные от усталости и долгой прогулки, просто лежали и считали звезды.

Люди глупые и неуместные обычно, особенно случайные. Но крышное волшебство подействовало: все лежали молча. Никто не говорил, на что похожи созвездия. Никто не хвастался, что нашел Полярную Звезду. Никто, и это удивляло Данди больше всего, не шептал ей романтическую лабуду на ухо. Все просто лежали, наслаждаясь молодостью, пьянством и звездами, какие бывают только на крыше.

— …

Никто не говорил. Все молчали. Это длилось бесконечно долго. Данди была очень счастлива.

А когда все насладились тишиной сполна, чтобы рассказывать об этом восторженно близким, компания медленно, но без кряхтения и причитания, поднялась. И все общались как-то иначе. И дурацкие шутки были смешнее, и левые люди были немножко родными, и даже неловкие подкаты, а их, конечно же, избежать не удалось бы, были какими-то смешными в своей наивной очевидности.

Компания прощалась во дворе огромного жилого мегакомплекса. Шебутной парень вызвался проводить Данди с подругой до подъезда, а потом попросил Данди постоять с ним немного на улице, да так и не поцеловал. Она легко взбежала по ступенькам к лифту. “Да?” — спросила одними глазами подруга. “Не-а!” — весело тряхнула копной радужных волос Данди. И обе рассмеялись.

Тихонько открыв дверь и по-шпионски сняв кроссовки, Данди на цыпочках пробежала на кухню. Открыла холодильник. “Мяу,” — триумфально сказал кот. “Ух!” — погрозила шантажисту кулаком Данди, кинув ему кусочек колбасы. Взяла себе парочку прозапас. Съела. Взяла прозапас еще троечку. И пошла в одних носочках на балкон, насладиться этим волшебным теплым осенним вечером еще чуть-чуть, наедине со звездами.

Раздался звонок. Данди знала, кто это. Человек, живущий в гораздо более благополучном часовом поясе.

— Ариэл? — сказала она шепотом. — Привет!

— Извини, я не отвлекаю? Ты не спишь?

— Нет.

— Мне кажется, все закончилось, Данди.

Данди знала, что все закончилось. Об этом весь последний месяц говорил Ариэл, чьи звонки становились все непредсказуемее, и об этом совсем не говорили новости, что было главным признаком конца. Сингл “Сердце” ни разу не вышел в топ прослушиваний. Даже в топ маленьких сервисов, которые бы позволили создать иллюзию успеха. Ни в какой топ сингл “Сердце” не вошел. Ариэлу не было утешения во всем мире.

Самое обидное, что винить было некого. Данди в полной мере осознала это в те долгие секунды, когда думала, что же ей ответить такого, чтобы хоть немного приободрить Ариэла. Все плечи, на которые можно было бы незаметно перекинуть ответственность, поочередно растворялись в тяжелой темноте осознания, что виноват только ты. Вся ответственность лежала на бледных и прекрасных плечах Ариэла.

Маркиза Магдалина относилась к нему, как к флагману своего лейбла. В него были вложены все деньги и все связи, которые Маркиза успела накопить за свою карьеру. Данди очень хорошо помнила первый месяц сольной карьеры, когда ночные сообщения Ариэла были полны оптимистичной усталости: он бегал с интервью на интервью, и иллюзия деятельности и нужности наполняла его приятной усталостью.

Сезон тоже очень располагал к успеху. У нейросетей, генерирующих лирические песни, как будто был перерыв. При этом Гидра Бойс были у всех на слуху. После гастролей они выпустили несколько синглов в новом составе, и не все из них пришлись старым фанатам по вкусу. Появилось даже небольшое движение противников близнецов, пришедших на замену Ариэлу. Люди с интересом ждали его первого сольника.

А потом вышло “Сердце”, и людям моментально стало все равно. Данди следила за количеством прослушиваний в реальном времени, считала, сопоставляла с количеством прошедших минут, умножала, прогнозировала, но все равно понимала, что триумфа не будет. А потом отсутствие триумфа медленно перекатилось в состояние полного поражения. “Пока выводы делать рано, надо посмотреть, что будет через месяц,” — говорила серьезным тоном Маркиза Магдалина. “Она говорит, что пока судить рано, надо подождать конца месяца,” — оправдывался Ариэл. “Да ничего страшного, месяц же еще не кончился, зачем переживать!” — говорила Данди. А потом месяц кончился.

— Ну нет, — ответила Данди после паузы.

— Да, теперь точно да. Подъема уже быть не может, если не случится чуда.

Данди издала очень глубокий вздох.

— Как ты думаешь, Данди, это заслуженно?

— Что? Конечно нет.

— Но почему так случилось? Что я сделал неправильно?

— Может просто песня не подошла людям?

— То есть надо было написать другую песню?

— Нет. Эта песня хорошая.

— Но почему ее тогда никто не слушает?

— Потому что она не подошла...

Ариэл замолчал.

— Ты права. Я говорил, что даже если хоть одного человека вдохновит эта песня, то я прожил жизнь не зря. Мне никогда не нужны были миллионы прослушиваний. Мне нужно было помочь одному человеку. Скажи, Данди, моя песня правда помогла тебе не чувствовать себя одиноко? Она правда вдохновила тебя? Она тебе правда понравилась?

— Правда, Ариэл, — наврала Данди.

— Значит я прожил жизнь не зря.

Они многозначительно молчали. В предрассветном небе медленно гасла последняя звезда.

| Обсуждение в VK |
← «Последняя История #2» | «Последняя История #3» →
| Оглавление |