Зейна преследуют кошмары о мире, где он становится Рассветом — одиноким охотником, вынужденного убивать странников. Оба связаны снами: доктор страдает от видений, в которых убивает невинных, убийца — тоскует по счастью с ней: и у него никогда не было ее, а значит, никогда не было и счастья.

Вода ледяная, мутная; пенка — тонкая по краю шрама, рубец ледяной, ребристый, с дорожками крови внутри бугра, Зейн трет ладони, запястья, трет до царапин, боли, пальцы горят и ноют, стертое — красное, шрамы — белые, змейками вползают в кожу, уплывают до предплечий вверх: печать знаков, карта рек — что же я за человек? Зейн глядит на руки, и ладонь перед ним открыта, кровь невидимая каплями бьет мрамор раковины, засела в трещинках у суставов, затекла в линии судьбы, жизни, окрасила багровым смерть. Он сглатывает, продолжает мыть — отмывать кровь, которой нет, которая въелась под ногти, осталась тонким алым полумесяцем; вода, смой вину с меня; смой, стань виной, вода; смой, стань мной; утекай, унеси домой; вода ледяная, взгляд мутный. Зейн поднимает голову, глаза встречаются в отражении — там не он, не я, в тех глазах рассвет, розовый, как вода в крови, там ночь темная, плен ледяной — холод взбегает по икрам, оковами до колен, и Зейн разбивает лед, в ужасе отступает —

и рассвет в глазах расцветает. Зейн стоит в тусклом свете лампы, касается мути зеркала — только что там другой смотрел, глазами зелеными, живыми, не его. Он открывает кран, руки в засохшей крови под струю пускает, вода розовеет, становится алой, ржавой. Пальцы дрожат, цепенеют, вены вздулись, жгутами синими ползут к предплечьям, кровь размякает, ползет под кожу, в вены, суставы, связки, суть — кровь мальчишки, который повсюду за ним таскался, таскал шоколад из карманов, плакал по маме, плакал по Зейну и по себе плакал. Эта кровь теперь в полой кости, эта кровь тянет жилы, кожу, эта кровь красит воду в черный; чернота по спирали кружит, мрамор раковины затемняя.

Зейн закрывает кран, черноту с рук стряхивает. Тишина — одеяло ватное, ни голосов, ни шагов, ни плача — о маме, Зейне, о шоколадке в ладошке маленькой, о детских пальцах, пальто сжимающих. Тишина — эхо пустое от горького вздоха, мальчишка падает замертво в снег, кровь чужая зудит на коже, Зейн дрожит и никак не может согреться.

Он ложится не раздеваясь — падает на диван, утыкается лбом в подушку, одеяло тянет до подбородка. Тишина вязкая, словно кровь, холодная, как вода, блики с экрана отражаются вспышками на стене — силуэты хирургов, медиков, что спасают, кровь чужую смывая с перчаток. Зейн закрывает глаза быстрее, таит надежду на скорый сон, там, за границей реальности, по Линкону ходят живые люди — и главное, по Линкону ходит она.

Во сне он выходит из ванной к ней, шрамы спрятаны в рукавах и манжетами заперты, и она улыбается лучезарно.

— Ничего, ты, что мог, сделал, — по щеке гладит и в глаза глядит, и он в глаза смотрит жадно, он любит, до боли в груди обожает, он греется этим теплом, пожаром под толщей льда. — Ты спасаешь жизни, ты лечишь сердце — мое уж точно.

Зейн склоняется к поцелую, указательным пальцем ее голову поднимая, милая, нежная, в уголок рта целует, теплая, жаркая, пальцы в царапинах острые плечики гладят, бретельки сбросив. Если сон это — пусть вечность длится, пусть никогда не кончается, Зейн опускается на колени, лбом к животу прижимается, губами к коже.

— Я люблю тебя тоже.

Нежность, нега, тепло от тела — ни льда, ни мрака, ни одиночества, в ней бьется живое сердце, жизнь пульсирует в тонких венах. Ладони крупные скользят по икрам, коленям, бедрам, сминают юбку, до нужного уровня поднимая, — тонкие пальчики ткань подхватывают, тонкие пальчики по голове гладят, в волосы зарываются, и это на рай похоже.

— И я люблю тебя, боже…

Палец касается влажной ткани, ткань прозрачная между губ, тонкая, подушечка мягко на клитор давит, поцелуй на бедро как печать ложится. Она расставляет ноги. Ладони крупные тянут резинку трусиков, скользят по бедрам, коленям, икрам, стопа изящная на ладонь ступает, и Зейн целует, губы скользят по икрам, коленям, бедрам, сминают губы, язык пульсацию клитора глушит и плашмя снизу вверх скользит. Дыхание жаркое и прерывистое, глаза горят изумрудами, ресницы почти трепещут, и хочется лаской упиться до смерти, языком черпать нежность, негу, тепло от тела, глубже вжиматься носом, хочется задохнуться — и она задыхается, хнычет, просит, навстречу ведет бедром, шепчет безумное что-то, ногти в плечо вонзает, за волосы ближе тянет. Язык кружит, влажно давит и растирает, и оргазм ее слаще сахара, карамели, Зейн стонет, от удовольствия глаза прикрыв, ширинка почти расходится от давления, костер под прессом сжигает кожу. Она дрожит, запрокинув голову, крик немой тишиной звенит, и это на сон похоже. Зейн ртом остатки оргазма ловит, подбородок мокрый, блестит влагой, губы скользкие, сладкие, проведи языком и попробуй вкус.

— Я люблю тебя, боже…

— И я люблю тебя тоже.

Поцелуи короткие на бедре, на коленях, икрах, стопе изящной. Он отнесет ее в спальню, в постель уложит, поцелуи короткие на плечах, ключицах, груди, сосках, шепот катится с шеи в ямочку между косточек, Зейну с ней засыпать нестрашно: эта хрупкость стоит щитом между ним и кошмаром; между тьмой и рассветом; и рассвет наступает скоро;

нет, не ложись, не спи, не дай одному очнуться, Зейн тянет руку, хочет тепла от тела, неги, хочет прижать к себе, ближе к коже, ведь я люблю тебя тоже — и мрак комнаты всполохами мерцает; голос доктора на экране разводит драму. Сон кончается очень быстро, реальность врывается горьким стоном, хочется снова к ней, в объятия, любовь, сладкую дрему; хочется выть, навсегда впасть кому —

ведь только во сне он дома.

зарисовка к видео

Больничный свет слепой и яркий, стерильный, он выедает тени, выжигает сетчатку уставших глаз, и красные ручейки вползают в белки. Пальцы Зейна давно устали держать что бы то ни было — даже дверь, наконец, захлопывается не его рукой, а собственной тяжестью. Садится на ступени, стягивает маску. Кожа пахнет антисептиком и тревогой, в голове стучит чужое сердце, которое он едва-едва смог завести. Медсестра в приемной встречает взглядом, в котором больше понимания, чем в любых сочувственных фразах. Он рисует в воздухе восьмерку — и кивает в ответ на молчаливое «как долго?». Все. Сегодня слов не осталось. Стрелка часов с характерным тиком встает на двух. Два ночи. Зейн опирается головой о стену, смыкает веки, ресницы подрагивают, но сон не идет. Усталость перешла на новый уровень — когда даже засыпать страшно, потому что во сне приходит что-то глубокое, прячущееся на границе сознания. Человек, которым Зейн боится стать.

Дорога до дома растворяется в окнах такси — садиться за руль после ночного дежурства и восьмичасовой операции сродни самоубийству.

Зейн прикрывает глаза, но не может уснуть.

Требуется две попытки, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Дверь открывается в тишину, и Зейн замирает на пороге. Не верится, что тишина настоящая, что это не галлюцинация после долгой смены. От одежды пахнет больницей и бессонницей, но в кухню манит легкий аромат шоколада и выпечки. Она выходит, включает свет — теплый, приятный, золотистый, и сама она — в золотистом, невероятном теплом свете.

— Спас? — говорит вместо приветствия, и Зейн кивает. Она приближается, кладет голову на грудь, кладет ладонь на сердце, считает удары. — Ты дома. Теперь спасать буду я.

Голос тихий, мягкий, как растопленный шоколад, он глядит из-под опущенных век, неспособный от усталости открыть рот и заговорить. Она не настаивает: берет руку в свою, ведет на кухню, ставит кружку чая, достает шоколадные маффины из духовки, и Зейн позволяет себе опереться спиной на стену, теряя идеальную осанку. Боль от долгого стояния отпускает. Откусывает кусочек, жует, прикрыв глаза, — сладко, она стоит рядом, прижав его голову к своему животу, перебирая пряди пальчиками, — сладко. Ноготки касаются кожи, и по затылку бегут мурашки, и что-то внутри отпускает окончательно.

В гостиную идут шаг в шаг, она прижата спиной к широкой груди, крупные руки удерживают тонкую талию, он склонился и жмется щекой к шее, положив подбородок на плечо, тяжело расстаться даже на короткий миг. Она садится на диван, и Зейн кладет голову на колени, и снова упирается лбом в живот — аккуратный, осторожный жест человека, который боится потревожить хрупкое чувство дома.

— Сложно сегодня? — приглаживает ласково ладонью волосы, палец любовно следует за венкой на виске. Зейн кивает. Зеленые глаза смотрят с фатальной нежностью. Ему кажется, что он на грани и только она позволяет держать баланс.

— Расскажи, — просит она с тихой улыбкой, и возвращается речь, мысли оборачиваются в слова, язык движется неспешно, он начинает лениво, продолжает сбивчиво, сильные пальцы сжимаю платье на девичьем бедре, и скальпель вновь спокойно лежит в руке. Влажный хруст разреза, за дверью реанимации — мужские руки сжаты в кулаки, синее пятно халата матери мельтешит как маятник. Восемь часов, семь лет наблюдения, три стука — кровь темнеет на перчатках, ритмичный писк выходит пиками и вдруг сменяется продольной равномерной полосой. Вторая остановка за три часа. Второй час на аппарате искусственного кровообращения, пятнадцатая смена инструмента. Гудящие ноги, слезливый взгляд ассистентки, и крошечное, бумажное сердце хрупко бьется под мужской ладонью, и с каждым словом боль и беспокойство покидают разум. Она слушает, мягко перебирая прядки, касается любяще щеки, во взгляде не жалость — нежность.

Зейн выдыхает шумно, вдыхает глубже. Она пахнет домом, воскресеньем, когда можно остаться под одеялом до полудня, свежим ветром на пробежке, горячим хлебом, ночным дождем после знойного вечера, чаем с лимоном, единственным горящим окном в темном доме — потому что единственная во всем городе не спит и ждет своего доктора домой.

Руки сами собой обнимают крепче, он целует в живот через ткань, и в тепле поцелуя растворяется чужое и страшное.

— Я боюсь иногда, что засну и не смогу проснуться собой, — шепчет Зейн и закрывает глаза. — Не смогу вернуться к тебе.

— Не бойся. Спи, — она наклоняется, касается губами виска, — я найду способ тебя вернуть.

И больше нет кошмаров, больничных коридоров, детских испуганных взглядов — и тревожных, страшных, взглядов взрослых. Нет многотонной ответственности, которую нужно нести, не сломавшись, не пригнувшись к земле; нет скальпеля, застывшего в ужасе над застывшим вдруг сердцем. Есть только ее голос, ее касания, ее любовь; есть запах шоколадных маффинов, есть золотистый теплый свет, есть ее ладони — и Зейн, наконец, засыпает.

Ему снится что-то простое: летнее солнце, прыгающее по листам, снеговичок в ее руке — и эта рука крепко держит мужскую ладонь, чтобы он всегда возвращался.

И Зейн улыбается во сне.

📺 зарисовка к эдиту

Я знаю, как звучит судьба. Шорох стальной нити — она тянется с веретена, тянется сквозь годы, столетия, сквозь мои и ее годы. Каждая встреча с ней начинается с этого звука — холодный металлический лязг затвора перед выстрелом, и стальная нить срывается с катушки.

Она упирается коленом в диван между моих ног — интимно и хорошо, и я вкладываю пистолет в узкие ладошки. Не знаешь, куда целиться? Я подскажу — направляю в грудь. Затвор лязгает холодно, нить связывает наши сердца.

В этой жизни и любой другой: мы принадлежим друг другу, и моя жизнь — эта и любая другая, — прячется в маленьких тонких пальцах. Она сжимает кулачок и стирает меня навсегда. Нужна помощь? Да, нет, может быть?

Глаза, круглые от ужаса, смотрят на пистолет с опаской, будто на веретено, о которое ей предсказано уколоться и уснуть вечным сном. Сказки. Мы не живем в сказке — мы живем в кошмаре, и я говорил, что дам тебе еще две попытки. Теперь осталась одна. Последняя. Стреляй. Я вернусь и найду тебя в следующей жизни.

Она отбрасывает оружие и глядит на ладони как на ожог.

Прекрасно.

Значит, еще поживем.

Я храню дистанцию, хотя она и сводит меня с ума; я превратил Кирана и Люка в нянек, Мефисто — в мобильную камеру. Она позволяет приблизиться: за дерзкими словами скрывается робкая осторожность, с которой она тянется ко мне.

Прекрасно.

Значит, еще полюбим.

Однажды она засыпает, положив голову мне на плечо, и я перестаю дышать. Сердце останавливается — я умираю давно и медленно, понемногу, чтобы в конце меня осталось лишь добить, как добивают подранков.

Я позволяю ей столько, сколько не позволил бы никому и никогда. Потому что наша — общая, моя+ее, — жизнь слишком коротка, чтобы не баловать ее, слишком коротка, чтобы не любить.

На ужинах она волком глядит на нож и откладывает вилку как можно дальше, смешно ест руками. Баловство. Пьет вино из пластикового стакана — говорит, так вкуснее. Хлеб размалывает руками, никогда не берет нож для масла.

Прячет ножницы под диванную подушку, меняет лезвия в ванной на электробритву. Ключи в кармане куртки — без брелока, чтобы без острых углов, которыми можно зацепиться за мою жизнь.

Помнит? Вина во взгляде мешается с извинениями. Может быть, видела во сне. Значит, еще поживем, полюбим: теперь никаких каблуков — только кеды: даже обувь, оказывается, может быть опасна, на каблуках легко запнуться о смерть.

В моем доме полно оружия, и она обходит оружейные стороной, будто тень дула у сердца может призвать судьбу. На праздниках сторонится фейерверков, тянет в сторону от салюта. Она избегает даже шнурков — точно в этой мелочи таится моя погибель. Она учится жить без холодного лязга затвора, я учусь любить не умирая.

… или хотя бы умирать не так заметно.

Сколько раз я рождался и умирал? Ее пальцы разы считают — она помнит. Она знает.

Я вижу маленькую фигурку издали, она сжимает в руке пистолет так крепко, что костяшки белеют. Я — ее задание. И я готов.

Холодный металлический лязг затвора рвет до крови слух. Делаю шаг и вижу стальную нить, раскрученное веретено, нить затягивается в петлю на шее, избежать предсказанного не суждено, не изменить начертанного.

— Что ж, — мой голос звучит тише, чем я рассчитывал, — сделай это, котенок. Покажи когти.

Я уже почти чувствую удар, горячую боль, сменяющуюся льдом и мглой. Но она медлит.

— Да, как во всех мирах. Я помню. Я убивала тебя, — она медленно поднимает оружие, — но в этом мире, Сайлус, ты будешь жить.

Мои глаза широко открыты, прожигают красным, она ставит дуло к голове.

— Две попытки, — она улыбается жутко, — теперь осталась одна. Последняя.

Я кидаюсь вперед, но пуля опережает, пуля касается нежной кожи, в висок упираясь, — и упрямо летит сквозь кость; реальность взрывается выстрелом, рвется стальная нить, вырывает кусками сердце, и тишина после оглушает сильнее взрыва.

Все становится кристально ясным: и еда руками, и пластиковый стакан, и пустые ножны. Она планировала давно, она давно поняла, как расковать, как распутать, как отрезать; берегла шанс до последнего, чтобы не уйти слишком рано, чтобы пожить, полюбить, не оставить меня одного.

Теперь моя смерть никогда не будет возможна; я закрываю лицо руками, я плачу, как не плакал даже ребенком, ее мысли теперь пустые, мои — полные слез, звуком выстрела, которого я не хотел бы слышать.

Я ложусь рядом, и я готов умереть следом, я без памяти, я без сердца — время осядет на плечи, то самое, которое якобы лечит, и нет больше петли, шороха стальной нити, все умерло с ней давно —

и где-то внутри этого цикла

замерло веретено.

📖 Дождливый и всегда сумрачный городок Скайленд потрясает череда смертей. В поисках убийцы экс-детективу Вики Уокер придется вскрыть тайны прошлого и подружиться со своим самым главным страхом, имя которому Мальбонте.

Содержание

С уважением, ваша Погибель
Хищники наблюдают
Охота началась
Зависть к любви
Логово
Это не любовь
На живца
Напасть на след
Ловушка захлопнулась
В капканах лжи
Пленники
Зверь в клетке
Добыча
Эпилог
Он.

Что норма для паука, то хаос для мухи.

— Так зачем же ты на самом деле пришла, птичка?

Она такая послушная в его руках, такая податливая в жесткой хватке. Он сжимает пальцы сильнее, чувствуя зубы под худыми щеками. Ее рот маняще, почти требующе приоткрыт, Скарлетт испуганно смотрит исподлобья, но Каспер знает этот взгляд. Мужчина резко отстраняется, а она тянется за ним в надежде на поцелуй.

На колени.

Его грудь вздымается часто и высоко. Слова — всего два слова — застревают где-то в горле и разрезают гортань, просясь наружу. Каспер представил контраст между черным кожаным ремнем и ее белой, как снег, кожей. У нее горячие обкусанные губы, и этот жар откликается в его груди пожаром.

Он не должен бояться огня.

— На колени.

— Что?...

— Сейчас я произнесу это снова, но больше я не должен повторять, — голос набирает уверенность, — на колени.

Она падает перед ним ниц, как подстреленное животное.

Sne hvide. Белоснежка.

Min snehvide. Моя Белоснежка.

В камине трещат дрова, усилившийся ветер бьется в окно, просится в комнату, скулит, как раненый волк.

«Я не ошибся»

Каспер говорит Скарлетт не уезжать — не просит, не требует, не умоляет. Он обещает позвонить следующим вечером; и Скарлетт весь день смотрит на телефон. Когда загорается желтая лампочка, она почти бежит к охотничьему домику и потом долго стоит у двери, успокаивая дыхание. Каспер не должен знать, как она торопилась. Она пришла, потому что они договорились, а не потому, что его голос крутился в мыслях, как зажеванная пленка.

На колени. На колени. На колени. На колени. На колени. На колени.

НА КО-ЛЕ-НИ.

Его сердце замедлило бег, когда дверь со скрипом открылась. Длинные волосы Скарлетт влажно блестели, отражая свет огня, — видимо, она задержалась на крыльце. В комнате полумрак, теплые оранжевые отсветы пляшут на стенах дикие танцы, чучела животных усмехаются криво и жутко. Ковер убран еще с утра, поэтому старые доски скрипят, когда Скарлетт первая делает шаг.

Каспер обходит со спины, снимает пальто. На ней униформа отеля. Каспер почти обнимает Скарлетт, и та вздрагивает, как от удара. Он аккуратно расстегивает пуговицы пиджака, легкая щетина покалывает нежную щеку. Охотник шепчет, едва касаясь кожи:

— В следующий раз приходи голой.

Скарлетт дрожит то ли от холода, то ли от стыда. Ее разум сопротивлялся, но сердце ликовало и задыхалось от бешеного, незнакомого прежде восторга. Совсем как вчера, когда она больно ударилась коленями о пол и уставилась взглядом в кожаные ботинки охотника. Он завязывает глаза футболкой, и от ткани пахнет костром и кровью.

— Будет больно и страшно, — серьезно обещает Каспер, — но тебе понравится.

Каспер знает, чего хочет Скарлетт: хотя бы на секунду отпустить ситуацию, довериться настолько, что потерять контроль. Передать контроль, оказаться в чужой власти. В его власти. Канцелярские кнопки весело звенят, падая на доски. Каспер проговаривает каждое свое действие, и его голос стновится маяком в кромешной тьме. Он вдруг зазвучал далеко, и Скарлетт осталась одна во мраке.

— Сделай шаг вперед.

Где-то в этой темноте — спереди, сзади, слева или справа — острые иголки кнопок. Она шагает, проверяя пространство пальцами, как обычно проверяют воду перед купанием. Каспер разочарованно хмыкает.

Он оказывается сзади, срывает повязку и кидает в нее одеждой. Скарлетт растерянно прикрывается пиджаком. Она и пришла за тем, чтобы снова повиноваться и почувствовать себя ведомой, но проявила характер. Недоверие, желание контролировать каждый свой шаг — буквально. Кровь кипела.

— Неужели ты думал, что я стану доверять тебе с первого раза? Все должно развиваться постепенно.

Едкая злость жалила язык. Он бросил в нее одежду так, будто Скарлетт была ниже его. Словно он ее презирал. И перед ним она с такой охотой встала на колени? Скарлетт застегнула брюки и накинула пиджак на голое тело. Она готова убить его за это унижение.

— Постепенно? — Каспер приблизился, издевательски улыбаясь. — Может быть, подарить цветы при следующей встрече? Тебе не нужна степенность, Скарлетт. Тебе нужно полное подчинение, чтобы перестать контролировать свою жизнь; тебя гложет вина, и ты сама себя осудила на страдания. Тебе нужна боль. Я — тот, кто тебе сейчас нужен.

Он почти шептал в ее губы.

Подвесить на крюк для разделки мяса; связать по рукам и ногам так, чтобы веревки впивались в кожу, оставляя багровые следы на белоснежной коже.

Это ему нужна ее боль, жалящая и глубокая, как порез от бумажного листа, как удар хлыстом; ему нужен контроль над ее телом, чтобы ставить в позы, как куклу на шарнирах; ему нужен контроль над ее эмоциями; чтобы никаких ругательств, только вздохи и стоны.

— Пошел ты к черту, Каспер.

Скарлетт всегда дерзкая, как пощечина. Пока розовые пятна смущения ползут по шее, красные губы открываются для нового оскорбления. Она уйдет в ночь, оставив дверь распахнутой. На деревянный порог упадут тяжелые дождевые капли, мокрое дерево потемнеет. Где-то в глубине леса тревожно завоет волк.

В следующий раз они встретятся уже на охоте. Она идет наперевес с ружьем и болтает с гостями — чересчур мило и несвойственно. Сапоги вязнут в ярком зеленом мхе, кроны деревьев шумят, обласканные теплым ветром. Он оставляет их на поляне так же, как и в прошлый раз, когда Скарлетт подстрелила оленя, и уходит по волчьему следу — ему лишь остается надеяться, что «охотники» справятся с зайцем, не потерявшись вдалеке от поляны. Скарлетт остается одна, и он спиной чувствует, как она, неловко вскинув тяжелое ружье, целится ему между лопаток.

Она представляет, как патрон скользит в стволе, вырывается с громким хлопком и устремляется прямо в охотника. Ее сердце бьется часто-часто от больного, извращенного возбуждения. Это пугает, и Скарлетт еще долго смотрит вслед уходящему Касперу.

Поиск подранка не дает результатов, и Каспер возвращается к Скарлетт с веточкой белого лунника. Ласково кладет цветок за ее ухо, и она ухмыляется, касаясь пальцем цветка.

Он просит занять стойку и упереть приклад в плечо; встает позади, чтобы губы оказались на уровне шеи. Ее палец на курке дрожит, и Каспер накрывает его своим. Его дыхание щекочет кожу, и она наконец начинает дышать в унисон. Становится тихо, словно птицы и животные вымерли, и только стук их сердец тревожит весь лес. Время медленное, тягучее, сладкое, как мед.

В зелени папоротников мелькает прыгучее серое тельце, заяц суетливо дергает ухом и смотрит одним глазом прямиком в черное страшное дуло. Скарлетт послушно опускает курок под давлением Каспера. Выстрел звучит приглушенно, словно под водой. Отдача сильно бьет в плечо, вместе со вздохом срывается глухой стон. И этот интимный звук просто сносит голову; Каспер прижимает Скарлетт ближе и, зажмурив глаза, припадает губами к ее шее, там, где бьется возбужденно яремная вена.

Скарлетт созвучна со смертью и синонимична с безумием; едкая, как кислота, упрямая, как пружина, сводящая с ума. С кожей белой, как первый снег, нежной, как сливки. Если бы Каспер не знал, какой податливой она может быть, то умер бы здесь, сейчас, потому что лучше, кажется, ничего уже не случится.

Она придет к нему ночью, не дожидаясь, когда загорится желтая лампочка на старом телефоне. Скинет пальто, под которым окажется только Скарлетт — и больше ничего.

— Слово, которое заставит меня остановиться, я хочу услышать от тебя меньше всего, — он связывает руки поясом для ножа, который обычно носит на ноге, — просто скажи мне «люблю», и я пойму, что все зашло слишком далеко.

Крюк, свисающий с потолка, тяжело качнется, когда на него накинут крепкий узел на тонких запястьях. Каспер делает шаг назад, чтобы увидеть ее всю — вытянутую, как струну, с напряженным животом, голова покорно склоняется, изящные узкие ступни едва достают пола, волосы рассыпаны по острым плечам.

«Я бы вырезал твое сердце»

Ледяное острие ножа касается солнечного сплетения, Скарлетт делает глубокий вдох, но даже не отстраняется. Потому что верит, что он навредит в рамках дозволенного. Она не знает, что случится дальше; не может контролировать ни секунды из того, что с ней произойдет. И это дарит невероятную легкость, словно все голоса в голове заткнулись. Есть только она и сладкая боль от растяжения.

Каспер.

Она наконец дышит с ним в унисон.

Он понимает, почему не получилось раньше. Она отличается от тех, с кем он проделывал подобное прежде. Те девушки безропотно принимали правила игры и послушно выполняли команды.

Для Скарлетт происходящее не игра. Это не она показывала преданность, это он должен был показать, что достоин ее доверия. Тем, что умел лучше всего, — он научил ее убивать.

Каспер разогревает кожу легкими шлепками, и его сердце заходится в бешеном, неконтролируемом стуке. Вскоре ремень хлестко щелкает, и Каспер представляет, как сжимается маленькое сердечко Скарлетт. Она ждет ремня как терапии, как наказания за все, чем себя поедает, как избавления от душевной боли. Она не знает силы удара и вскрикивает, когда от ремня на ягодицах остается только ярко-красный отпечаток.

Черное на красном. Красное на белом. Стук сердца, свист ремня и крики. Адреналин, жажда и ярость. Все смешалось в одно смазанное пятно ощущений.

Кричи. Кричи. Кричи еще.

Самая темная, самая извращенная и девиантная часть жаждала захлебнуться в крови его добычи, утонуть в ее страданиях. Он может сделать с девушкой все, что захочет; и эта вседозволенность, власть рождает новые и новые фантазии, кружит черным, порочным мороком голову. Скарлетт извивается, инстинктивно отдаляясь от ударов. Каспер резко останавливается, опуская руку. Он тяжело дышит и не сводит завороженного взгляда с кровавых полос на бледных ногах.

— На сегодня хватит.

Прочищает горло. Капля пота катится с виска на скулу. Он снимает девушку с крюка, и та обессилено опускается на его руки. Осоловевший взгляд блуждает по его лицу, рот приоткрыт. Каспер аккуратно ставит Скарлетт на пол; но ее колени подкашиваются, и она вдруг элегантно оседает к его ногам. Он проводит большим пальцем по ее нижней губе. Покорный, почти рабский взгляд заставляет его трепетать.

Каспер садится на диван, оставляя девушку на холодном полу. Она слегка поворачивает голову вслед за ним, но больше не двигается без его команды; она понимает, что только Каспер знает, что ей делать дальше, и эта определенность приводит в безгласный восторг. Ей хочется сунуть руку между ног, чтобы только проверить, мокрая ли она, но на это нужно разрешение, и она остается застывшим изваянием.

Скарлетт почти не помнит момент, как она оказалась на полу. Сердце еще колотится от ударной дозы эндорфинов, и хочется плакать от какой-то детской, невинной радости.

Он приглашает к себе и укладывает так, чтобы ее бедра оказались на его ногах. Она лежит параллельно низу дивана, касаясь виском бархатной обивки, поджав руки под грудь. В черном нутре камина медленно разгораются красные угольки. Становится холодно, и по шее бегут неприятные мурашки. Ноги удовлетворительно жжет, словно к коже приложили горящее полено. Ее чувство вины могло бы вынести больше.

Каспер коснулся пальцем чувствительного места рядом с раной, и Скарлетт снова застонала. Охотник одернул руку как от костра.

— Я обработаю раны, — во рту сухо, и Касперу приходится еще раз облизнуть губы. Он промокает ватный диск перекисью и стирает кровь; растирает в ладони мазь с бадягой от синяков и наносит на алые следы. Сглатывает, когда пальцы скользят внутрь по линии ягодицы. Он замирает, чувствуя, насколько Скарлетт хочет секса.

Ему приходится объяснять.

— В таких отношениях легко спутать зависимость и любовь, — голос тверд, но пальцы, исследующие красные линии на ягодицах, дрожат, — секс — та тропинка, которая рано или поздно выведет нас к ответу. Я бы не хотел на нее ступать.

Она плавно поднимается и садится на него, крепко прижимаясь промежностью к паху. Двигает бедрами, ерзает, горячо вздыхает; он ловит ее дыхание и едва касается губами; подстраивается под движения, подстраивает их под себя. Перемещает руку со спины на бедро, пальцы впиваются до темных следов, направляя. Скарлетт чувствует безумную силу, с которой он хочет ее; двигается сильнее и резче, похотливо и нагло стонет ему в рот. Он не смеет ее поцеловать, и его губы так и застывают в дюйме от ее.

Каспер лжет — он с удовольствием прошел бы всю тропу до конца.

***

Адам опустошает свой бокал и подставляет его Скарлетт. Она грациозно наклоняется, волосы падают на грудь, вино красиво переливается, играет на солнце оттенками бордового. Девушка выпрямляется и делает шаг назад, снова становясь незаметной, как и полагается персоналу. Почему-то то, как она служит Адаму, заставляет Каспера хмуро сдвигать брови и сжимать до скрежета зубы.

— Почему бы твоей чашнице не присесть?

Каспер не смотрит на Скарлетт, но знает, что она ухмыляется, отвечая.

— Я постою. Приятно смотреть на тебя свысока.

Адам устало вздыхает, сдавливает переносицу указательным и большим пальцами. Каспер знает: сейчас он скажет, что ему некого выделить для помощи с волками. Охотник попросит повара Эрика, и Адам засмеется.

Каспер не собирается приближаться к стае. Нужно только найти следы, но придется заночевать в лесу. Помощь нужна на случай одиночек, отбившихся от семьи. Скарлетт Кацен умеет стрелять. Хоть и плоха в прицеливании, но курок спустить сможет.

Если бы бутылочное стекло было потоньше, то сейчас раздался бы оглушительный звон битой посуды. Костяшки пальцев, сжимавших горлышко, побелели. Скарлетт торопливо опережает Адама: «Это правда. Я умею стрелять». Адам морщится, как от боли, но горестно кивает. Ему хватает проблем из-за упавшего лифта.

Вечерний лес встретит молочным туманом у крепких корней. Солнце уже зашло, уступив место белой луне. Послезакатное небо бледное, прохладное, безоблачное. Совсем скоро, как слезы, выступят звезды; небо потемнеет дочерна; наступит мрачная ночь, полная шорохов и теней.

Скарлетт страшно. Она вздрагивает от каждого звука, но послушно идет за Каспером, который стал больше походить на ищейку: он осматривал стволы деревьев и находил серую грязную шерсть; наклонялся к тропе и в примятом мхе очерчивал пальцами крупные следы. Стая уходила от отеля. Наконец, Каспер прошептал: «Подобрались слишком близко, надо возвращаться».

Лагерь разбили у льдистого, холодного ручья. Без палаток — только костер и мешки для сна. Заметив разочарование на лице Скарлетт, Каспер издевательски протянул:

— Что, два спальных места разбили какие-то особенные ожидания насчет этой ночи?

Она мстительно прищурилась.

— Не льсти себе. Вряд ли ночь с тобой можно будет назвать особенной.

— И ты даже не хочешь проверить? — серьезно спросил Каспер.

Скарлетт вздохнула. Они оба знают, что такая ночь станет действительно особенной. Почти животное желание между ними уничтожило остатки гордости и достоинства. Девушка потерла руки; замерзшая кожа приятно скрипела.

Маленькое пятно света со всех сторон подпирала тьма. Тьма, тянувшая руки к сердцу девушки.

Было еще кое-что. Что-то, что переставало зудеть от свиста ремня. И, если она доверяет Касперу, то…

Она заговорила.

— Иногда во мне просыпается несвойственная звериная жестокость, — голос дрожал, в нем зазвучали слезы, и она замолкла, сглатывая неприятный ком. Их разделяло оранжевое теплое пламя, алые языки отражались в глазах Каспера. Скарлетт хотелось броситься в огонь и сгореть до черных костей.

— Ты… Хочешь причинять боль?

— Нет, не в этом смысле. — Скарлетт не сводила с костра безумного взгляда. — Лифт… Что, если виновата я? Что, если я хотела… Чтобы в какой-то момент…

«Чтобы обломки кабины похоронили обоих»

Это мысль обожгла льдом, как удар лезвием по горлу.

«Я безумна»

Девушка подползла к Касперу, уткнулась лицом в его колени и, зарыдав, молящими глазами посмотрела на мужчину. Она не заслуживает нормальной жизни. Она заслуживает только наказания.

— Казни меня, — она прижалась губами к его мозолистым ладоням, омывая пальцы слезами, — или я утоплюсь: пойду к порту и поплыву прочь отсюда, пока волны не уложат меня на дно.

Каспер дрожал от ее эмоций. Она нашла в нем спасенье от своих недугов, и он понимал, что между ними случилось что-то кристально искреннее, чистое, но хрупкое, способное разлететься на осколки от любого неловкого движения. Охотник обнял рыдающую Белоснежку, и крепко прижал к себе, надеясь больше никогда не отпускать.

***

Этот ошейник с цепью остался со времен, когда Каспер подлечивал лису. У Скарлетт шейка тонкая, как у лисицы. Каспер застегнул ремешок на последнее деление, обмотал цепь вокруг пальцев, сел за стол и принялся чертить карту миграции животных. Скарлетт сидит на цепи, как воспитанная сука: длина позволяет только лежать и сидеть, встать и взглянуть на Каспера свысока не получится.

Мысль об этом заставляет Каспера волноваться. Он поглаживает стальное звенье большим пальцем так, как ласкал бы Скарлетт, и чувствует завороженный, почти влюбленный взгляд на своих руках. Карта уже давно расплылась до зеленого общего пятна. Подушечка пальца медленно скользит по металлу вперед и назад; надавливает; кружит. Скарлетт вздыхает, и Каспер разворачивается к ней, манит пальцем. Она ползет на четвереньках, изящно прогибая спину, и каждая ее линия говорит о страсти и разврате.

Каспер ценит дисциплину; он чувствует, как бы ей хотелось повторить с собой движения, которые он проделывал с цепью, но Скарлетт не ослушалась. Она прижимается щекой к его колену, как любовница, кладет руку на бедро, сонливо прикрывает глаза. Боль стала ее лекарством от кошмаров, пилюлей от кровожадности, инъекцией для возврата к норме. Словно она сама вынесла себе приговор и теперь получает положенное наказание.

Ровное пламя камина согревает обоих.

Для большинства мазохизм, как и садизм, — девиация, извращение, отрицательная черта, минус. Но два минуса дают плюс; желание быть униженным сталкивается с желанием унижать, как два пазла. Если ты хочешь связать веревками, то точно найдется человек, который хочет быть связанным. И как удивительно распорядилась судьба.

Раны Скарлетт еще не зажили; краснота плавно перетекла в фиолетовые синяки. Есть тысяча и один способ вознаградить послушание, но потрясающей Скарлетт нужны лишь страдания. Каспер молча накинул цепь на тонкую шею и потянул. С красных губ сорвался тихий удивленный вздох, пальцы метнулись вверх, вцепились в холодную сталь. Охотник потянул сильнее, и девушка закашлялась. Звенья перетягивают кожу, и Скарлетт уже хрипит, закатывает глаза и обмякает. Обморок продлится пару секунд — всего мгновенье блаженной смерти, миг, который сравнится с мощным оргазмом или дозой хорошего героина.

Пощечины звенят на раскрасневшихся щеках, грудь Скарлетт высоко вздымается, и она садится, запрокидывая голову и жадно хватая ртом воздух. Каспер прижимает девушку к груди, и, пока она пытается надышаться, нежно целует синие следы от железной хватки.

***

Больше всего она полюбила арапник — плетеный кожаный кнут, который не просто касался спины или ног, но и немного «протягивал». Она обожала такие «поглаживания»: предвкушение выдавали горящие интересом глаза, волнующийся голос, подрагивающие пальцы. Это возбуждение передавалось Касперу: ночью он вспоминал вечер; днем он жил мыслями о новых пытках. Он изучил ее повадки во время встречи; как она дышит, как двигается под ударами, поэтому бил точно, безошибочно, чтобы не повредить ни связок, ни сухожилий, оставляя только взбухшие от крови полоски, которые проходили за день-два.

Процесс занимает часы. В момент, когда Скарлетт начинает учащенно дышать и всхлипывать, Каспер наращивает интенсивность ударов, чтобы помочь ей достичь предела, переступить болевой порог. Он заканчивает вместе с ее рыданиями, светлыми слезами эйфории и счастья, хотя его разум, подстегиваемый адреналином, сопротивляется и требует продолжения. Садизм соперничает с жаждой власти и контроля, и Каспер осознает себя полностью.

Скарлетт перестала принимать терапию, навязанную Винсентом, кошмары оставили ее. Теперь она приходила не ради искупления, а ради себя: жадная до страсти и боли, она голодала по Касперу, приходя практически каждую ночь. Каспер прекрасно отдавал себе отчет, что так делать нельзя; что они становятся зависимы друг от друга, от ощущений, которые с другими уже невозможны.

Но он ничего не мог с собой поделать. Только ее стоны сводили с ума; наводили тумана на всегда трезвый ум; ее сильное, красивое тело, словно созданное для бандажа, хотелось целовать бесконечно. Их расставание станет настоящим разрывом, когда целое рвут на части, оставляя окровавленные безобразные края.

Каспер понимал, что Винсент не оставит свою игрушку просто так.

И он не мог ему не уступить.

***

Настроение Скарлетт переменчиво, как погода на Гевире. С ее слов, Винсент настаивает на медикаментозном лечении, поэтому эти извращенные встречи нужно прекратить. Она мечется по комнате, как залетная птица, заламывает руки. Ей тяжело прощаться, но она отдаст все ради своего выздоровления.

Почему так случилось? Гипноз, давление, насилие?

Винсент дал ему все и теперь потребовал плату.

Винсент знает о них двоих.

Извращенные. Это задевает, ранит до самого сердца.

— Хорошо, — говорит Каспер. Чучела на стенах уродливо насмехаются, скаля клыки. Он знал, что их маленький секретный рай не удастся надежно спрятать.

— Хорошо? — переспрашивает она, наконец замирая. Он не станет бороться за нее; не станет даже пытаться ее удержать. Он охотник — разрубит этот узел своим топором, как отделяет мясо от кости. Единственный, кто, казалось, понял ее, отказался от нее так же легко, как отказываются от прогулки в дождь.

Зависима ли она? Любит ли она?

Скарлетт уйдет, оставив дверь распахнутой. Каспер упадет на диван и будет долго сидеть, уставившись в черноту потухшего камина. Приближался шторм. Где-то через пять дней он обрушится на остров, и, надеялся Каспер, снесет все живое в пенистые бурные волны.

Они пересекались в ресторане, когда она отрабатывала смену официанткой и служила другим людям. Ее слабый голос терялся в пьяном хохоте, приглушенный, почти интимный свет подчеркивал болезненно худые скулы и темные тени под глазами. К ней вернулись кошмары, и он знал это наверняка. Каспер мог спасти Скарлетт от ужасов, которые ей подсовывала совесть. Он уходит, не дождавшись заказа.

Наверное, ему правда стоит уйти в глубину леса, построить лачугу и больше никогда ни с кем не видеться. Постараться забыть изящные изгибы тонкой шеи, когда Скарлетт запрокидывает голову, подставляясь под поцелуи. Забыть жаркие вздохи и стоны, которые он жадно ловил с ее рта. Забыть покорность, с которой она склонялась перед ним, трепет от его прикосновений; глубокие следы от веревок, которые он часами исследовал губами; контраст черного и красного — красного и белого.

Во сне он заходит дальше, чем мог себе позволить наяву, и он просыпается с глухими, грудными стонами. Скарлетт является кошмаром и мучает его, дразнит и смеется. Ему хочется разорвать Скарлетт на части, заткнуть кляпом, чтобы слюна капала на пол, обездвижить оковами, выпороть стеком, оставляя узкие, налитые кровью следы. В его фантазиях они занимаются любовью: он трахает ее жадно, яростно, без отдыха. Так, чтобы ей к утру не свести бедра без боли.

Каспер хочет сидеть у ее длинных ног и целовать колени, пока она царственно накручивает локон на пальчик. Она сломала его, подчинила своей воле, ударила так, что он готов молить о новой пощечине. Он всегда будет искать ее в других — и не находить. Для других его безумие всего лишь игра, для нее — жизнь, часть ее сумасшествия.

Приближение шторма чувствуется в усиливающемся ветре; в крепких и сильных волнах, бьющихся о скалы. Скоро Гевир накроет вода. Скарлетт видит, как склоняются деревья, касаясь кронами земли. Низкие пузатые тучи нагнали мрака. Шорохи в углах комнаты перерастают в шепот, кто-то стучит в дверь — громко и настойчиво, но в коридоре снова никого. Только качается тревожно мигающая лампа. Скарлетт дрожит, ее колотит лихорадка.

Инъекции, которые делает Винсент, больше не успокаивают.

А, может, они и были причиной?...

Их маленькая ссора разделила жизнь пополам. Она нуждается в Каспере, как в воздухе, она ждет избавления от страданий, которое могла принести только боль. Но по какой-то причине он боится взрастить из маленького ростка сильное и крепкое дерево. Он боится ее как огня.

Небо напополам разрезает оранжевая молния, раскатистый гром спустился с горы, громко хлопнули ставни. Скарлетт вздрогнула и обернулась.

Тьма с улицы забралась в номер, потянулась в центр комнаты, как бестелесный страшный дух. Костлявые ледяные пальцы сгребли волосы на затылке, и Скарлетт закричала, рванула вперед по коридору. На лестнице она спотыкается, падает, разбивая в кровь лицо. Алые пятна на дрожащих пальцах напоминают о прошлом, Скарлетт опирается на стену, чтобы не упасть снова.

«Я не сумасшедшая»

Видений больше не вытерпеть, от вины не скрыться; кровь на руках слишком явное доказательство. Скарлетт смеется. Она быстрым уверенным шагом проходит полупустое фойе и почти выбегает навстречу стихии.

В охотничьем домике раздастся долгий и противный звонок. Каспер поднимет трубку и уже спустя пару слов бросит ее на стол. Торопливо накинет куртку, выбегая из дома.

Ветер практически сносит с ног, крупные капли дождя дробью бьют в лицо. Каспер знает, что найдет ее у паромной переправы. Лишь бы не стало слишком поздно.

И долгая трель звонка, и взволнованный голос Адама в трубке, и такой неуместный для полудня сумрак — все говорило о беде. И эта беда что-то надломила в охотнике, обычно прятавшим чувства за дулом ружья. Он торопится, поскальзываясь на мокрой зеленой траве, ветер забирается ледяными руками под куртку, дождь хлещет по щекам.

Поздно, поздно, поздно. В висках стучит ритмичная фраза всего из одного слова; и сердце вторит этому страшному бешеному ритму.

На фоне вечного горизонта маленькая фигурка отдаляется от берега. Каспер переходит на бег, по колено влетая в воду.

— Стой!

Ветер приносит ее соленые рыдания, и Скарлетт делает вид, что не слышит.

— Скарлетт!

Я.. люблю.

Их слово, после которого нужно немедленно остановиться. Слово, которое она так никогда и не произнесла. И Скарлетт замерла. Каспер повторил, борясь с отчаяньем:

— Люблю, Скарлетт, я люблю тебя.

Он зашел в воду по пояс и уже почти приблизился к девушке. Она обернулась и тяжело, превозмогая волны, зашагала ему навстречу. Он крепко прижал ее, и она продолжала рыдать, рассказывая про тьму в углах номера, про шепот над самым ухом, про то, как тяжело дышать по ночам, потому что кто-то сидит на груди, про страх, который мог прогнать лишь Каспер.

Сильная волна почти сбила с ног, отбросив к берегу. Они еще долго сидели в холодной морской воде, под сотрясающим землю громом, пока наконец слезы на щеках Скарлетт не сменились дождем. Каспер целовал ее в макушку и успокаивающе говорил о том, как потом они выберутся с острова и уедут в горы, где каждый день смогут наслаждаться своими отклонениями, где безумие станет нормой, где никакие кошмары не достанут Скарлетт.

Он не отдаст ее Винсенту, потому что Скарлетт — это не жертва и не добыча, чью голову можно повесить на стену как трофей. Не идеальный подопытный для эксперимента.

Скарлетт живая и трогательная. Требующая, едкая, влюбленная и любимая.

Скарлетт соткана из сомнений и тревог, чувственная и надломленная. И Каспер обязательно это исправит.

И это будет потом.

А пока они вернутся в охотничий домик, чтобы переждать шторм, и Каспер без страха перед огнем разожжет в камине пламя — согревающее и никогда не гаснущее.

Глава первая. Как мокрая Скарлетт греет постель охотника

Ветер действительно разбушевался. Над волнующимся морем нависла тяжелая черная туча, синие грозовые облака низко ползли над лесом, пряча яркое солнце и голубое светлое небо. Деревья шумно качали кронами туда-сюда, не соглашаясь с капризами погоды, день помрачнел, словно готовился умереть. Сумрак опустился внезапно, с высоты над островом раскатился гром. От силы звука хотелось припасть к земле, и пара пригнулась.

Ледяной костюм из шерсти противно прилип к телу, синие от мороза губы дрожат, мокрые волосы висят сосульками. Скарлетт колотит от холода, она крепко обнимает себя за плечи в надежде прикрыться от колких лап ветра, которые легко забирались под мокрое белье и царапали кожу до мурашек.

Хвойные ветки ударяются о лицо, ноги утопают в ярко-зеленом мху, к шее присосался москит. Девушка сунула пальцы под мышки и поежилась, пытаясь прижать комара плечом. Сзади, ругаясь на датском и щелкая ладонью по щекам, плелся Каспер.

Девушка не оборачивалась, всем видом показывая строптивость и безразличие. День хуже некуда — разве что с мадам Ришар могло оказаться еще гаже.

Впереди показался охотничий домик, но Скарлетт упрямо свернула налево к отелю. Каспер удержал ее за локоть и зло прошептал:

— For fanden, — он вернул ее на тропу, — бестолковая. Не видишь, через минуту польется?

Каспер тащил девушку за локоть прямиком к дому, и Скарлетт хотелось отвесить ему пощечину — такую, чтобы прозвенела на весь лес.

— Не хочу доставлять неудобств, — ядовито бросила она, едва выговаривая слова из-за стука зубов.

— Тогда не стоило сюда приезжать или хотя бы ходить за мной. Все вынюхиваешь… Это не твое — в отличие от прыжков в воду.

Она упала в ручей, когда попятилась от Каспера. Свежая, звонкая и такая колючая ледяная вода окатила девушку неожиданностью.

Дверь растворилась со скрипом, и в этот же миг, как по приказу, на крыльцо упали первые тяжелые и крупные капли — предвестники затяжного ливня. Дождь с силой забарабанил по крыше, в полумраке скалились чучела животных. Скарлетт топталась у порога, не решаясь зайти. Несмотря на погасший камин, дом еще хранил остатки тепла. Щеки раскраснелись, горячие губы пульсировали.

Теперь Скарлетт точно заболеет: только лихорадки и не хватало. Все расследование пойдет к черту, если придется валяться в постели, и Коул будет должен искать другие пути в отель. Скарлетт шмыгнула носом.

Каспер зажег напольные лампы, подбросил дров и растопил камин. В потемневшем окне, как в зеркале, показалось отражение комнаты. Оранжевый свет, такой теплый и ласковый, смягчил обстановку, коснулся лица охотника, подчеркнул острые скулы.

— Одежду надо высушить, а для этого ее нужно снять, глупая.

Он поднял футболку с дивана и кинул Скарлетт. Она хмуро сдвинула брови. По складкам на лбу читалось недовольство.

«Он прав. Но белье снимать не стану, еще чего, пусть лучше на мне высохнет. Ужас какой».

Кресло грустно и пыльно выдохнуло, когда Каспер сел. Охотник как можно выразительнее отвернулся от девушки — но краем глаза зацепился за отражение в окне.

Макияж совсем поплыл: под глазами короткими дорожками слез бежала тушь; румяна смылись, показывая бледную кожу; помада размазалась, оставляя размытые, словно нацелованные, очертания губ. Мокрые волосы рассыпались по острым плечам, продрогшие пальцы пытаются справиться с застежками пиджака. Наконец Скарлетт просто отрывает нитку, и пуговица скачет по доскам, нарушая тишину гулким неприличным стуком.

Каспер думает о том, что можно взяться за отвороты и рвануть вниз, чтобы несчастные пуговицы посыпались под его силой, застучали по доскам, как капли дождя, колотящие крышу.

Скарлетт Кацен вызывает раздраженный зуд по коже, хочется каждую ее ухмылочку затолкать обратно в рот.

Тонкие запястья в тугих манжетах мелькают у горла, мучительно долго расправляясь с рубашкой. Ее даже снимать ни к чему — поднять вверх вместе с лифом, высвобождая упругую грудь с твердыми от холода сосками.

Целовать шею, щеки, кусать подбородок, губы, наесться ее помады досыта; неистово, яростно, сталкиваться зубами до боли; сжимать грудь, ласкать сосок большим пальцем; другой рукой поддерживать за колено, задрав несчастную юбку по пупка; забирать с ее губ вздохи и стоны.

Сердце охотника стучит где-то в желудке, и он мысленно считает до десяти, успокаивая дыхание.

Это просто желание. Естественное, потому что Скарлетт Кацен действительно красива.

Еще остра и саркастична. Горькая, как лекарство, и едкая, как отрава.

Она натягивает футболку и следом снимает юбку и теплые чулки. В отражении мелькают длинные красивые ноги, узкая голая ступня касается деревянного пола. Каспер встает и уходит в спальню за одеялом и, когда возвращается, пододвигает диван к огню. Ножки царапают пол, и Скарлетт морщит нос то ли от скрежета, то ли от мысли, что сегодня ночью оба уснут в одной постели.

— Я буду спать в спальне, — голос прозвучал разочарованнее, чем хотелось Касперу.

— Слава богу, — ее голос, впрочем, тоже.

Жар камина приятно обжигает кожу, пламя танцует, облизывая красным языком черные дрова, шипастые искры улетают в дымоход. Дождь так и долбит крышу. Покой не приходил: они разошлись по разным комнатам, и это, конечно, правильно. Правильно не шпионить за ним в лесу, правильно не идти за ним в охотничий домик, правильно не носить его одежду и не спать под его одеялом. Все это правильно, но так отвратно сердцу.

Скарлетт повернулась на спину и уставилась в потолок. Подсохшие волосы еще оставались влажными и липли к лопаткам, поэтому Скарлетт села, и, подняв локоны к затылку, собиралась лечь обратно — но заметила тень.

— Уходи в спальню, — он оперся о косяк, — там хотя бы красть нечего, мне будет спокойнее.

На нем только пижамные штаны, и другая бы смущенно опустила глаза, но Скарлетт возмущенно произнесла:

— Можно подумать, кому-то нужны эти жуткие чучела. Да я бы даже не унесла…

— Да, потому что ты жалкая слабачка, которую этот остров пережует и выплюнет, — он сделал шаг вперед, но без угрозы, — ложись в спальне, там комфортнее.

Скарлетт шумно выдохнула, грозно раздувая ноздри.

«Какой же он заносчивый»

Хотелось стукнуть Каспера так, чтобы высокомерие свалилось с него, как корона падает с головы, отлетевшей от эшафота.

— Никуда я не пойду, — она легла и накрылась одеялом, — мне и тут комфортно.

Охотник пожал плечами и, перекинув ногу через спинку дивана, лег позади девушки. Она резко повернулась к нему, столкнувшись носом к носу, и сердито спросила:

— Что ты делаешь?!

— Пытаюсь выжить тебя со своей территории.

Его голос тих, и в нем нет издевки.

Шутка зашла слишком далеко. Серые глаза смотрят серьезно, и в них таится что-то страшное, почти смертельное. Его тело горячее после беспокойного сна, по груди змеится красная полоса от простыни, Скарлетт ловит дыхание с губ, хочет сказать что-то колкое, что залезет под кожу и поплывет колючкой по венам, раздирая белые жилы.

Слово зреет где-то внутри, но умирает, не добравшись до языка.

Сердце колотится нервно, рвано, мечется в груди, как случайно залетевшая в комнату птица.

Скарлетт молчит. Где-то в глубине дома громко тикают настенные часы; шумит старый холодильник на маленькой кухонке; дождь бьется в двери, просясь зайти; горящие поленья уютно трещат под ласками пламени.

Огонь нежно греет спину, и она чувствует, как холодные грубые пальцы касаются поясницы. Скарлетт отстраняется, встает — Каспер мягко останавливает ее за запястье.

— Останься, — спокойно просит и смотрит в сторону, — в спальне холодно.

Их пальцы переплетаются, и Скарлетт смотрит на руки с благоговейным ужасом. Иногда поступать правильно очень больно: она медленно отнимает ладонь, уходя, так, кончики пальцев еще какое-то время касаются друг друга.

— Не сегодня.

Глава вторая. Каспер зажимает Скарлетт по углам, пока скелеты в шкафу Ришар наблюдают

Скарлетт похлопала по карманам, проверяя, на месте ли ключ. В коридоре обманчиво — даже призывно — пусто. Ни персонала, ни гостей, ни даже теней. Девушка прошлась до лестницы и обратно, и на всякий случай — снова. Выглянула вниз, посмотрела на ступени: на них никто не стоит, не поднимается и не спускается.

Раздался решительный выдох как перед броском, ключ-карта коснулся замка, загорелся зеленый огонек, дверь приоткрылась внутрь, приглашая. И Скарлетт вошла.

Мадам Ришар, конечно, жила в прекрасном, даже, лучше сказать, шикарном номере. Очень светлый, контрастирующий с мрачной обстановкой отеля, обставленный мебелью из натуральных материалов, с видом на море в чаше гор. По левую руку стояла большая двуспальная кровать без ножек; рядом — огромного вида шкаф, в котором, наверное, запросто бы поместился гардероб всех постояльцев отеля. По центру — трехстворчатое окно, из которого на темный паркет лег оранжевый квадрат солнечного света.

«Полдень», — поежилась Скарлетт, — «Надо торопиться. Скоро закончится обед, и Ришар может подняться в номер».

Справа от окна мадам Ришар устроила вроде рабочего места: на столе ровной стопкой лежат бумаги, мигает синей лампочкой закрытый ноутбук, карандаши и ручки покоятся в канцелярском стакане. Чуть поодаль — двери в ванную и туалетную комнаты.

Конечно, начать стоит отсюда.

Скарлетт решительно кинулась к столу. Она присела напротив ряда шкафчиков и принялась выдвигать их один за другим. В верхнем хаотично лежали какие-то таблетки. Девушка взяла одну из упаковок, повертела, рассматривая. Ничего серьезного или необычного, успокоительные, которые отпускаются без рецепта. Бросила обратно.

В среднем — бесконечные чеки, акты сверки и работ, толстенные сшитые договоры. Скарлетт потянула ручку последнего, нижнего ящика. Заклинило? Подергала снова, на этот раз с усилием. Нет, точно заперто.

Она разочарованно выдохнула, поднялась и, перекладывая бумаги, стала искать на столе ключ, как сзади раздался мужской ошарашенный голос.

— Совсем сдурела?

Дверь захлопнулась, Скарлетт вздрогнула и резко обернулась. Почему-то Каспер улыбался — своей вот этой улыбочкой, от которой мороз шел по коже. Бровь изогнута и вопросительно приподнята, серые глаза смотрят удивленно и грозно одновременно.

Девушка попятилась и наткнулась на стол — больше отступать некуда.

«К черту»

Она развернулась и продолжила поднимать предметы, бросив за спину:

— Ришар утащила фотоаппарат из номера Шона, — проклятого ключа все не было, — я чувствую, что этот крысеныш заснял нечто важное.

Квадрат света под окном вдруг странно окосел, Скарлетт обеспокоенно посмотрела на часы над кроватью: прошло уже полчаса. По позвоночнику пробежала ледяная волна мурашек, какое-то первобытное чувство тревоги заставило обернуться.

Ручка — дверная ручка медленно опускалась вниз. Это заметил и Каспер: он стоял вполоборота к выходу. Их взгляды столкнулись: ее, полный ужаса, и его, полный действия. Он резко притянул девушку к себе и, прижавшись к стене, заткнул Скарлетт рот ладонью. Она чувствовала напряженную грудь лопатками и спокойное сердцебиение. Совсем как в лесу во время охоты на волка, только теперь противник был пострашнее.

Мадам Ришар зашла, и Скарлетт перестала дышать. Не оборачиваясь, женщина захлопнула дверь, подошла к столу.

Если она обернется, обоим конец.

Каспер был готов задушить Скарлетт. На ее щеке наверняка останется отпечаток пальцев. Зачем вообще он это сделал? Сдать ищейку с потрохами, и делу край — а теперь он стоит, прижимая Скарлетт к себе, и это уже подозрительно.

Подозрительно — и по правде приятно. Той ночью Каспер хотел взять ее спереди, чтобы видеть лицо, видеть, как она задыхается от желания и удовольствия. Но если прижать Скарлетт к себе так, как сейчас, коленом заставить пошире расставить ноги, переместить руку с лица на затылок, потянуть за волосы, чтобы она запрокинула голову, хватая воздух ртом, как рыбка на суше, то будет ли это так же хорошо?

Он наклоняется, кончиком носа касаясь открытой шеи. Волосы пахнут орехом и шоколадом, кожа — медом и молоком. Хочется попробовать аромат на вкус, почти невесомо провести губами по нежным плечам.

В ладонь, как молот, бьется сердце Скарлетт. Стоит поднять руку, и в пальцы ляжет тяжелая грудь. Скарлетт слегка, будто случайно, наклоняет голову, открывая линию ключиц.

Эта игра, физическое воплощение их перепалки, и обстоятельства только обостряют чувства, делают желание резче.

Мадам Ришар бросила на ноутбук часы, потерла запястье и уже направилась в ванную — но вдруг остановилась, наверное, заметив беспорядок.

Замерло все: серые внимательные глаза уставились в спину женщины; вздрогнула секундная стрелка; застыли золотые пылинки, танцевавшие в воздухе.

Она заметит пару, и тогда, конечно, Скарлетт Кацен уволят. Наверное, для нее это станет лучшим вариантом, но прямо сейчас Каспер прижимал девушку к себе и не мог найти в себе сил отпустить.

Мадам Ришар подвинула стакан с ручками ближе к ноутбуку и прошла в ванную. Магия рассеялась мгновенно, снова громко затикали часы, заплясала солнечная пыль, защебетали птицы в окне. Пара синхронно повернулась к выходу, Каспер несколько раз дернул дверь, но та не поддалась.

— Ключом, — прошипела Скарлетт, отталкивая охотника и шарясь в карманах в поисках карты. Какое-то чутье подсказывало обоим, что медлить больше нельзя.

— В шкаф, — скомандовал Каспер. Оба оказались в убежище в паре секунд до того, как открылась дверь ванной и показалась хозяйка комнаты. Тонкие стенки давали чувство мнимой безопасности, щели — немного света, скважина — достаточно наблюдения. Скарлетт отпрянула от импровизированного глазка в момент, как Ришар начала раздеваться.

— Она сейчас пойдет в душ. Как только услышим воду — бежим.

Голос звучал тише тихого, почти на грани слышимого. Каспер кивнул. Им пришлось сидеть на коленях, друг напротив друга, и внешне громадный шкаф уже не казался таким большим. Оба на время превратились в слух. Приятно пахло пылью, деревом, тяжелыми духами вперемешку со старой кожаной курткой.

Скарлетт почувствовала изучающий взгляд, щеки запылали. В полутьме глаза Каспера блестели, как у хищника, тень подчеркнула и без того выделяющиеся скулы, острая ухмылка ощущалась опаснее и едва ли не кровожаднее.

Касперу нравилось смотреть на нее, и, может быть, нравилась она. Нравилось перепираться, выдумывая изощренные ругательства, нравилось, как она хмурит брови, когда мучается над остроумным ответом, как делает вид, что многое знает. Страшно представить, но ему нравилось фантазировать, глядя на нее, что он мог бы сделать.

— Чего уставился? — одними губами раздраженно прошептала Скарлетт.

— Думаю, что из всей дичи, которую я гонял, ты — самая глупая.

— Ты еще не понял, кто из нас охотник.

Желание проучить заставило Скарлетт немного наклониться вперед, приоткрыв рот. Слегка, ненавязчиво, прикусить нижнюю губу. Взгляд стал мягче, нежнее. Скарлетт касается его пальцев, и его ладонь накрывает ее.

Глупо обманываться: бесконечные словесные шпильки просто ширма, скрывающая ото всех огонь, в котором рано или поздно оба сгорят дотла.

Каспер приблизился — он дышит медленно и глубоко, так, что заметно, как поднимается и опускается грудь. Он почти чувствует ее губы на своих губах и знает, каким будет этот поцелуй. Таким же медленным и глубоким, как дыхание, горячим, как ее рот, влажным и жадным, с неприличным звуком и ее сопротивляющимся языком вкусом молока и меда. Похожим на наваждение, порочным и долгим; пока она не откинется назад, опираясь на локти, а он не уместится между ног, заставляя лечь совсем.

Он притягивает Скарлетт за шею, запуская пальцы в шелковые волосы, чтобы наконец это случилось.

— Вода бежит. И нам пора, — она игриво шепчет в его губы, так, что становится щекотно. Отворачивается, резко открывая дверцы шкафа.

В шкаф врываются звуки журчащего душа. Оба жмурятся от обилия света, в голове еще звенит пощечиной несостоявшийся поцелуй. Каспер чувствует себя осликом, которого поманили морковкой и обманули, и это дурацкое чувство буквально смешит, словно его вывели на чистую воду. Хотелось придумать достойный ответ, чтобы и Скарлетт показала, чего хочет на самом деле.

Скарлетт неловко вылезает, почти выпадая из шкафа. Судя по всему, у них есть еще минут пятнадцать, но Скарлетт уверенно идет к двери. Ее волосы растрепаны, костюм помят, от шеи к лицу ползут алые пятна. Каспер тяжело дышит, как после бега. Он оборачивается, осматривая комнату Ришар.

— Не станешь продолжать?...

Не до конца понимая, имеет он ли в виду поиски фотоаппарата или случившееся в шкафу, Скарлетт неопределенно пожимает плечами и каким-то печальным, бесцветным голосом произносит:

— Видимо, не сегодня.

Глава третья. Оба заигрались: Скарлетт наконец близка к правде, и Каспер требует действовать

Синий сигаретный дым клубами плыл по кухне, поднимаясь в потолок. Пахло жареным маслом, пряностями и мясом, разлитым на плитку вином. Скрипели ножки стульев о пол, хриплый смех Дебби звучал бархатисто, со всех сторон окружала музыка — приглушенная, чтобы никто незваный не услышал (а в особенности мадам Ришар). Скарлетт помахала перед лицом ладонью, разгоняя дым. В теплом, уютном свете лица собравшихся казались уставшими; оранжевый огонек сигареты вздрагивал, разгораясь и затухая во время затяжки. Повар Эрик, молодой и дерзкий парень, залихватски сжал фильтр зубами, чтобы не обжечься, и крутанул бутылку.

Хмельное веселье туманило голову, школьная игра для подростков казалась маленькой, но острой и запретной шалостью, как первый поцелуй с языком. Дно указывало на Эрика, горлышко, как стрелка компаса, на горничную Рут — девушку не старше двадцати четырех лет. Она моментально покраснела до корней волос, и Дебби закатила глаза. Эрик вжал окурок в пепельницу, хищная улыбка, которую он явно стремился скрыть, искривила рот.

— Я хочу правду. Я нравлюсь тебе?

Дебби отпила вина и посмотрела на Скарлетт взглядом «Я же говорила». Бедная Рут шумно вздохнула, взгляд метался по столу, словно ее застали на месте преступления.

— Да, — пропищала она и неловко закрутила бутылку. Рут закашлялась, попыталась отшутиться. Эрик не сводил с девушки глаз, и всем все было понятно. Ясно как день. Скарлетт грустно вздохнула. Даже немного завидно и обидно, что может быть по-простому. Когда каждая встреча не похожа на бой, а диалог — на дуэль.

Компания замерла, наблюдая за бутылкой. Стекло стучало по дереву, повернувшись дном к черному выходу и горлышком к Скарлетт. Дверь распахнулась. Сердце Скарлетт заколотилось.

«Это шутка?»

Каспер Стормар, охотник, снабжающий кухню отеля мясом, вошел в помещение, впуская с улицы прохладный ночной воздух. На мрачном, ничего не выражающем лице темнели бурые пятна засохшей крови; рука крепко сжимала древко топора, лезвие которого еще влажно блестело багровым цветом. Он не сразу сообразил, что происходит, но, заметив на столе алкоголь и бутылку, понял.

— Это шутка? — спросил Каспер с издевательской ухмылкой.

«Нет», — решила Скарлетт, — «Все-таки так даже веселее».

Эрик мгновенно подскочил, хлопая себя по нагрудным карманам, стал бормотать что-то вроде «Сейчас, сейчас». Звякнула связка ключей, Каспер кивнул повару, поблагодарив, и снова перевел взгляд на Скарлетт. Оба осознавали, что судьба жестоко пошутила. Каспер положил топорик на стол для разделки, стальной обух неприятно бряцнул о нержавейку.

— Что ж, пару минут без холодильника та тушка еще потерпит.

Дебби наклонилась к Скарлетт и сквозь зубы процедила так, чтобы услышали все:

— У меня от него мороз по коже.

Эрик прижал палец ко рту и выпучил глаза, намекая, что девушке замолчать. Та заносчиво поджала поджала губы, от чего милая ямочка на подбородке стала еще выразительнее. Каспер зловеще, многообещающе улыбнулся и, подхватив стул по пути, сел напротив Скарлетт. Он проигнорировал слова Дебби. В комнате, где на него смотрели все, он видел только взгляд Скарлетт.

Наверное, даже в миллионной толпе он отыскал бы девушку за пару минут и безошибочно узнал ее глаза.

Тишина казалась стеклянной, она противно звенела в ушах. Каспер расслабленно откинулся на спинку стула. Все ждали то ли выговора, то ли шутки — и то, и другое из уст охотника, казалось, могло напугать любого из присутствующих. Кроме Скарлетт, и это Каспера веселило. Как и факт, что глупая игра дала ему право потребовать от нее ответов — и столько вопросов крутилось в его голове.

От самых неприличных, которые он, конечно, не стал бы задавать в такой компании. До самых простых вроде хобби и увлечений. Нравится ли ей природа на Гевире и почему; какая сцена из комедийных фильмов смешит сильнее всех; какая строчка из песен кажется особенно грустной? О чем мечтает? Что чувствует, когда он смотрит на нее?

Чувствует ли она этот жар, зреющий где-то в солнечном сплетении, пожирающий своим адским жадным ртом органы; эту кипящую лаву, которая бежит по жилам вместо алой крови; этот пожар, выжигающий все мысли, кроме одной? Отзывается ли в ней это пламя?

Хочет ли она знать, какое время суток он любит больше всего и почему; что его раздражает в людях, а что — привлекает? Хочет ли она остаться ночью или только играет и дразнит?

— Чего ты хочешь на самом деле?

Вопрос вырвался сам собой, тишина лопнула, как тонкостенный бокал, раскидав острые ранящие осколки. Дебби засуетилась, поставила бутылку на дно, завершая игру.

— Ты можешь не отвечать, это какая-то провокация.

Эрик шутливо ударил кулаком по столу в знак протеста.

— Это нечестно! Я отвечал на вопрос о сексе буквально ход назад!

Орлиные брови Дебби грозно поползли к переносице, и Эрик мгновенно замолчал. Они принялись перепираться, но Скарлетт уже не слышала слов из-за глухого стука своего сердца.

Серые глаза Каспера гипнотизировали, как удав цыпленка. Он смотрел на нее так же, как той ночью, которую они едва не провели вдвоем. Тогда он отказался от комфортной кровати, чтобы Скарлетт не ютилась на диване: что бы он ни плел про холод, в комнате оказалось очень тепло. Что бы он ни врал про холод… Зачем он соврал?

Ответ таился в хитром взгляде, в приподнятых уголках рта, в ямочке от ухмылки. В жарком дыхании на губах, в обжигающем кожу касании, в желании подразнить — и оставить ее в своих руках.

Чего она хочет на самом деле?

Абриса сплетенных тел в темноте и покалывания щетины при поцелуе, жадности, распутных стонов и дрожащих ресниц. Следов от пальцев на бедре, шепота с хрипотцой.

Раннего утра в теплой постели, красных полос на спине от сбившейся простыни, горячих от сна объятий.

Конечно, это все игра. Пошаговая стратегия, призом в которой станет разбитое сердце соперника. Что было бы, останься она тогда? Ничего хорошего, наверное. Парочка постельных сцен, потеря интереса с его стороны и горькое до обиды сожаление.

Хотелось ли ей продолжать эту игру? Абсолютно нет, потому что это заведомый проигрыш.

— Я выбираю действие, — голос после молчания вышел совсем сухой, жалкий. Флер наваждения спал: Каспер из ее головы переместился в маленькую кухонку, где они играли в невинную школьную игру. Он скалился так, будто читал мысли в ее глазах.

Скарлетт ждала, что он заставит сделать что-то нелепое. Кажется, ему нравилось выставлять ее дурой. Уж лучше спеть петухом, чем сказать вслух то, о чем она думала.

Эрик снова в шутку ударил кулаком по столу, один из официантов удивленно поднял брови, Рут закашлялась. Всем, кажется, все стало ясно как день. Только Дебби, которая безошибочно считала влюбленность горничной и повара, заговорила, задыхаясь от возмущения:

— Ты ничего не должна выбирать. Он, блин, даже не участвует в игре!

Впервые Дебби оказалась не права. Прямо сейчас в комнате осталось только два игрока. Каспер не обратил внимания на возгласы, словно это звенела нудящая над ухом мошкара. Он продолжал довольно скалиться:

— Тогда ты должна мне действие. Когда-нибудь я его заберу.

И, поднимаясь, добавил:

— Не сегодня, разумеется.

Глава четвертая. Каспер пытается подколоть Скарлетт, но она снова на шаг впереди

Из окна на ковер легла дорожка лунного света, мягкий ворс поглощал шаги. Из одного из номеров доносилась приглушенная музыка и пьяный хохот — кто-то продолжил вечеринку в апартаментах. Настенные лампы мерцали, дрожа от жара. Ночь выдалась на редкость теплой, почти знойной. Скарлетт смахнула с лица челку и занесла руку для стука; дверь распахнулась в этот же момент, и девушка чуть не столкнулась с Каспером. Он посмотрел на нее странно; горько ухмыльнулся, увидев в руках бутылку вина. Вздохнув, словно собираясь с духом, Скарлетт вошла — а Каспер, напротив, покинул комнату.

«Заносчивый придурок».

Оба так и не общались с той встречи на кухне. Ответы, которые обнажила игра, Скарлетт не понравились. Они торчали наружу, как остовы костей из кладбищенской земли, словно указывая на место преступления. Ее преступления, и Скарлетт нарочно избегала Каспера, а тот сам по себе редко появлялся в отеле, что было на руку.

В воздухе еще витал запах костра, смолы соснового сруба и меди. Скарлетт на секунду опешила, застыла в проеме, как статуя, и, не осознавая, сделала глубокий вздох, стараясь запомнить эту свежую горечь.

Стройная фигура Адама чернела напротив окна. Пространство заволокла густая сигарная дымка, удушливо запахло табаком, книгами и дорогим парфюмом. Свет выключен. Как-то Адам сказал, что обречен на вечную тьму — и за этими словами скрывалась правда: дело не только в частичной потере зрения.

Скарлетт понадобилось время, чтобы глаза привыкли к темноте. Когда в размытых очертаниях стала угадываться мебель, девушка поставила вино на столик, откупорила бутылку. Адам повернулся к девушке и тихо, интеллигентно почти спросил:

— Послушаете Сальери?

Оказаться рядом с Адамом после встречи с Каспером — почти как принять контрастный душ. Скарлетт улыбнулась ему, хотя и понимала, что в таком мраке увидеть этого невозможно. Она ценила Адама как человека и надеялась, что когда-нибудь они могут стать друзьями. Возможно, ей бы удалось достать частицу солнца для него, чтобы развеять скорбные сумерки.

— Благодарю за приглашение. Но я сегодня дежурю одна, нужно идти.

Адам приблизился, коснулся антикварного настольного светильника, и тот загорелся, отбрасывая мягкие тени абажура на стены.

— Разумеется, Скарлетт, — мужчина наполнил бокал и по-дружески улыбнулся в ответ. — Я очень ценю вашу преданность работе.

Скарлетт склонила голову в знак благодарности и поспешила прочь. Дверь закрылась, девушка торопливо зашагала к ресепшену. Сейчас где-то десять; банкет продлится до часу-двух, гости начнут расходиться к трем. Вряд ли кому-то понадобится помощь администратора, но какая-то неясная тревога скребла позвоночник острым ноготочком. Вдруг из-за спины раздался голос:

— Долго же ты пробыла в его кабинете.

Каспер подкрался, как охотник, выслеживающий жертву. Какое-то неприятное, беспокойное чувство заставляло его сердце учащенно биться, яростно колотиться о ребра. Черные клубы агрессии ослепляли, злость взялась из ниоткуда — злость на Адама, учтивого и подходящего Скарлетт; на саму Скарлетт; на самого себя.

Все произошло молниеносно: Каспер схватил за руку, развернул к себе и толкнул к стене. В лунном свете блеснуло лезвие, и Скарлетт почувствовала легкий укол острия в шею.

— Я говорил, что убью, если будешь вынюхивать рядом с Адамом?

«Особенно рядом с Адамом»

Предыдущая подобная выходка напугала Скарлетт до чертиков. Но сейчас страха не было, хотя стоит Касперу надавать слегка, и пойдет кровь. Она с вызовом посмотрела на мужчину:

— Говорил, — не опуская глаз, Скарлетт пальцем отодвинула лезвие от себя. Воздух между ними дрожал то ли от жара, то ли от напряжения.

Его взгляд застыл на ее движущихся губах. Еще немного — и он подастся вперед, чтобы поцеловать, мягко коснуться рта, прижаться. Прижаться с силой, с какой волна ударяется о скалы, всем телом, приподнимая Скарлетт, расцеловывая выпирающие ключицы; вжать в стену, раздвигая ее ноги коленом и уткнувшись лицом в шею, вдыхать запах обнаженного тела.

Побыть нежным, запустить ладонь в волосы, прочертить пальцами линию подбородка, коснуться подушечкой пальца мягких губ, чтобы почувствовать ее стоны. Она будет стонать и вздыхать, пытаясь оттолкнуть от себя, потому что так она себя ведет.

Каждая их встреча похожа на столкновение, каждое слово — на пощечину, каждый взгляд — на молчаливый вызов. Подчинить, смять, заставить — желание похоже на боль от разрыва всех мышц разом, когда готов умереть в мучениях, но только заглушить это чувство. Рядом с этой девушкой ему сносило голову.

Это не то естественное желание, потому что Скарлетт просто красива, которым можно себя успокоить.

Ночь выдалась теплой, почти знойной. Дышать тяжело, и Касперу приходится вдохнуть горячий воздух как можно глубже, чтобы насытиться кислородом.

Скарлетт медленно, будто нехотя высвободилась и начала спускаться. Шаги позади говорили сами за себя. Казалось, эта лестница никогда не кончится. Ступень сменяла ступень — и так до бесконечности. Скарлетт внимательно смотрела под ноги, чтобы не упасть, и уже почти бежала от охотника, но Каспер не отставал и все сыпал оскорбительными вопросами.

— Хорошо провела время?

Его возбужденное, нервное настроение отзывалось в Скарлетт, она чувствовала эту отвратительную ревностную желчь, которая распаляла гнев где-то внутри, в самых венах. И это ярость прожигала до костей.

— Ревнуешь?

— Что ты, Адам не в моем вкусе, — он повысил голос.

Скарлетт резко развернулась и почти обозленно бросила ему в лицо:

— Даже притвориться сложно, что твои шутки смешные.

Каблуки громко стучали, когда Скарлетт направилась к столу администратора. Она лопатками чувствовала, что Каспер преследует ее. Но продолжать диалог опасно, еще немного, и дойдет до драки. Их перепалка вдруг перестала казаться забавной словесной дуэлью. Словно какая-то невидимая рука пару раз повернула ключик, чтобы завести механизм, надавила на пружину, собрав все кольца вместе. Только слегка приотпустить, и отель поднимется на воздух. Напряжение чувствовалось физически, оно искрило, как оголенный провод, гудело, как ток в трансформаторе.

Монструозные люстры под потолком отдавали желтый, спокойный свет; запах освежителя перемешался с флером смешанных духов. Из зала тихо звучала красивая инструментальная музыка, огромные часы отсчитывали минуты до окончания вечера; лифт открывался и закрывался на этажах, и эти звуки напоминали, что отель жил и совсем скоро шаги, голоса и смех снова наполнят пространство.

У ресепшена уже ждала девушка в обтягивающем коктейльном платье. Она нетерпеливо стучала длинными черными ноготками по темной столешнице и демонстративно бросала раздраженные взгляды на часы. Подходя, Скарлетт услышала высокомерное: «Ну и сервис». Она натянула дружелюбную улыбку и ответила дежурно:

— Чем могу помочь?

Сердце все еще бешено колотилось. Гостья оценивающе осмотрела Каспера и, указав на него пальчиком, шутливо произнесла:

— Заверните красавчика с собой.

Каспер закатил глаза и выругался на датском — Скарлетт точно слышала эти слова раньше, но, кажется, в отношении себя.

— С удовольствием, — сквозь зубы процедила она, — что-то еще?

Девушка заказала завтрак ко времени, назвала номер. Она все еще иногда поглядывала на Каспера, и он мог бы ей подыграть. Немного пофлиртовать, чтобы точно расслышать эти тонкие ядовитые нотки в голосе Скарлетт, когда она отпускает очередную глупость. Но он этого не делал. Ему не хотелось, чтобы Скарлетт чувствовала то же, что и он, когда девушка вышла из кабинета Адама.

Эту противную, чудовищную ревность. Когда хочется отдалить Скарлетт от всех, кому она может улыбнуться. От всех, кто улыбался ей в ответ — и не имело значения, дружески или с надеждой на что-то. Дело не в неуверенности, не в комплексах или прочей чуши. Дело в том, что Скарлетт не принадлежала ему, и все это знали. Они могли улыбаться ей в ответ и даже пытаться покорить ее.

Каспера обдало холодом, ладони вспотели. Он потрясенно смотрел на Скарлетт, не видя ничего вокруг. Потому что вдруг понял: под кривляющейся гневной маской ревности пряталось признание, и Каспер не был к нему готов. Не сегодня.

Глава пятая. Не сегодня значит сейчас

Солнце прощалось с лесом, отелем, забирало день с собой за морской горизонт. Красно-золотые теплые лучи проникали в комнату через небольшое окошко, в воздухе кружила пыль. Тихо звучали часы-ходики, шумел старый холодильник. Пахло дымом, сосновым срубом и ружейным маслом.

Чучела на стенах веселились легкому насвистыванию и дружелюбно скалились, радуясь хозяину. Их пустые, полные мертвой черноты глаза устремились к Касперу. Шомпол с ершистой насадкой медленно скользил внутри дула, и почему-то в этом чувствовалось что-то неприличное, излишне сексуализированное.

Мужчина отложил инструмент, завершив чистку, и стал собирать ружье. Эта двустволка бывает на охоте чаще Каспера, и такому оружию капитальная чистка требовалась чаще обычного. Но сейчас всегда приятный, медитативный процесс вызывал только вздохи раздражения.

Тишина вдруг взорвалась ударами в дверь, и Каспер вздрогнул. Стучали громко, молотя кулаками по дереву. Он знал наверняка, что произойдет дальше, поэтому поднялся, заняв позицию для стрельбы, вскинул ружье на плечо и прицелился.

Она не вошла — ворвалась, влетела, как разъяренная валькирия: щеки раскраснелись, рот злобно перекошен, волосы растрепал ветер, грудь высоко вздымается, из-за быстрой ходьбы юбка задралась выше колен.

— ТЫ. СОВСЕМ. ОХРЕНЕЛ!

Дверь хлопнула, закрывшись и поставив жирную точку в ее яростном вопле. Скарлетт надрывалась, игнорируя направленное в нее дуло. Спокойствие и умиротворение, растворенные в воздухе, вдруг заискрились, словно наэлектризованные, превращаясь в опасное напряжение.

— Какого черта ты рассказал Ришар, кто копался в ее вещах?! Меня теперь уволят!

Девушка подняла с пола декоративную подушку и с силой запустила в Каспера. Он слегка отклонился, пропуская мягкий снаряд, и крепче прижал приклад к плечу.

— Я хочу свое действие. — В его бесцветном голосе не было яда. — Оно простое: уезжай.

Каспер будто нажал на пресловутую красную кнопку, и терпение Скарлетт сдетонировало, разлетевшись на острые ранящие осколки.

— Ты эгоист, Каспер Стормар, — она бросалась в него фразами, и каждое слово било, как камень, — ты не хочешь меня больше видеть, и поэтому распоряжаешься моей жизнью, как тебе захочется! ЭГОИСТ!

Указательный палец лег на курок. Каспер прикрывался благой идеей о спасении Скарлетт, и за этой ширмой пряталось желание уберечь себя. Эгоистичное избегание чувств, прятки от Скарлетт, которая может сделать или очень хорошо, или очень больно.

И прямо сейчас он прятался за ружьем, а она продолжала сердито выкрикивать:

— Тебе плевать, есть ли у меня другой источник заработка, хочу ли я остаться на острове, хочу ли я…

Скарлетт резко замолчала, съедая невысказанное, и грозно посмотрела на охотника. Нет, она знала, что ему не плевать, хочет ли она остаться с ним. Сомнение читалось во взгляде, в дрожащих ресницах, в выражении, которое не отражало никаких эмоций. Как маска, которую Каспер изо всех сил старался сохранить. Но она ему не позволит. Она заставит показать истинное лицо.

Скарлетт решительно встала под ружье, взялась за стол и направила дуло в лоб.

— Ты не убьешь меня. И знаешь почему? — девушка с вызовом посмотрела в глаза охотнику. — Потому что любишь.

Ее колени тряслись, по вискам катился крупный ледяной пот, сталь неприятно холодила кожу, звуки исчезли — все, кроме одного. В голове громко-громко звучал выстрел из прошлого. Но она переступила через это. Ради себя. Ради чертового Каспера.

И Каспер спустил курок.

Раздался щелчок.

Пустотелый, грустный.

Охотник опустил ружье и отбросил его на диван. Ошарашенная Скарлетт проследила взглядом за оружием и только сейчас увидела инструменты для чистки ствола.

Пощечина прозвенела с такой силой, что голова Каспера мотнулась к плечу. Щека горела, словно к ней крепко прижались раскаленным железом. Каспер приложил ладонь к месту удара и ошеломленно прошептал:

— Slem tæveПодлая сука [дат.].

— Я права, — Скарлетт смотрела на него так, будто увидела впервые, словно тщательно скрытый секрет вдруг показался наружу. — Эгоист!

Ссора уже походила на драку; гнев, ярость, желание — эмоции смазались, сливаясь в цветной калейдоскоп. Наэлектризованный воздух ощутимо затрещал, покалывая кожу, Скарлетт начала истерично выкрикивать оскорбления в лицо охотнику, Каспер схватил ее за плечи и, пытаясь удержать девушку, стал перекрикивать:

— Hold kæft! Hold kæft! Hold kæft! Заткнись! Заткнись! Заткнись! [дат.]

Они столкнулись губами в разъяренном поцелуе, долгожданном и одновременно неожиданном, как летний гром, полном жгучего, похожего на ненависть, чувства. Это сносило разум, как мощная разрушительная волна, сметающая перед собой многоэтажные, фундаментальные здания. Пожар, начавшийся где-то в груди, в секунды расплавил сердце и отправил по венам жидкую, пузырящуюся лаву.

Сгорали оба.

Скарлетт стонала в его рот, торопливо пытаясь расстегнуть ремень на его брюках, Каспер оторвался от жадных губ всего на секунду, чтобы стянуть с себя свитер.

— Презервативы, сейчас, я сейчас…

Спешно открыл ящик тумбы и, доставая блестящую пачку, выронил всю упаковку, фольгированные квадраты посыпались на пол. Каспер даже не обратил внимания — он думал только об одном: если он не займется сексом с ней прямо сейчас, то умрет; его сердце остановится, лопнет от переизбытка прильнувшей крови; если он не окажется в ней, то отправится прямиком в ад, корчиться в этих страшных муках навсегда.

Запахло латексом и дешевой клубничной смазкой, застучали о дерево пластиковые пуговицы блузки, затрещали, разрываясь, плотные юбочные швы. Адреналин, смешанный с острым, как кончик иголки, удовольствием, пьянил и туманил голову. Все происходит быстро, наспех, без нежностей. Каспер прижал Скарлетт к стене; она уперлась изящной ногой в диван; вторую Каспер приподнял за колено. Так он мог войти глубже, и это, черт возьми, было нужно как воздух.

Каспер почти физически ощущал, как огромное, во всю грудь, сердце качает кровь, и она стучит в висках, словно многотонный кузнечный молот. Все, к чему стремился охотник, — жадно целовать мягкие пульсирующие губы, кусать подбородок, ключицы; прижечь каждую частичку тела своим ртом, притереться, оказаться ближе, чем кожа. И это желание обрело форму: в прерывистом, лающем горячем дыхании; в приказном шепоте «еще»; в мужском сдавленном стоне; в бешеном пульсе под губами на шее.

Скарлетт дрожала в его руках, как свечное пламя, умирая и возрождаясь от болезненного возбуждения, и больше ничего не надо; она стонала и всхлипывала с каждым жестким и глубоким толчком, и Каспер знал вкус этих стонов — мед и малина, розовая и сладкая, как помада на его подбородке; твердые соски касались его голой груди, влажная кожа мгновенно покрывалась мурашками. Скарлетт хрипло просила «еще», Каспер двигал бедрами резче, входя полностью, и замирал, заглядывая в огромные обезумевшие глаза, черные от разлившегося зрачка, отражающие золото закатного солнца.

Рассыпанная упаковка была использована до конца, до самой тайной, еще никому не рассказанной фантазии.

Каспер заметил, что уже наступило утро, только увидев в глазах Скарлетт рассветные лучи. Они лежали на диване, с которого все началось: измотанные, жаркие, с приятной усталостью, которая, казалось, забралась даже в глубину костей. Скарлетт прижалась красной от его щетины щекой к груди, поцеловала солнечное сплетение, посмотрела исподлобья.

И тогда мужчина увидел, как сияли ее глаза от восходящего солнца. Он любит, и она знает это. Каспер взял лицо Скарлетт в ладони, и она заискивающе, почти наигранно спросила:

— Мне точно уйти? — она поцеловала его пальцы. — Отвечай теперь, когда знаешь, от чего именно бежишь.

— Нет, я тебя больше не отпущу, — Каспер погладил ее губы подушечкой пальцев и усмехнулся, крепко прижимая Скарлетт к себе. — Не сегодня.

Пятый постулат Евклида

В старшей школе Ноа считался достаточно умным мальчиком. Он был одним из тех, кому во время контрольной тыкали ручкой в спину и кого с жалобными глазами просили «Дай списать». Ноа закатывал глаза и пододвигал тетрадь так, чтобы сосед увидел решение. Девочки одалживали у него учебники, и на этом взаимодействие заканчивалось. Они дули губки и красились для тех, кто, как считал Ноа, имел какую-то способность к флирту. Самость, если хотите. Какой-то животный ген, который у Ноа, наверное, изъяли при рождении, чтобы ничто не могло его отвлечь от математики. Девочки по незнанию ходили с мальчиками, способными зажать худое тельце к дверце школьного шкафчика, но еще не знакомыми близко с физиологией и оттого неспособными отыскать клитор даже, пожалуй, с третьего раза. Многие из них едва ли догадывались о существовании клитора вообще. Ноа смотрел на них снисходительно — этот взгляд остался с ним с тех пор.

Ноа был левшой, поэтому всегда садился с края, чтобы не сталкиваться ни с кем пишущей рукой. Вряд ли он вспомнит теперь, почему опоздал в тот день и пришлось сесть на единственный свободный стул рядом с местной оторвой. Наверное, такая училась в каждой школе. Она приходила на занятия с амбре вечеринки, которая кончилась под утро, в одежде, которую прятала в рюкзаке, и со вчерашней тушью, которая темными пятнами размазалась под глазами. Обычно у нее был пирсинг крыла носа — как правило, там стояло кольцо, — пухлые губы и костлявые коленки. Обычно такая жила где-то в трейлере в самом поганом районе города, ее родители нещадно пили, а она сама убегала от реальности в сомнительных компаниях. Обычно таких звали каким-нибудь вычурным именем вроде Розмари.

Девчонку Ноа звали Карлой. У нее были крашеные пепельные волосы, кольцо в носу и первая татуировка на плече в виде орнамента. Какое-то время они толкались локтями, сердито переругиваясь, а после занятий, спрятавшись от глаз под скамьями стадиона, — Ноа уже толкался в нее. Она лежала на колкой траве, и он устроился между ее стройных ног.

Ноа считался умным мальчиком. Он хорошо учился, знал биологию, и, конечно, пальцы его левой руки очень быстро отыскали клитор девушки. Он начал с того, что гладил его подушечкой большого пальца сквозь белье, пока не почувствовал влагу и не услышал, как, тихо поскуливая, девчонка кусает его плечо. Тогда Ноа надавил сильнее, палец кружил интенсивнее. Им двигал научный интерес: он никогда вживую не видел, как девушка кончает — искренне, а не так, как это случается на тех кассетах, которые он нашел у родителей. Карла намокла настолько, что белье стало почти прозрачным. Она натурально текла под его руками. Теплая и тягучая смазка оставалась на пальцах, и это, черт возьми, возбуждало.

Девушка занималась сексом часто и даже, наверное, любила его, но прежде она встречалась только с теми мальчиками, что зажимали ее у стенок и лезли языком до самого горла, поэтому оргазм испытывала впервые. Только когда она, захлебываясь от ощущения и бормоча что-то невнятное, закатила глаза, Ноа отодвинул мокрую полоску белья и толкнулся в нее. Выражаясь математически, произвел сопряжение.

Он сам уже едва сдерживался, дышал тяжело, часто, как загнанный пес. Вошел плавно, до конца, так, что лобок ударился о лобок, чувствуя, как Карла до сих пор сжимается и пульсирует вокруг его члена. Она вскрикнула, и ему пришлось зажать ее рот ладонью, чтобы их не обнаружили. Ноа задвигался медленно, выходя настолько, что воздух холодил крупную головку, и снова оказывался внутри на всю длину, замирая в конце. Задавал вектор движению, если по-научному. Он кончил на ее живот, помогая себе рукой и упираясь горячим лбом в хрупкое девичье плечо. Оргазм электрическим спазмом свел ноги и забрался под дрожащие веки.

Они оказывались здесь много раз до самого выпускного: за это время Карла несколько раз расставалась и сходилась со своим парнем — тем самым, который при поцелуе вылизывал ей глотку, и всякий раз приходила к Ноа сначала за утешением, а затем и вместо встречи с бойфрендом.

Она посмотрела с ним всю серию «Звездных войн» в хронологическом порядке и «Властелина колец» и однажды затушила сигарету о рюкзак одноклассницы, которая назвала Ноа фриком. Ноа считался умным мальчиком и понимал, что Карла хотела от него чуть больше, чем быть друзьями и трахаться на школьном стадионе.

Ноа помнит, что тогда стояла ночь. Стадион освещали фонари, и ее волосы казались цвета меда в этом желтом свете. Сладкого и тягучего, как смазка, которой девчонка истекала при каждой встрече после первого же глубокого поцелуя. Карла была чуть ниже ростом, и Ноа приходилось наклоняться. Он поднял ее голову за подбородок и стал кусать губы, касаясь влажным языком. Она прижималась к нему, стараясь почувствовать, насколько он возбужден.

Есть много способов измерения твердости, например методы Бринелля, Виккерса, Роквелла. Метод, когда узкая ладонь ложится на мужской пах, и, расстегнув ширинку, сжимает сквозь белье твердый до болезненного возбуждения член, — такой метод Ноа назвал методом Карлы. Он глухо застонал в ее рот и развернул спиной к себе, упираясь, говоря научно, твердым телом в копчик.

Карла еще не знала, что они встречаются в последний раз, когда ладонь Ноа скользнула под белье. Средний и указательный пальцы двигались, лаская, сжимая чувствительный клитор. Она вздыхала и прижималась к его широкой груди спиной, требуя больше, пытаясь едва ли не растворится в нем. Да, даже сейчас она требовала большего, чем просто трахаться, и Ноа целовал шею, правой рукой сжимая хвост на затылке, заставляя запрокинуть голову, подставляясь под его губы. Он взял ее сзади, удерживая за волосы, и ей приходилось упираться ладонями в колени, чтобы не упасть. Карла коротко вскрикивала при каждом толчке, наблюдая, как качается верх-вниз земля…

Уходя, она обвиняла его в черствости, и он бы предпочел вынести эту встречу за скобки. Карла ругалась так громко, что оба неизбежно привлекли внимание других подростков, распивающих на стадионе пиво.

Ее бойфренд одним ударом расшиб ему до крови нос и сломал очки. Карла висела на его руке, со слезами умоляя не трогать Ноа.

На выпускном Ноа видел, как Карла стояла посреди кружащихся в медленном танце парах. Ее пухлые губы, которые он сминал столько раз в поцелуе, плаксиво дрожали, а красивые глаза с размазанной тушью смотрели только на него.

И Ноа, поправив пластырь на носу, ушел. Он считался умным мальчиком и решил не связывать жизнь с девчонкой из трейлера. Говоря предметно, им следовало поступить как двум параллельным прямым, которые никогда не пересекаются.

Звук разбивающегося девичьего сердца заглушил музыку.

Задача о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки (третий интегрируемый случай)

По правде сказать, Ноа не просто считался умным. Он был лучшим в школе. Ноа без трепета вскрывал конверт с ответом о поступлении. Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле с радостью откроет двери для такого способного ученика, как он.

Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле с радостью открыл двери для всех способных учеников. Ум Ноа перестал быть уникальным. Среди нескольких десятков слушателей курса парень едва ли входил в топ-15 любимчиков преподавателей. Чьи-то шестеренки в голове крутились шустрее, чем в его. Кто-то находил новые подходы к старым задачам. Такие… простые и изящные. Кто-то всегда давал ответ быстрее. Кто-то стал номером один.

Ее русые локоны пружинили, как в мелодраме о любви, когда она торопилась по коридору. Ее звали Перл. Жемчужина университета Северной Каролины в Чапел-Хилле. Ноа смотрел ей вслед, пока она беспечно болтала с подругой. Он не может осознать, что чувствует, не может нащупать эту мысль. Он раздраженно мотает головой и уходит прочь. Зависть? К сосредоточенности, с которой она стояла у доски, задумавшись и кусая нижнюю губу. К стуку мела о доску, когда она ровным, элегантным почерком выводила многоэтажное решение в несколько строк. К взглядам, обращенным в ее сторону. Опускаясь до грубых терминов, Ноа вдруг увидел разность.

(острый ум Перл)−(затупленный ум Ноа)

С этого простого примера началось его схождение в ад.

Ноа видит Перл в окне аудитории в 7:40 и в 7:50 уже с волнением поглядывает на часы. Перл никогда не опаздывала: в 5:45 в ее комнате загорался свет, в 6:30 она, убрав русые волосы в высокий хвост, спускалась в спортзал, в 7:40 она покупала кофе в автомате для себя и подруги и в 7:50 уже открывала лаптоп. На заставке ее рабочего стола — молодая Софья Ковалевская.

Ковалевская открыла третий классический случай разрешимости задачи о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки.

Остаток занятия Перл сидит неподвижной точкой, и мысли Ноа крутятся вокруг нее.

Стук ее каблуков немного отличается от стука других, он будто бы легче, невесомее. Сексуальнее. Ее русые волосы цвета меда, но он будто бы чуточку мягче, чем у других. У нее голубые, глубокие глаза. Не такие, как у всех, а с оттенком неба. Она говорит ему: «Привет, Ноа». И получается как-то не так, как у других. И он кивает, и тоже получается как-то не так, но не так, как у нее, а как-то глупо, с розовыми от смущения ушами и трепетом в груди. Она одевается с аристократичным, почти пижонским вкусом.

Ноа пытается разобраться, что же все-таки он чувствует? Зависть. К подруге, которую она целует в щеку. К мелу, который она держит в руке. К лаптопу, который прижимает к груди.

Выражаясь точнее, Ноа чувствует себя зависимой переменной в функции.

y=f(x) — где 𝑦 полностью определяется 𝑥

На втором курсе в 7:40 кофе для Перл покупает мужчина, и сердце Ноа делает кульбит.

Теперь Перл приходит чуточку позже, на каких-то три минуты, которые ей нужны, чтобы постоять в дверях своей комнаты и проститься с этим парнем. Он выше ее — но и Ноа тоже был выше нее, — и она встает на носочки, мажет губами по мужественному подбородку. Ноа не глупый и понимает, что они провели вместе ночь, даже, можно сказать, трахались, может быть, он брал ее грубо, как шлюху, чего, конечно, Перл совсем недостойна, и Ноа понимает это. Но это небрежное движение ее губ по чужому подбородку ранит сильнее всего.

Ноа чувствует себя в неравенстве A<B, где A — это его место в жизни Перл.

Он бы замкнулся в себе и предпочел бы провести вечер за просмотром «Теории большого взрыва», но зачем-то потащился на эту вечеринку перваков и даже позволил себе выпить пару бутылочек пива, стоя в стороне и наблюдая за весельем. Пить первокурсники не умели совсем: спустя час после начала двое уже облевались. Как минимум две парочки закрылись в спальнях. Ноа накинул куртку и побрел в общежитие.

Перл он скорее почувствовал, чем увидел. Она сидела на ступенях и дрожала, как лист на ветру. В ее подрагивающих пальцах тлела сигарета, тушь под глазами размазалась от слез, черные дорожки бежали по щекам. Пусть Ноа не входил в топ-15 умников университета Северной Каролины, но он все понял. «Привет, Ноа», — сказала она и неумело затянулась, закашлялась. Звезды отражались в ее голубых глазах цвета неба. «Привет, Перл», — ответил он, и вышло как надо, хотя уши, конечно, все равно покраснели, — «Не сиди на холодном».

Хочешь, зайдем ко мне? У меня есть пиво в холодильнике. Посмотрим «Теорию большого взрыва».

Он стоял как дурак и молча смотрел на нее. «У тебя есть выпить?», — спросила она, и Ноа кивнул.

Как только они оказались в комнате, он впечатал Перл к двери, прижимаясь к губам с такой силой, что заболели зубы. Она обвила его шею руками, запустила пальцы в черные волосы, потянула. Он приоткрыл рот, впуская горячий язык, горький от алкоголя. Очки съехали, и Перл сбросила их на пол. Не разрывая поцелуя, Ноа скинул куртку, расстегнул рубашку, начал ее неловко стягивать, и она повисла на одном рукаве. Перл отстранилась, ударяясь затылком о дверь. Взгляд, пьяный, осоловелый от ее собственной трагедии и маленькой мести, сносил голову, и Ноа снова тянулся за поцелуем. Она остановила его, уперев ладонь в грудь, покачала головой. «Ложись», — прошептала Перл в его губы, и Ноа не мог ослушаться. Если бы она сейчас сказала: «Достань мне свое сердце», он бы повиновался.

Ноа лег, сбросил рубашку и вдруг замер. Тонкие пальцы Перл расстегивали пуговицы вязаного платья. Одну за одной, медленно приоткрывая белую, фарфоровую кожу. Ткань скользнула вниз и упала к ногам. Туда же упали трусики, кружевной лиф, освобождая маленькую, аккуратную грудь. Она распустила хвост, и на ее плечи упали локоны цвета меда.

«Пожалуйста», — жалко позвал Ноа, — «Перл, я люблю тебя».

Перл горько улыбалась.

Он спустил брюки, и она села сверху, прижимаясь к паху голой промежностью, двигаясь на нем, и Ноа каждый раз вздрагивал от восторга, когда она с силой надавливала на самое чувствительное место под уздечкой. Горячая ладонь обхватила член, Ноа несдержанно подался бедрами вперед и оказался внутри нее. Перл, запрокинув голову, застонала, опускаясь, и Ноа, совсем обезумев, резко сел, прижимаясь губами к тонкой шее и придерживая Перл за талию. Он уложил ее на спину и оказался сверху, чтобы жадно целовать хрупкие ключицы, плечи, кусать и облизывать губы и подбородок. Чтобы входить с той силой, с которой он ее хотел, медленно, вжимаясь с силой, упираясь в ее гладкий лобок. Перл стонет так идеально, так сладко, что Ноа хочет забрать каждый стон с ее рта и ни одного не оставить в жарком от частого дыхания воздухе. Капли пота катятся по спине к ямочкам у поясницы, когда он двигается, постель пахнет соками и солью, и толчки становятся быстрее и резче. Перл кричит, и Ноа приходится заткнуть ее ртом. Последних два рваных толчка, и он умирает, пока ее ногти впиваются в его круглые плечи.

Функция взлетает вверх по графику и достигает локального максимума.

В следующем семестре она помирится со своим мужчиной и с новым учебным годом переведется в Йель. Ноа чувствует себя в центре танцевального зала посреди кружащихся в медленном танце парах.

Стохастика (теория случайных величин и процессов)

Не то чтобы Ноа переживал из-за того, что немного не вписывался в коллектив. В конце концов, в школе он был тем, кого тыкали в спину ручкой и в чей рюкзак кидали бумажный мусор. Такие не обижаются, когда в университете узнают про учебный чат, в который их не приглашали, или случайно слышат от коллеги встревоженное «Блин, давайте без него».

Ноа без жалости выносили за скобки любого веселья. Потому что Ноа говорил то, что думал, а не то, чего от него хотели слышать, и из-за этого — он и сам понимал, — он самую малость нарушал социально-одобряемые правила поведения. Человеку, который очевидно пытается уйти от разговора, нельзя сказать напрямую «Ясно. Ты не хочешь общаться со мной». Нехорошо говорить Амиру, что если бы он проводил меньше времени в рилсах и больше работал, то его зарплата была бы выше. И, наверное, совсем плохо произнести при поправившейся после декрета что-то вроде «полнит пирожное, а не платье». Может быть. Как узнать? Ноа закатывал глаза, если коллеги, обсуждая корпоратив, замолкали, когда он входил.

«Продолжайте, я все равно не собирался идти».

Возможно, если бы он говорил поменьше такого, его бы чаще звали на разные вечеринки. Может быть, они бы сблизились. Может быть, ему бы даже понравилось проводить время в окружении друзей. Как знать? Еще в школе Ноа с прохладцой относился к теории вероятности. Математическое ожидание положительных отношений в коллективе казалось к нулю ближе, чем к единице.

Больше, чем теорию вероятности, Ноа не любил Амира. По правде сказать, это был просто ужасный менеджер. Из тех самых, которые делают работу формально, для галочки. Которые уходят домой, как только на часах появляется цифра 16:59. Поверхностный, отвратительно не организованный, забывающий элементарные вещи вроде смены статуса задачи. Душа компании — безусловно. Главный заводила — конечно. Хороший работник? Весьма и весьма сомнительно. Лид команды любил Амира, ведь такие задают ту самую атмосферу в коллективе, которой можно похвастаться на странице компании в LinkedIn. Лид просит быть сдержаннее и обещает хорошую премию. Ведь все, что не доработал Амир, делает Ноа.

Говоря научно, Амир и Ноа столкнулись как отрицательное и положительное числа. Плюс и минус.

Амир всегда находил едкое, колкое словцо для Ноа — не то чтобы он хотел задеть, просто хотел показать свое остроумие. Он не умел шутить вообще, в целом, но шутки над кем-то ему удавались хорошо, и он этим пользовался. Ноа ненавидел эти глупые смешки над собой. При этом Амир без смущения раздавал команды. «Жена привезла мне ключ от офиса, встреть, пожалуйста», — Амир пихает указание и добавляет гору бумаг ему на стол, — «У меня встреча с клиентом через минуту. Ты ж все равно ни черта не делаешь». Ноа чувствует, как его школьный рюкзак снова полнится смятыми тетрадными листами. Ноа делает вдох, выдох и так четыре раза. Задерживает дыхание и снова делает четыре вдоха и выдоха.

Музыка в лифте раздражающая, навязчивая, вечная. Baby Elephant Walk. Каждое утро и каждый вечер. Пока поднимаешься и спускаешься. Бесконечные синусоидальные колебания. До самой пенсии или внезапного выигрыша в лотерею, что кажется невозможным даже по теории вероятности.

Но, наверное, Ноа все-таки выиграл. На ресепшене стояла Карла.

Женой Амира оказалась девчонка, которая растекалась лужой под руками Ноа.

Уже без пирсинга в носу, каштановые волосы подстрижены под пикси и красиво уложены, костлявость вдруг обратилась в женственную стройность.

Карла замирает у лифта, не решаясь войти, ее огромные глаза распахнуты, и в них застыли слезы. Она как-то глупо улыбается, пытается прогнать из взгляда узнавание, ее губы дергаются в тике. Прячет руку с обручальным кольцом в карман с пальто и наконец заходит в тесную — даже, пожалуй, слишком, — кабинку. Едут молча, слушая нелепые и наивные духовые, которые сопровождают трех слонят к водопою.

Этажи меняются на циферблате ужасно медленно. Второй. Ноа добавляет второй палец, чтобы сжимать скользкий от смазки клитор между средним и указательным. Четвертый. В их четвертую встречу он упирался головкой в девичье горло, чувствуя зубы на члене. Седьмой. «Дзынь!» — разбивается сердечко Карлы, «дзынь!» — открываются двери лифта. Выходя она не оборачивается, но Ноа придерживает ее за запястье, и девушка пытается вырвать руку. «Третий этаж, апартаменты девять. Ниже по улице, напротив магазинчика с китайской едой», — тихо проговаривает он и разжимает ладонь.

В школе учат, будто у теории вероятности есть практическое применение. Она помогает предсказывать результаты в условиях неопределенности, оценивать риски и принимать решения. Если провести большое количество испытаний, относительная частота события будет близка к его истинной вероятности. Например, если монету подбросить тысячу раз, орел выпадет примерно в 50 % случаях.

Истинную вероятность того, что Карла все же осмелится, Ноа назвал бы невозможным событием.

Только в тетрадках Карлы после каждого упражнения стояла жирная красная F, что означало полный Fail. Иначе бы она взвесила риски и не стояла бы сейчас под дверью с трясущимися руками. «Извини», — Ноа уже успел передумать. Он потирает переносицу. — «Я лишь хотел отомстить Амиру. Но трахаться с его женой — это тупо и подло». Карла удивленно приподнимает брови: «С женой? Брось, Ноа, у нас свободные отношения. Я ничего ему не обещала».

И Ноа впускает девушку внутрь. Говорит, что сейчас поставит чайник, и она почти истерически смеется. Они проходят на маленькую кухонку, где стоит крепкий стол — и Карла тут же садится на него, скрещивая ноги. Поднимает юбку, и шелковая ткань притягательно скользит по гладкой и приятной на ощупь коже. Ноа приближается, раздвигает ладонями колени и устраивается между ног. Карла смотрит с вызовом, наблюдая, как его темные глаза темнеют от возбуждения. «Тебя так легко завести», — говорит она, и Ноа мягко касается ее губ своими. Поцелуй получается нежным, почти трогательным. Большой палец без нажима кружит по белью, и Карла стонет: «Ноа-а-а». Имя так хорошо ложится на стон. Ткань становится мокрой, и Ноа представляет, как на том самом месте, чуть повыше входа, появляется темное влажное пятно. Ноа сжимает ткань в полоску, тянет наверх, чтобы она оказалась промеж губ и тесно прижалась к набухшему клитору. «Ах», — вздрагивает Карла и закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать стон. Ноа натягивает полоску и отпускает, повторяет несколько раз, касается чувствительного места указательным, средним и безымянным, прижимает пальцы с силой, двигаясь вверх и вниз. Другой ладонью он упирается в стол. Его подбородок лежит на плече Карлы, он целует шею и шепчет, обжигая горячим возбужденным дыханием мочку уха: «Не сдерживайся».

Карла громко стонет его имя. Дрожь охватывает ее тело, она поджимает пальцы ног, запрокидывает голову и с облегчением дышит, уставившись в потолок. Ноа стягивает женское белье, отбрасывает в сторону. Карла обессилена, ее отрешенный, щенячий взгляд блуждает по лицу Ноа. Следом он снимает ее юбку, топ, расстегивает лиф. Красивая, тяжелая грудь ложится в ладонь, пальцы касаются твердого соска, он слегка сжимает его, и Карла снова стонет. «Пожалуйста, Ноа», — всхлипывает она, когда чувствует, как медленно скользит его член внутри. Девушка целует мужское плечо, и Ноа ощущает на коже горячие слезы, — «Я любила тебя, Ноа». Он входит до конца и замирает, зажмурившись от удовольствия, жаркого и скользкого, плавно двигается вперед и назад. Смазка мажет лобок, остается на волосах. Карла царапает его лопатки, и обручальное кольцо на безымянном пальце каленым железом касается спины. «Всегда любила. Люблю, люблю, люблю». Люблю, вторит она толчкам, и кровь стучит в ушах Ноа в такт словам.

Луна, встревоженная криками, покажется и тут же скроется за тучами, пряча в темноте два тела, сплетенных на узкой холостяцкой кровати. Комната наполнится вздохами и стонами, женскими признаниями и лающим, частым дыханием. Оба уснут под утро: изможденные, покрытые испариной, они, наконец, просто лягут на сырые от смазки, спермы и пота простыни. Едва закроют глаза, как раздастся стук в дверь.

Нет, даже не так. СТУК. Кто-то молотил по двери так, будто пытался выломать. Ноа равнодушно смотрит на Карлу. «Ты ведь соврала мне, так?» Карла сжимает губы, кивает и почти плачет. Конечно. Вчера она задушила совесть подушкой, прижала к душе раскаленное клеймо «Предатель», выжигая свою новую роль, — и вдруг на пороге встречает отказ. Унизительный. Мерзкий.

Ноа равнодушно смотрит на плачущую Карлу и думает о Перл. Элегантная, как тождество Эйлера. Он всегда представляет образ Перл в окружении роскошного золотого свечения — такого, как на портрете Адели Блох-Бауэр.

Он думает о ее русых волосах цвета меда, маленькой груди, сладких губах.

Он бы тоже соврал.

Ноа не любит геройствовать, но поднимается, натягивает белье и брюки и выходит в коридор. Его тело все еще горячее, измученное, на спине остались красные полосы от простыни, на лопатках — длинные следы от ногтей Карлы. Стук звучит уже где-то в висках, хотя, может, это всего лишь бьется сердце, бешено гоняя кровь на адреналине. Открывает дверь и предсказуемо получает кулаком в лицо. Боль обжигает ниже носа, в самые губы, верхняя рвется о зубы. Очки, слава богу, остаются целы. Сила удара отбрасывает Ноа к стене, он прижимает ладонь к окровавленному рту. Карла виснет на руке у Амира, когда тот снова заносит кулак и еще одним мощным движением ломает Ноа нос. Горячий алый водопад хлынул на голую мужскую грудь. Карла замахивается, отвешивает Амиру пощечину. Она кидает под ноги кольцо, кричит, что уезжает к сестре на побережье, и выбегает из квартиры, накидывая пальто на обнаженное тело. Амир бежит следом, и Ноа слышит топот на лестнице. Он сидит еще около часа, вытянув ноги и уперев затылок в стену, пока кровь не засохнет на шее красной тонкой корочкой. Ноа считался умным мальчиком и мог бы взвесить риски в ситуации неопределенности, чтобы избежать этой ситуации. Но Ноа не любил теорию вероятности.

Замороженные котлеты, вовремя приложенные к лицу, помогли снять отеки, а доктор — вправить нос. Правда, коллеги все равно заметили ободранные костяшки Амира и разбитые губы Ноа. От холода между этими двумя в офисе дышалось, а вода в кулере промерзла до основания бутыля. Ноа в пятый раз нажал кнопку перезагрузки компьютера. «Что-то с сетью», — пробормотал Джек, офис-менеджер, и вдруг громко спросил, так, чтобы слышал каждый в опен-спейсе: «Ребят, у всех фигня с компами?» Повышенный тон ввинчивался в мозг, как длинный самонарезающий винт, застревая в извилинах. Ноа сжал ладонями виски, пытаясь унять боль.

«Дзынь»!

Двери лифта открылись, в офис ворвалась мелодия про гуляющих слонят.

Люди замолчали, уставившись в пустую кабинку.

Музыка звучала и звучала, нелепая, странная, жуткая.

Раздался скрежет, словно само здание содрогнулось, и тросы оборвались.

Так начался апокалипсис.

Но пока никто об этом не знает. Все скроллят еще работающий «Твиттер». Побережье смыло. Когда кто-то прочел твит вслух, Ноа поймал раненый взгляд Амира. Началась суматоха, люди принялись спасать технику. Парковку затопило, вода стремительно поднималась, захватывая этаж за этажом. Второй. Руководитель, перекрикивая панические возгласы, сообщила, что их эвакуируют с крыши. Четвертый. Люди бегут по лестницам, толкая друг друга, спасаясь от гибели. Седьмой. Ноа сидит на коленях под столом и пытается отсоединить блок питания, к которому, кажется, подключены все провода здания. Вода уже на этаже. Она ледяная. Мороз колючими когтями рвет позвоночник и пробирается к груди, к самому сердцу. Брюки намокли. Рука путается в черных шнурах, Ноа тянет, пытается встать, но системник упирается в стол. Тонкие провода впились в запястье до крови. Нужно вырвать их с другой стороны стола. «На помощь», — шепчет он, чувствуя воду коленями, — «Помогите, кто-нибудь».

Никого нет. В офисе никого нет.

Он опускает онемевшую руку, пытается сжать и разжать пальцы. Почему-то вспоминает, как ласкал Карлу. Она рискнула и хотя бы одну ночь провела счастливой. Был ли Ноа счастливым? Хотя бы миг? Хотя бы какой-то миг перед смертью. Он вспоминает каштановые волосы, размытый орнамент на хрупком плече. Зубы стучат, кожа покрылась мурашками.

Вода плещется, словно кто-то идет, и это странно.

Амир. Он смотрит с яростью, а Ноа — с удивлением. В какой-то момент он решает, что муж Карлы пришел его добить, но тот вдруг лезет под стол и вырывает провода из блока.

Здание эвакуируют на гуманитарную базу. Теперь все становится другим. Им приходится учиться обращаться с оружием, тянуть одну банку консервов на несколько дней и искать защиты. Ноа и Амир держатся вместе, но никогда не говорят о ней. Ноа понимал, что остался единственным напоминанием о ней. Горьким напоминанием о любви — и о предательстве тоже. Карла стала их общей болью, секретом, который оба похоронили под руинами прошлой жизни.

...там, где Амир был ужасным менеджером, а Ноа считался умным парнем.

Небо истекает кровью. Последний золотой луч тает в сумеречной дымке, и солнце угасает за горизонтом. Алистер стоит у окна, раздвигает тяжелые шторы, и на миг красивое лицо озаряет багряный свет. Кожа тут же вспыхивает болью. Вампир отшатывается в тень, приложив к опаленной щеке прохладную ладонь. Его судьба — наблюдать издалека, не приближаться. Не видеть, а вспоминать, как умирает нежное солнце, купаясь в кровавом свете заката. Проклят жить в вечном мраке, обречен на тьму внутри.

Алистер помнит, когда в последний раз смотрел на солнце без страха: лучи бликовали в рубине вина, поданного Бернадетт. Алистер помнит, как лед проникает в кости, как воздух слипается в легких. Это начало конца.

Ему стоило всего довериться снова, чтобы снова оказаться обманутым.

Вечером до — до той самой трагедии, — он говорил об Оливии с Леонардом и Эмилианом.

Он серьезно сказал:

— Я хочу венчаться с ней.

— В церкви? — спросил Леонард без осуждения.

— Какое извращенное чувство юмора, — добавил Эмилиан. Эмилиан знал, кто такая Оливия.

Все знали. Видели радость в его глазах, когда милая невеста касалась руки, и стыдливо молчали. О, Бернадетт, только ты, Бернадетт, разрушила заговор, но я не обманываюсь, в этом нет заботы. Ты подала письмо как бокал с ядом, ты хотела снова взглянуть, как я корчусь от боли, пока кровь несет отраву к сердцу. Я читал строчки, написанные Розалией, и опять лед проникал в кости, и воздух слипался в легких, а ты смотрела и счастливо улыбалась.

Проклятие сделало гневливым, проклятие и собственный гордый нрав. Розалия… Не хотела. Ее заставили. Сестра бросила в ловушку, и она осталась.

Она выбрала остаться.

Она выбрала Алистера, и он прогнал ее.

Ее кожа до сих пор пахнет страхом. Он прилип к волосам, к запястьям и ямочкам у ключиц — там, в подвале, где развернулась трагедия, где она едва не оставила свою — и его теперь, — жизнь. Алистер смотрел в испуганные глаза, видел бледные дорожки слез на красных от злости щеках, заметил дрожь в пальцах. О, он бы убивал обидчика медленно, ломал бы по косточке за слезинку, снимал бы, поддевая лезвием, кожу кусочек за кусочек за каждый испуганный вздох. Но Розалия бросила облегченно: «Алистер», и черная ярость смыла все. Кровь вскипела мгновенно, кровь пузырилась, и он воткнул кулак насильнику в грудь.

Ее кожа до сих пор пахнет страхом, и кому за это мстить теперь? Он сам задыхается от одной только мысли, что кто-то, кроме него, коснулся ее, и кому теперь мстить за это? Сам отдал в пасть зверю, сам!

Тьма становится гуще, чернила ночи разлиты по комнате.

Алистер запускает пальцы в волосы, стонет, падая на кровать. Прячет лицо в ладонях, прячется от мира, от стыда, от вины.

Это чувство разрушает его до остова, до пылающих руин. Броситься под палящее солнце — и вечность сгорать, лишь бы только больше никогда не вспомнить удивленное, но полное надежды «Алистер».

Алистер знал женщин, знал сотни тел, горячих, податливых, извивающихся в руках подобно змеям. Они шептали имя с мольбой и восторгом, оставляли следы на спине, молили о ласке и проклинали, цепляясь за него ногтями, когда он уходил. Их тела знали его силу, сладкие губы знали его на вкус. Они любили его, из-за одного только взгляда забывали о мужьях и чести. И он принимал их любовь, пил их желание вместе с кровью, оставлял поцелуи на тонких, лебединых почти, шеях, но сам оставался пустым и холодным.

Женщины сами кидались в постель, стоило показать пальцем на простыни. Розалия вспыхнула спичкой, стоило заявить о консумации брака. Он стоял позади, его руки — всегда твердые и уверенные, — впервые дрожали, пока он пытался развязать проклятые ленты корсета, затянутые в узлы, а она дрожала от гнева. Он желал ее так сильно, что торопился повалить на кровать, порвать юбку; а она дрожала от гнева. Он дрожал от трепета, а она — милостивые боги! — дрожала от гнева! И он отступил на шаг, вытянул руки вдоль тела, прижал вспотевшие ладони к бедрам — чтобы точно не коснуться, не притронуться, не обжечь льдом теплую кожу. Он бы скорее умер, если бы мог, он бы бросился под солнце, чем сделал с ней это против воли.

Женщины сгорали в его ладонях так же быстро, как свеча в темной спальне. Они были красивы, чувственны, желанны — и всегда недостаточны. Ни одна из них не помыслила бы об обмане; ни одна из них не встретила его взгляд с вызовом, без смущения; ни одна из них не стала бы на его «Прочь» настаивать «Останусь». Ни одна из них не заставила бы пасть на колени одним лишь тем, что произнесла его имя. Удивленно, но с облегчением и надеждой.

Розалия смотрела без страсти и жадности, и это несло что-то более разрушающее. Что-то, что делало Алистера уязвимым — и одержимым. Что-то, в чем возникала страшная, мучительная потребность. Жажда. Ее тело не принадлежало ему — это он принадлежал ей. Рыболовный крючок торчит из мужской щеки, и она движением пальчика натягивает леску.

Как раньше он мог проходить мимо женщин, не запоминая лиц, как мог улыбаться в ответ на чужие признания и забывать об этом через секунду? В Розалии помнил все: аромат кожи — меда и молока, — милый румянец, ямочку в уголке губ при улыбке, упрямство в глазах. Он помнил — и это делало его слабым. Беспомощным. Смертным.

Утро стучит в ушах, сердце — если оно еще живо, — бьется в грудь больно и гулко. Алистер поднимается с кровати. Натянутая леска звенит подзывая. Нужно проверить, только посмотреть, узнать, как она, нужно увидеть, убедиться, что жива. Каждый вдох, каждый шаг рвет изнутри. Ее запах — нежный, живой, — манит так, как ни одна жертва прежде. Свечное пламя дрожит, потревоженное быстрой ходьбой, он замирает у ее двери — и та распахивается.

Розалия.

Она в ночной сорочке, тяжело дышит, на щеке остался милый след от подушки — ей снился кошмар и сколько еще кошмаров будет впереди! Но она выбрала остаться.

Выбрала его.

— Розалия, я…

Он задыхается от ее вида, от ее запаха, от крови, что шумит в венах бурной рекой. От вида, от смущения, от взгляда, что разогнал тьму в его вековой ночи.

— Алистер…

Произносит ласково, и это сминает его, как рука сминает цветок, и Алистер падает перед ней на колени как подкошенный. Его пальцы цепляются за тонкую ткань сорочки в страхе, что она исчезнет. Он прислоняется лицом к ее бедру, ладони ложатся под колени, горячие губы прижимаются к теплой, живой коже.

И он думает только о том, насколько он любит ее, насколько она любит его. Как это возможно, когда он живет во тьме грехов и не заслуживает ее света? Он должен сгореть, исчезнуть, провалиться во мрак, где ему и место. За прошлое — измены, жестокость и холод, за настоящее — за то, что прогнал ее, за то, что не смог простить сразу, ведь настоящая любовь терпит и милосердствует, все прощает и не держит зла.

Я хочу с ней венчаться в церкви, потому что она — свято, но сам я сгорю едва ступив на порог.

Женская узкая ладонь нерешительно касается его волос, и Алистер вздрагивает. Он поднимает взгляд, и она смотрит на него, пальцы перебирают прядки — она смотрит на него!

Утро взошло; нежные лучи мягко целуют обоих. Возлюбленный абрис подсвечивает рассветное солнце — солнце, которое он искал во тьме и на которое теперь смотрел без страха.

Термитник темен и опасен — и уж теперь особенно. Беги-беги, Лу, слушай смесь шагов своих и чужих, успокаивай стук сердца — крэп, не хватало, чтобы и его слышали, — детской дразнилкой, что грохочет в ушах вместе с кровью.

Не догонишь, не поймаешь!

Поодиночке боязно, вот бы вместе — там ничего не страшно.

Это за ней, точно за ней, чужой взгляд свербит в позвонках у лопаток, сверлит дыру к груди. Неон вывесок отражается в лужах, отражается в лужах быстро идущая Лу, отражается в лужах преследователь. Мелькнет отблеском в витрине сосредоточенное женское лицо — крэп, нашли, крепко вляпалась, — следом мелькнет чужое мужское.

Иво, ублюдок, ты рано погиб, не довел до конца, не успел, не смог, дал себя раскусить. Да разве Иво?.. О мертвых хорошее или ничего.

Твою жжжжжж мать, Иво не виноват, сама подставилась, Кея ищут тоже, Кея ищут и не находят, а меня нашли. Йонас, ублюдок, из-за тебя все, из-за сигарет твоих, хотела в последний раз хоть рядом постоять, хоть дым издалека вдохнуть. Потому что поодиночке боязно, а вместе вообще ничего не страшно, главное — вместе.

Давай-давай, не догонишь, не поймаешь!

Догонит и поймает, как пить дать, догонит и поймает, разорвет на куски зверь вивисекции, и она выплачет красной кровью глаза.

Мотоцикл стоит у самого порога — просто прыгай и мчи прочь. Не догонишь, не поймаешь! Исчезни, скройся, будь, как Кей, умницей, не показывайся, ложись на дно и задохнись в песке. Глупая дура, и за каким хером пошла дышать с Йонасом одним воздухом, уж теперь они знают, теперь они видели, теперь они все понимают, пойдут по знакомым, по близким, по любимым — как по хлебным крошкам, чтобы найти Лу, ты подставила Йонаса, крэп!

Подставила — исправляй, не дай даже повода тебя искать, не сделай Йонасу больно, только не снова, только не так. Это дым сигарет застлал разумное, заставил выйти из укрытия, взглянуть в ошалевшие от надежды глаза, горько прижаться губами к губам, оттащить себя за шиворот, клещами, чтобы рыскать взглядом по любимому лицу в попытках каждую морщинку запомнить. Посмотреть, увидеть — мы еще увидимся, Йонас, вот клянусь тебе, хочешь, нашей дружбой поклянусь, что увидимся? Давай, я на мизинчиках тебе поклянусь нашей любовью, увидимся!

Только — крэп! — у них — хоть это и не люди вовсе, а твари, — тоже есть глаза, тоже есть уши, они тоже видят и тоже слышат.

Подставила — исправляй.

Теперь-то надо поодиночке, не вместе, теперь страшно, боязно, сердце колотится.

На ходу вставить ключ — пустяк, лишь бы не угнали, не стащили, это же Термитник, тут темно и опасно. Если повезет, то сосед не даст, сосед отгонит, эх, мужик, теперь на тебя вся надежда, ты постарайся. Помни, как от гопоты тебя спасла, не будь паскудой.

Дверь закрывается, все, все, успокоилась. Так, нужно.. Нужно достать купальник, точно, бросить его… Куда? Крэп. Да просто на кровать, точно, просто на матрас, это уже достаточно подозрительно для него и незаметно для чужих.

Дверь открывается. Все. Все. Успокоилась.

***

Ладно, Лу, ты же знаешь форму, а это неплохо, смять-сломать, стержень внутри железный, крепкий, но — крэп! — как легко сломать, но не смять — он же не гнется совсем. Но ты же знаешь форму, Лу, надо гнуть по чуть-чуть, наклонять в сторону нежно, бережно, будто стальной стержень из хрусталя сделан. Так они будут меня ломать, по чуть-чуть, будут давить понемногу, пробуя оборону — хрустальный стержень из железа не сломается сразу, погнется как им надо, значит, не умру. А стержень выправим, обязательно выправим. Йонас хилер, он любую заразу излечит.

В камере вообще окон нет, свет электрический, роба серая — как, интересно, пытать будут? Знаю-знаю. Сначала будут давить по чуть-чуть, по-доброму, знаю, с Кеем так же делали: издалека начнут, по-хорошему попросят все рассказать, что Иво мог случайно сболтнуть. Идиоты, Приор — и сболтнуть? Сама все выведала, сама узнала — но вам, тварям, не скажу ни слова, поэтому подберутся ближе, начнут шантажировать Йонасом. Перегнут, сломается стержень, полетят ржавые разбитые болты и осколки. Вот до этого надо бы не довести, до этого момента надо бы не сломаться, гнуться во все стороны научиться, выдавать несущественное по крупинке, тянуть время, пока раскачиваюсь.

Ладно-ладно, не про гибкость это, не про прогнуться — чтобы я и прогнулась? — это про подстраивание формы под внешнее давление, чтобы не сломаться, чтобы близким не навредили. Чтобы Йонаса не тронули. Со стола вивисекции ему не поможешь.

Лу, ты ведь знаешь форму, псионик ты отличный, четвертая подтвержденная ступень, мать его, они ведь не только пытать будут, но и использовать вовсю, до кровавых слез. Может быть, заставят разргребать завалы за периметром, может — попробуют узнать, могу ли менять геометрию человеческого тела. Пусть только попробуют, ублюдки.

Нет, Лу, нет, надо не пружинить, а гнуться, надо в сторону отклоняться как от удара, но по чуть-чуть, надо смочь, Лу.

***

Вот первое, с чем справиться предстоит, — это, конечно, тоска. Тоска по солнцу, по поверхности, по земле, по Термитнику, в конце-то концов. Тоска по теплу, в камере холодно, аж зубы стучат, свернись калачиком, свернись эмбрионом, прижми колени к груди, дыши на ледяные ладони и обжигай дыханием. Думай, думай, вспоминай. Где же жарче всего? Конечно, в его руках, когда прижимает к груди, когда склоняется — и до губ жалкие миллиметры, когда тянешься к нему, а он к тебе, когда целуешь, а язык — мокрый-мокрый, жадный рот блестит от слюны.

Там, наверху, солнце, оно нагревает здания, и Йонас опирается плечом и чувствует жар плитки через рубашку. Нервничает, наверное, курит, думает, куда пропала, где искать. Ненавидит, скорее всего, — Приора, Викария, Ирму, наверное, тоже. Ненавидит Лу и себя — это уж точно. Потому что влезла куда не надо, вляпалась, не жилось спокойно, не-е-ет, надо приключения искать на задницу. А потом, наверное, щелкнет окурок в урну, усмехнется, как только он умеет, ведь потому эта задница и любимая, хоть и — крэп! — в смертельной, мать его, опасности.

Мысли о Йонасе яркие, мягко-золотые, слепящие, как от солнечного света, — да и плевать хочется на серость вокруг. Даже улыбнуться хочется следом за Йонасом. Потому что поодиночке страшно, а вместе с серостью и тоской легче справиться.

***

Разбитые губы движутся, и свежие трещины болят, словно их солью натерли. Это у них такое по-хорошему, не так, как с Кеем делали на заданиях, тут кулаком в лицо — это по-доброму, милосердно почти. Кровь на подбородке засохла трещинками тоже, и они трескаются, потому что разбитые губы движутся, говорят, говорят… По крупицам, по крошкам, по птичьим следам — губы говорят то, что они и так знают, но они начали с малого, и она выдаст малое. Об Иво теперь только хорошее или ничего, и она смотрит исподлобья с презрением, волосы прилипли к мокрым от пота щекам, а губы говорят, говорят, говорят…

После допроса — в джип и почти за периметр, по пути дали пакет с пюре из синтетических овощей и мяса, мерзость редкая, но желудок урчит на весь салон как зверь, и, наверное, пюре дали из жалости, даже руки развязали — опасно, все-таки четвертая подтвержденная степень пси, но пуля быстрее формы, а Лу слаба, поэтому, видимо, страх потеряли.

Но это у них по-хорошему, по-доброму, почти милосердно.

Руки дрожат, по запястьям ползут красные следы, но даже почти небольно, желудок усох уже, но пюре даже вкусное почти. Качайся, Лу, раскачивайся, отклоняйся от удара по чуть-чуть, надо смочь.

Руки дрожат. Кровавые слезы совсем не такие, как обычные, они гуще, они горячие, они рождаются в агонии, а не в страдании, оставляют багровые жаркие дорожки. Ломать замки предсказуемо проще, чем двери, двери — проще, чем раскалывать камни. Наверное, ломать человеческие невинные кости сложнее всего, труднее, чем размалывать горную породу, хорошо, что до этого не дошло.

Пока до этого не дошло. И надо бы не допустить, иначе следом и Лу сломают, и полетят железные щепы из хрусталя.

***

Пружины впиваются в бедро, матрас тонкий, как одеяло, одеяло тонкое, как простыня. Здесь серо и холодно, там, наверху, в объятиях Йонаса, тепло и солнечно, и Лу точно не здесь, она там. Потому что вместе даже рядом у эшафота тепло и солнечно, это поодиночке страшно, а вместе — все сможем, все преодолеем, Йонас, главное — вместе.

Главное — сколько живешь, столько и учись. Сколько так живешь уже, ну же Лу, вспоминай! Месяцы или годы уже? Нет, нет, не годы, месяц, может, два, может, три. Сколько так живешь — столько и учись.

Учись запирать сердце на замок, а ключ — проглатывать не подавившись, слушая крики замученных в соседних камерах. Учись договариваться с совестью, затыкать ей рот подушкой, пока не сдохнет, всхрипнув страшно. Ты ничего не сделаешь, только себя погубишь. Крэп, как он кричит, единый, если ты есть, пошли ему скорую смерть как моей совести.

Учись смотреть исподлобья, но уже без презрения, тот, со шрамом на подбородке, за это бьет. А на этого, с заячьей губой, можно смотреть со злостью, стерпит. С кривозубым лучше не оставаться наедине — кричи, зови на помощь, что хочешь делай, — иначе вопьется кривым ртом в шею, пустит руки по телу, и труба. Придется проверить, насколько крепка человеческая кость, а это — крэп! — путь на хирургический стол с ремнями для рук и ног, крепкими, наверное, как та человеческая кость. Веревки еще можно вытерпеть, ремни, наверное, тоже, но вид скальпеля у груди, наверное, сломает. А может, наоборот, подарит облегчение, будешь запасным планом, кривозубый, если основной провалится. Но не хотелось бы, ведь еще столькому надо научиться.

Научиться не огрызаться, когда тычут в спину черным страшным дулом, когда бьют дубинкой по ягодицам и коленям, научиться бы выжить в этой боли. Научиться использовать пси, использовать камни завалов как полигон, каждый булыжник превращать в опыт, каждую кровавую слезинку — в плату за свободу.

Это не про рабское терпение, не про сильный разум, это про форму, про пластичность внутреннего стержня, про изменение под давлением внешнего — потом выправим, обязательно выправим, Йонас хилер, он все выправит, рядом с ним все выправится.

Сколько ты уже учишься, Лу? Пора бы уже научиться. Только нужного момента никак не представится, тут терпи-не терпи, силься-не силься, а сбежать все равно не выйдет, пока не выходит, не получается. Остается только учиться и ждать того самого момента, когда шанс успеха на сотую превышает вероятность провала.

Мир красно-серый, размытый, еще чуть-чуть напрягись — и ослепнешь к чертям. Лу как ресурс кончается, допрос приближается к шантажу, заключение подходит к логичному завершению, хирург-мясник натягивает перчатки.

***

Этот, с заячьей губой, точно из жалостливых, потому что он-то знает, что значит быть униженным, быть угнетенным — надо только сесть поближе, чтобы слышал, как рычит желудок, прося пюре. Давай, дружок, развяжи руки, чтобы я могла подавиться этой пакостью, ведь вам нужен сильный псионик. Заячья губа расплывается пятном, под веком скачут алые мушки, и этот рывок если не убьет, то точно лишит главного, ведь больше не увидимся, как я клялась — нашей дружбой и любовью клялась, крэп, получается, наврала.

Это последний рывок, быстрый, стремительный, не успели даже автоматы вскинуть. Джип тормозит резко, съезжает в густые заросли, руки дрожат, но дрожат хорошо, не от слабости, от силы, от натуги красные бисеринки выступили в уголках глаз. Хорошо, хорошо, сейчас, пока еще вижу — надавить на газ до Нью-Пари, только сбросить в траву тела.

Этого, с заячьей губой, точно жалко больше всего, потому что он-то знает, что значит быть униженным, быть угнетенным. Надо было тебе, дружок, уйти подальше. Ломать замки предсказуемо проще, чем двери, двери — проще, чем раскалывать камни, человека смять проще, чем бумажный лист. Невинных жалко, сочувствующих; только тут невинных нет, сочувствующие только — и то только заячья губа. Твои кости хрустят особенно грустно, и этот хруст залез в мозг щербатой занозой. От мира остались остовы, багряные контуры в алой пелене: не съехать бы с дороги, добраться до города — там по памяти, по темным закоулкам, где никого нет, по красным абрисам, на ощупь по горячим фасадам зданий.

В джипе должна быть аптечка, прикрою глаза бинтом, потому что это там, внизу, серо и грустно, а здесь, наверху, Йонас в золотых, слепящих лучах солнца. Давай, Лу, ты пока видишь — видишь ведь темную ленту дороги, просто петляй по ней. Они потом найдут джип, по камерам отследят, как она бредет, проверяет перед собой путь веткой, спотыкается о бордюры, но это будет потом, когда она — и, если повезет не в одиночку, — уже сбежит, скроется.

***

Вода переливается мягко, приятной, должно быть, волной — это уже на слух, потому закрываешь глаза — мрак, открываешь — тьма. Слезы катятся из-под слипшихся ресниц, увлажняют повязку — обычные, настоящие, жидкие и прозрачные, рожденные в страдании, а не в агонии. Бинт и так мокрый от крови, Лу ухмыляется, теперь-то можно не сдерживаться, пользоваться пси по-полной, не стесняясь, не боясь, что глаза вытекут. Живот урчит, в желудке голодно и пусто, мелкий и частый тремор теперь навсегда в пальцах, зато получилось, Лу, получилось — теперь не страшно, что Йонаса найдут, ведь ты первая его нашла, если он, конечно, шел по твоим следам, если понял топорные подсказки, которые понял бы только он. Если только он приходил.

Мир теперь — звуки волны среди стука крови и сердца в ушах, ощущение царапинок кафеля на подушечках пальцев. Мир теперь — череда запахов ржаной крови, грязного тела, страха, хлорки и… и сигарет.

— Йонас, — говорит Лу, и голос — крэп! — голос дрожит, выдает, Лу всхлипывает. Давай, Лу, теперь-то не надо подстраиваться, теперь и сломаться можно, ведь в этой тьме в одиночку страшно. — Йонас, — просит Лу снова, протягивает руку, не поднимая и не поворочивая головы, потому что смотреть бесполезно, она ничего не увидит, только вспомнит — каждую морщинку, каждую пору, каждый залом кожи.

Теперь старей-не старей, Йонас, а навсегда перед глазами таким и останешься, ведь я больше тебя не увижу. Ничего не увижу, в этой тьме страшно одной, возьми же эту чертову руку! И он хватает ладонь, поднимает, притягивает к себе, обнимает и держит.

— Каждый день приходил, — голос тоже дрожит, но от злости, от ярости — он их всех ненавидит, он их всех уничтожит, всем им ДНК с РНК перемешает в коктейль, — мотик свой оставила с ключом, сразу ясно, в уме бы ты так не сделала, — целует повязку на глазах Лу, — купальник оставила, я сразу понял, куда идти. Каждый день приходил, три гребаных месяца…

Ох, и достанется ей потом за связь с Приором — Йонас же предупреждал, просил не ввязываться, не влезать, а она ввязалась, влезла, крэп. Это сейчас Йонас не ругает, но потом будет, а сейчас только прижимает к себе крепко-крепко и вроде бы плачет, иначе чего щеки такие мокрые?

Йонас, теперь-то не плачь, теперь-то вместе, не поодиночке, теперь-то выправится каждая вмятинка на внутреннем стержне, вот теперь-то тьма рассеялась, и все залито золотым, слепящим и без того слепую Лу. Малая плата: она смогла — не сломалась, училась, подстраивалась, молчала когда надо и говорила когда просят, делала что велят, но не сломалась. Теперь-то точно все хорошо будет, она и с этой темнотой научится жить, раны затянутся, только найти место поспокойнее, спрятаться, залечь на дно, поступить как Кей. И пусть жизнь превратилась в тьму, вместе во мраке тепло и солнечно, поэтому теперь мы все сможем и все преодолеем.

Главное — теперь вместе.

Панси Уолберг всегда считала, что любовь до гроба — это клише из книжек, глупое и даже в чем-то бездарное. Любить до последнего вздоха невозможно: все-таки живем в век науки. Панси легко переводила с языка одноклассниц «он мне нравится» на свой — «рецептор дофамина D2 перевозбужден». Влюбленный взгляд, чмок в щеку — просто нейромедиаторы, выстреливающие в синапсы дофамин и окситоцин. Это всего лишь цепочка импульсов, биохимическая реакция, которую эволюция сохранила ради потомства, — не как рудимент вроде копчика или зубов мудрости; как полезную, впрочем, часто токсичную вещь, которую, к счастью, легко подавить нейролептиками.

Отец Панси — Артур Уолберг, заведующий отделом биотехнологической нейроиммунизации в Xander Sciences — знал, как работают чувства и тело на клеточном уровне, буквально на уровне молекул. И Панси, выросшая среди микроскопов, графиков и обсуждений транскрипционных факторов, часами спорила с ним, жонглируя названиями белков, которые регулируют привязанность у волков и депрессию у рыб. Поэтому и с любовью все казалось простым: сперва мозг включал награду, потом цеплял страх потери, и только потом — если повезет, — включалась привычка. Панси не верила в любовь как в судьбу, только как реакцию организма на внешний раздражитель, часто красивую — но никогда до смерти. И сейчас, стоя у картины «Солнце под волнами» и бросая взгляды на художника, Панси впервые в жизни стало страшно, что она не способна считать реакцию на уровне клеток и ее мозг сломался.

В галерее душно, система вентиляции не справляется. Самая жаркая неделя в году: кондиционеры работают на износ, город плавится, стены зданий, асфальт — как кипяток. Капелька пота стекает между грудей, вдох тяжелый, воздух горячий. Она поворачивает голову, и Рафаэль уже рядом. Ни звука, ни шума шагов — просто появился как мираж в пустыне.

— Как вы…

— Не стоит создавать волн, если нужно остаться незамеченным.

У него фиолетовые волосы, у нее — стук сердца в горле. У него глаза — розово-синие, как кровь в воде, у нее — дрожь в коленках. Панси пытается анализировать цепную реакцию внутри, но формула обрывается от встрявшего в скобки знака вопроса.

— Хотите, подарю вам эту картину? — голос у него тихий, мягкий.

Панси переводит взгляд на полотно. Под синим мерцанием воды, сквозь пену и световые преломления, расплывается лицо девушки в красном свечении, оно зовет прикоснуться. Панси продолжает думать о химической реакции, чтобы выровнять дыхание: гипоталамус подает сигнал в гипофиз, выбрасывая гормоны. Дофамин — первый. Электрический отклик удовольствия, легкий прилив эйфории, поэтому сердце стучит так радостно. За ним — адреналин, ускоряет пульс, сужает сосуды, от этого дрожат колени. Кожа покрывается тонкой сеткой пота — симпатическая нервная система принимает командование. Любовь всего лишь химия, нейропсихологическая стимуляция, коктейль из веществ, взрыв синапсов, гормональные выбросы, заложенные эволюцией, чтобы выбрать партнера и размножиться.

— Нет, — говорит Панси немного хрипло, — я могу позволить себе купить эту картину.

Рафаэль тепло улыбается, и по позвоночнику бежит колючая ледяная искра. Мозг распознает выражение лица как сигнал: безопасно, приятно, знакомо, только тело реагирует как на близость. Серотонин поднимается волной, сбивая равновесие: ей хочется качнуться ближе, чтобы вдохнуть воздух, где только что были его слова. Окситоцин активируется почти сразу — слишком рано. Он должен стать следствием прикосновения, интимности, но происходит ошибка распознавания, биохимический сбой — из глубины взлетают бабочки и мягко и мучительно ломают невесомые крылья о внутренние стенки живота.

— Тогда картина не продается, — повторяет Рафаэль, извиняясь, но во взгляде нет сожаления. — Я хочу сделать вам подарок.

— Спасибо, — тихо говорит Панси, сама не узнавая свой голос.

— Я передам управляющему, ее доставят сегодня же. — Рафаэль кивает. Красивые пальцы едва касаются угла холста, и он шутливо добавляет: — Держите ее подальше от прямого света.

— Почему? — удивляется Панси.

Рафаэль смотрит на Панси, и от взгляда бабочки умирают, падают в желудок камнями.

— Потому что некоторые вещи должны оставаться в темноте.

━━━━━━✧━━━━━━

Резкий запах хлора раздражает рецепторы, на стенах дрожат жидкие тени волн, свет рассеивается тускло, лампы под потолком качаются, будто под водой они — а не она. Резиновая шапочка прячет рыжие волосы, очки плотно прижаты к тонкой коже в веснушках у карих глаз — все как обычно на тренировке, только что-то не так.

Слишком пусто, слишком тихо, слишком медленно, слишком холодно. Самая жаркая неделя лета, температуру воды обеспечивают специальные медиаторы, но Панси чувствует себя в полынье. Адская стужа оборачивается кольцом на талии, держит льдистой рукой позвоночник, вгрызается острыми зубами в ребра. Вода гуще обычного, она не толкает вперед — она держит.

Панси останавливает заплыв на середине бассейна, поднимает очки, шевелит ногами, чтобы не пойти ко дну. Синяя дорожка под ней шевелится. Панси вытирает ладошкой лицо, убирая капли, поднимает голову: потолок слишком далеко, и ей кажется, что бассейн стал глубиной с океан.

Всплеск.

Панси оглядывается — никого. Надевает очки, собирается плыть, только тьма поднимается из бездны, и мурашки поднимаются с ног к самой макушке.

Под ней.

Что-то.

Огромное.

Исполинских размеров змеистое тело.

Всплеск!

Вода схлопывается над головой.

Длинные, шершавые от чешуек пальцы тянут лодыжку, панси делает рывок к поверхности, паника сжимает сердце, адреналин швыряет в движение, сосуды сужаются, сердце срывается с ритма, мышцы заливает мгновенной силой, центр дыхательного контроля вопит: «Поверхность! Воздух!», Панси машет руками и ногами, пытаясь оттолкнуться от плотной толщи, уровень углекислого газа в крови стремительно растет. Начинается гиперкапния, сознание путается, грудную клетку сводит, далекий потолок мутнеет, будто глазные яблоки наполнены едкой водой. Сигналы тревоги обрушиваются на кору мозга, размывая все, кроме простой мысли:

я задыхаюсь.

Тело в панике. Гипоксия. Грудная клетка раздувается, и легкие мощным движением мехов вдыхают воду — смерть со вкусом хлора и минералов. Пульс глухим барабаном гремит в ушах. Тело теряет чувствительность. Мир внутри глохнет, рушится в точку, погружается в черноту. Мозг отключает сознание, чтобы защититься. Последнее, что она видит под закрывающимися веками, — волны, изломанные, как стекло.

И Панси просыпается, выныривая из сна с рваным вздохом, хватает руками шею, делает крупный, объемный вдох, соскальзывает с сырой простыни на ледяной пол — посреди самой жаркой недели за год. На стене, в полумраке, картина сияет отраженным светом уличного фонаря. Панси кажется — всего на миг, — что вода на девушкой шевелится.

━━━━━━✧━━━━━━

Свет фонарей дрожит в листве. Летний вечер влажный и липкий, но Панси все равно кутается в легкий палантин — скорее защита, чем попытка спрятаться от легкого ветра. Рафаэль сидит у края фонтана спиной к ней. Услышав шаги, не оборачивается.

— Ты пришла, — говорит он тихо, почти ласково, и она чувствует, как тело среагировало раньше сознания. Дрожь. Непонятная, неподдающаяся анализу.

— Ты писал, — закругляет она и вдруг выдыхает: — Но потом перестал отвечать.

Рафаэль поворачивает голову. Свет падает на лицо. Глаза — розово-синие, как кровь на льду, холодные и глубокие. Он улыбается уголками рта. Она садится рядом, слишком близко, почему он такой стылый, если стоит жара? Плечо касается плеча, и кожа Рафаэля — стекло, а не плоть.

— Я рисовал и увлекся.

Панси тянется к нему, неуверенно касается пальцами щеки, и кажется, будто трогаешь эмаль, и он позволяет, смотрит слишком долго, на губы, на шею, на длинную кость ключицы — смотрит жадно и вдруг моргает.

Стремительно быстро сбоку — от виска к носу, — скользит перламутровая полупрозрачная пленка.

Пленка закрывает радужку, как засов закрывает дверь.

Рафаэль не опускает веко сверху вниз, как человек.

Рафаэль моргает как акула, защищающая глаза во время атаки.

Панси отдергивает руку. Рафаэль берет ее ладонь в свою и подносит к губам, словно ничего не случилось.

Все это — вечерний морок, и только.

— Иногда ты смотришь на меня... голодно, — шепчет Панси.

— Возможно, так и есть, — Рафаэль слегка прикусывает кожу на костяшках. — Ты вкусная. Тебя хочется попробовать.

Рафаэль улыбается — и Панси тоже. Ладонь в его руке становится горячей несмотря на холод его пальцев, в ушах нарастает гул. Панси не вырывает руки, она не двигается вообще.

Еще вчера она бы объяснила это химией. Адреналин поднимается при угрозе, дофамин — награда за внимание, окситоцин — из-за тактильного контакта. Все цепи сигналов знакомы: гипоталамус — гипофиз — надпочечники. Все, что другим кажется волшебным, давно разложено на нейромедиаторы.

Но сейчас — никакая формула не работает, ни один белок не укладывается в схему.

Еще вчера она сказала бы: сбой передачи между синапсами.

Но сейчас она может подобрать только одно слово:

влюблена.

━━━━━━✧━━━━━━

Панси всегда считала, что любовь можно разложить до формулы, но оказалось, что она просто никогда и никого не любила. Она прижимает палантин к лицу, потому что ей чудится, будто он пахнет Рафаэлем. Он смеется — и Панси смеется тоже; она даже не понимает почему, из-за чего, но чувствует дрожь за ребрами. Он берет за запястье — и Панси на миг застывает, смотрит на место контакта как на единственную точку реальности. Панси смотрит на картину и шепчет «Ты тоже скучаешь», когда он не отвечает. Сначала ей кажется, что он не отвечает потому, что занят, потом — потому что злится, затем — потому что разлюбил. Она прокручивает варианты и сценарии, пока не заболит голова. Сообщение «Милая, рисовал, извини» — и снова дышится.

Рафаэль никогда не говорит «Панси». Он говорит:

«Моя».

«Милая».

«Теплая».

Он дает имена, как дает названия картинам. Она заходит в студию, видит свежие мазки на холсте и думает: если рисовал не меня — мне станет физически больно.

Однажды ночью она просыпается в его холодных руках, и он смотрит на нее. В темноте его зрачки расширяются слишком сильно, точно он способен видеть через густой мрак, в красивых глазах — ничего. Дышит слишком ровно, нечеловечески ровно, иногда его дыхание пропадает совсем, и Панси вздрагивает от тишины. Он улыбается:

— Ты дрожишь. Я делаю что-то не так?

И она улыбается тоже, оставляет тревогу умирать в глотке, не дает превратиться в слова. Рядом с ним — как на дне океана: нет ветра, нет боли, нет мыслей.

— Ты рядом, и все исчезает, — шепчет тихо и доверительно, целует ключицу, — даже воздух.

— Так и должно быть, — Рафаэль проводит пальцем по тонкой шее, измеряет длину артерии. — Ты боишься спать, правда?

Панси кивает, утыкается лбом в мужскую грудь, слеза катится по щеке, огибает темные веснушки. Раф отстраняется, аккуратно снимает слезинку фалангой, слизывает кончиком языка — ему интереснее состав, а не причина.

— Я знаю, как сделать сны хорошими, — он склоняет голову, поднимает ее лицо за подбородок, целует нежно, долго и мучительно, и Панси отвечает, кладет ладони на ледяные плечи, притягивает себя ближе. Он отстраняется, жарко шепчет в губы интимное, вечное, идеальное: — Я возьму тебя с собой туда, где не будет боли. Ни ветра, ни боли, ни мыслей, все исчезнет, даже воздух. Тебе не нужно дышать, когда рядом я.

Рафаэль ложится сверху, устраивается между ног, и у него ледяное тело морского бога, от него пахнет свежей волной, бурной пеной, и Панси запрокидывает голову, чтобы он ласкал поцелуями ключицы и шею, жадно и голодно. Рыжие волосы на подушке — как солнечные лучи, комната полнится стонами, хотя он даже еще не начал, ночь — жаркая, он — холодный, она — ломкая, тело ломит приятно после его любви, и она готова еще. Ладонь сжимает грудь, скользит по животу вниз, по твердому изгибу лобка, к раздвинутым ногам, Раф приподнимает таз, касается клитора тремя пальцами сразу, прижимается крепче. Панси вздрагивает, дрожит под ним, думает, что не кончит долго, но несколько настойчивых движенией по кругу, вверх и вниз, по кругу, влево и вправо, несколько мокрых, требовательных движений, и губы находят губы, и он крадет долгий стон из рта.

Дрожь еще мучает тело, когда он упирается крупной головкой и влажно входит — медленно, глубоко и лениво, как ледяной прилив находит на горячий песок, и Панси отзывается криком, выгибается в руки, и мужские ладони скользят по телу — спине и ребрам, будто пальцами пересчитывает и перечитывает. Ее пальчики вцепляются в сильные плечи, кожа гладкая и холодная, как стекло, ногти полосуют лопатки — и линии ползут красными жабрами по широкой спине.

Он замирает в ней, ладонь ложится под поясницу, притягивает к себе, Панси раскрыта и уязвима, Рафаэль двигается быстрее, толчки тяжелые, рваные, бьют волной, Панси бедрами ловит ритм, ногти глубже врезаются в кожу — океан обрушился штормом, и корабль идет ко дну, и исчезнуть было бы сладко, и это и есть любовь — крик утопающего в ночи, а не формула на доске. Пульс сбивается, пульс захлебывается, Панси тонет с каждым толчком, задыхается, кричит — «Рафаэль», он поднимает волны и шепчет в шею.

— Что, моя? Что, хорошая… — губы ласкают кожу, голос хриплый, будто простуженный, — такая теплая, пусти глубже, дай войду, дай поцелую… Кричи, ласковая, кричи, живая, шумная, ах, Панси, я хочу тебя съесть, — еще толчок, и тон ниже, опаснее, жуткий и незнакомый. — Умница, прими вот так… Девочка моя, кричи вот так… — губы прижимаются к подбородку, уголку у рта, — вот так, милая… Вся моя… Вся хорошая…

Дно ударяет в спину, вышибает из легких воздух — нет ни ветра, ни боли, ни мыслей, только его напевность, только голос, только песок и галька под ягодицей, зубы сжимают горло, рука крепче сжимает ее бедро, оставляя след. Панси распахивает глаза, открывает рот, кислород жадно пьет как воду, и он прижимается ртом своим, обрывая вдох, — язык упирается о язык, сердце толкает кровь, девичьи руки толкают в бедра, он входит глубже, кончает тоже — и соль на коже, и соль внутри.

Улыбка тянет губы, она лежит под ним, она дрожит под ним, он целует успокаивающе в висок, тянет волосы, заставляя поднять лицо, и улыбка тянет губы — не потому что легко и понятно, потому что тело выбрало, сердце выбрало, разум уже утонул. Рафаэль падает рядом, пульс уходит в ладонь на горле, он делает вид, что дышит — тяжело и часто, Панси запирает выдохи в легких, потому что это и есть она — до последнего вздоха, до гроба, до самой смерти, до последнего «я твоя».

— Иногда мне кажется, — шепчет Панси, наконец отпуская вздохи, прижимаясь щекой к груди, — что ты хочешь меня… не по-настоящему. А как… как зверь хочет плоти.

Пальцы скользят с шеи под кость за ушком, замирают на затылке — он изучает форму, как изучают рельеф на дне. Рафаэль медленно тянет ближе, целует в носик.

— Это и есть любовь, разве нет?

Отстраняется, смотрит странно: глаза синие-синие, как кристаллик льда, и в них — ничего, тишина после шторма, когда все уже утонуло и мачта разбита в щепки.

— Если бы ты умерла у меня на руках, — говорит он нежно, — я бы нарисовал тебя оттенками крови и соли.

Раф берет Панси за подбородок, разглядывает лицо, и Панси улыбается, потому что если в этом есть хоть крупица любви — она готова быть съеденной и готова тонуть.

━━━━━━✧━━━━━━

Если выбросить ровное постукивание серебра о фарфор — белый, с голубой каемочкой, — то за столом тишина. Артур Уолберг сидит с прямой спиной, сдержанной, почти надменной осанкой человека, воспитанного в строгой школе мысли и манер. Белоснежная рубашка без единой складки, запонки с выгравированными инициалами X. S., но взгляд — теплый. Каждый раз, глядя на Панси, лед в глазах оттаивает, и на губах появляется умилительная улыбка: будто он смотрит не на взрослую девушку, а на младенчика с маленькими пальчиками, розовыми щечками и желтым пушком вместо волос.

— Плохо спала? — спрашивает Артур небрежно и почти между делом, но при этом почти не отрываясь от лица дочери. В голосе нет упрека — только внимание и глубокое, едва ли не научное участие.

Панси молча качает головой. Она не касается вилки, просто смотрит в тарелку.

— Плохой сон усиливает выработку кортизола, — мягко говорит Артур. — Повышается тревожность, снижается нейропластичность. Организм входит в фазу компенсации. Все воспринимается... острее, чем есть на самом деле.

Подает чашку с зеленым чаем. Танины улучшают кровообращение, тепло — на удивление в самую жаркую неделю — остужает. От заботливого жеста Панси становится стыдно. Их дом построен на прозрачности: чувства раскладывались на химические уравнения и поддавались анализу. Отец объяснял, как происходит влюбленность и как проходит тревога, поэтому она делилась всем — первым поцелуем с мальчиком, страхом перед экзаменом. А теперь у нее — секрет, секрет с фиолетовыми волосами и глазами цвета крови в море. Он дышит в телефон перед сном, приходит сообщениями поздно ночью, смотрит с полотен.

Чай обжигает пальцы, Панси поднимает глаза, чтобы не смотреть на отца. Потолок в столовой высокий, почти музейный. Над входом — массивная инсталляция, давно висящая, незаметная за привычкой: скелет морского чудовища. Артур установил его, когда Панси исполнилось шесть, и тогда она звала его «Плавник», сейчас бы назвала монстром из глубин. Гигантское, метров шесть или все восемь тело — вытянутое, змеевидное, в мощных позвонках. Ребра из крупных костей сходятся в грудную клетку, которая слишком напоминает человеческую. Хвост — как у змеи, но с рыбьим плавником из тонких и длинных косточек.

Чай обжигает губы. Панси сглатывает.

— Мне снятся кошмары, — говорит она тихо. — Почти каждую ночь.

Артур наклоняет голову, смотрит встревоженно, легко касается маленькой ручки — ему до сих пор кажется, что она детская.

— Посмотрю твой трек сна, — обещает ласково. — Соберу базу визуальных триггеров, уберем лишнее. Солнышко, может быть, что-то в доме расстраивает тебя? Переделаем.

Панси кивает, глядит в тарелку. За окном тяжелеет. Самая жаркая неделя разрождается грозой. Небо наконец-то начинает трескаться, за окном собираются седые и синие, почти чернильные клубы, накатывают приливом, закрывая пепельными волнами солнце. Артур что-то говорит, но слова доносятся как сквозь толщу воды, Панси слышит собственный пульс. Тяжелая капля ударяет в стекло, за ней — вторая, потом — сразу десять. Сначала одиночные, потом плотные, частые, как барабанная дробь, ветер поднимает шторы. Столовая темнеет. Потолок кажется выше, чем был минуту назад, скелет Плавника — массивнее, ближе. Человеческий череп чуть склонился к кости ключицы, прислушиваясь. Панси сидит неподвижно. Тень от лампы двигается по полу, как от живого огня. Воздух в помещении меняется — становится влажным, спертым, пахнет солью, мертвой рыбой.

Панси кивает, да, мертвой рыбой, глядит в тарелку: паста с морепродуктами, щупальца кальмара влажные, с белыми сосочками, похожими на молочные зубы, и Панси не сразу понимает, что не так.

Запах меняется. Вместо базилика и чесночного соуса — соленая вонь, как из ведра с тухлыми окунями, стоявшего на солнце.

Щупальца извиваются как черви, оставляют на белом фарфоре прозрачные следы из слизи.

Панси резко вскакивает, больно задевает локтем край стола, с шумом опрокидывает стул.

━━━━━━✧━━━━━━

Рафаэль смотрит из-за развернутого мольберта, откладывает кисть. Синие глаза снова слишком яркие, слишком льдистые, как у глубоководной твари, он подходит ближе, берет лицо в ладони.

— Мне страшно, — выдыхает Панси, лицо раскраснелось от слез. — Что-то не так… Что-то в доме… Я не понимаю. Мне страшно.

— Я могу увезти тебя, — шепчет Рафаэль. — Туда, где нет ветра, где не будет боли, где не останется мыслей.

Панси яростно кивает, она всю жизнь ждала этих слов, сжимает его запястья, подбородок дрожит от слез.

Едут молча. Ветер в открытом окне стонет в ветвях деревьев, но Панси не слышит воя — только собственный пульс и гул, идущий, кажется, не от двигателя, а из глубин под асфальтом. Панси бросает взгляд на обочину: там, за стеклом, между столбами, скользят темные силуэты, вытягиваются, изгибаются, как водоросли в воде, как чернильные змеи, плывут за машиной, как плывет Плавник под потолком столовой, скалят зубы — острые, как рыбья кость, прозрачные, как стекло. Панси вздрагивает, вжимается в сиденье. Рафаэль кладет руку на девичье колено.

— Я с тобой, — говорит он. — Мы с тобой.

Пляж Уайт-Сэнд пуст, шаги тонут в рыхлом белом песке, нагретом за день до кипятка, песчинки жгут щиколотки; море тянется до горизонта, море волнуется, волны ворочаются, как живые, будто что-то огромное под толщей воды шевелится от нетерпения, поднимается с глубины. Пена на гребнях не белая — сероватая, грязная, ветер приносит запах соли и водорослей. Панси смотрит на море и не может дышать — Рафаэль не дышит уже давно, море зовет напевностью прилива, море хочет лечь на грудь, прижать к себе, утянуть на дно, где ни ветра — здесь вообще нет воздуха, ни боли — умирать сладко, ни мыслей — только песок на дне и галька под поясницей.

Панси заходит в воду без страха, она профессиональный пловец, холод кусает за щиколотки крошечными зубками, лед воды стягивает кожу, вода доходит до бедер, и дыхание сбивается, до ребер — и сердце съежилось,

Панси делает глубокий вдох и рывком ныряет.

Всплеск.

Вода схлопывается над головой.

Рафаэль заходит следом, силуэт размывается в пене и тени. Панси плывет за ним точными гребками, как училась, держит дыхание, усталость уходит, уходит тревога, уходит мутная пленка с разума — и уходит берег. Панси останавливается, разводит руками воду, качается на волнах, оборачивается — и нет горизонта, и небо как вода, и вода как небо. Вспышка молнии на секунду подарит день, и везде, куда ложится взгляд, — одинаковое море.

Она одна.

Она не знает, где берег.

Она не знает, где Рафаэль.

Она не знает, в какую сторону плыть.

Панси смотрит вниз, видит дно: темное и волнующееся, рассудок проясняется окончательно, Панси анализирует реакцию. Надпочечники выбрасывают адреналин в кровь, и сердце делает резкий, мощный удар. Пульс ускоряется — тело готовится бежать, но бежать некуда. Легкие требуют больше воздуха, но вдох — короткий, оборванный, мокрый, волна накрывает с головой, пытается удержать, но Панси всплывает. Гипоталамус подает сигнал тревоги. Амигдала — древняя, примитивная часть мозга — включает режим паники. Страх наполняет тело: кортизол усиливает бдительность, зрачки расширяются, кровь отливает от конечностей, направляется к сердцу и мозгу. Пальцы Панси стынут, ноги с трудом шевелятся. Мир сужается до прикосновений моря, Панси чувствует, как ледяная вода ласкает, как тянет лодыжки и скручивает мышцы икр. В этой вспышке физиологического ужаса, в наэлектризованном моменте между сейчас и никогда,

Панси осознает: это не дно темнеет и движется.

Это Рафаэль внизу.

И он поднимается к ней.

Панси барахтается, пытается сдвинуться с места, но просто качается на волнах, как в колыбели. Темная полоса приближаешься из глубины, становится телом, длинным, гладким, сгибающимся дугой, Панси не отводит взгляда от хвоста — не метафора, не бред, а сырая, холодная реальность. Толщиной с человека, длиной в пять метров, хвост извивается как змея, сужаясь к концу, к полупрозрачному плавнику. Плавник мелькает и тут же исчезает в сгибе. Рафаэль оказывается слишком близко и слишком резко, хвост гибкими и крепкими кольцами обвивает ноги, Раф прижимается грудью к Панси, и та чувствует лед и шершавые крошечные чешуйки. Раф кладет ладонь под грудь, считает удары беззвучно, моргает — пленка закрывает глаза сбоку шторкой.

— Живая, — шепчет в губы, кольца поднимаются выше, сжимают талию и ребра, Панси смотрит в синие глаза, и в них — ничего. Никогда не было. — Я выбрал тебя за кровь, солнышко, ты — дочь Артура Уолберга, человека, который ищет бессмертие в клетках моего народа… моих братьев и сестер, воинов и мастеров…

Фундамент подрывается первым — и здание складывается по этажам. Панси любила. Любит. Прикосновения, вздохи, взгляды — все казалось настоящим и теперь обернулось ловушкой, мазками на картине.

— Рафаэль… — выдыхает Панси, будто это может вернуть его прежнего, того, кто целовал ключицы, кто смеялся — и она смеялась тоже, кто называл ее как картину, кто шептал в шею «умница» и «моя».

— Ты хорошая, — произносит, чуть наклоняет голову. — Именно поэтому ты нужна мне. Тебя будет жалко, — он заводит за ухо рыжий волос, — твоему отцу будет жалко.

Панси понимает, что он никогда не лгал, она действительно нужна, он действительно мечтал, чтобы она полюбила, он ждал, чтобы боль была настоящей. Она уже до подбородка в воде, она всхлипывает, пальцы дрожат, ладони упираются в хвост и давят — холодный, шершавый, живой. Она толкает, пытается высвободиться, но хвост сжимает сильнее, перекрывает дыхание, вгоняет боль в ребра, она бьется, как бабочка в ладонях, ломая крылья о пальцы.

Всплеск.

Короткий, глухой, как удар по воде.

Тишина.

Вязкая, как мрак на глубине.

Ледяной капкан смыкается на груди, мерзлая толща давит со всех сторон, вода забирается в уши, глаза и рот, сквозь тучи мелькает солнце — далеко, как лампа под потолком, — Панси тянет руку, хватает за блеклый луч, Рафаэль прижимает крепче, удавкой хватает талию, тянет вниз, Панси поворачивает голову — и видит хвост. Мощный, гибкий, движется как волна, бьет плавником, разгоняя воду, Рафаэль целует ее в висок, она слышит голос внутри головы: «Я унесу туда, где ни ветра, ни боли, ни мыслей, — все исчезнет, даже воздух. Тебе не нужно дышать, когда рядом я».

Рафаэль тянет глубже в холод, давление давит кости, сердце колотится — хочет вырваться, выломать ребра и всплыть без нее. Пузырьки воздуха поднимаются вереницей, Панси пытается выгнуться, но Рафаэль держит крепче, тянет глубже, дно ударяет спину, песок оседает облаком, галька впивается в поясницу, волосы стелются по песку, извиваются, точно водоросли. Рафаэль открывает рот, и голос звучит в голове: «Все хорошо, сейчас больно уже не будет».

Только соврал, будет — Панси дергается, бьет ногами, упирается в плечи, пытается оттолкнуть, но Рафаэль просто держит крепче, моргает, точно акула, скалится острыми зубами, смотрит — впервые! — с интересом, с жадностью, с чувством скорой крови. Легкие горят, в груди разожгли костер, ребра сдвигаются вдруг в кольцо — Панси хочет вдохнуть отчаянно, инстинкт кричит: «Воздух! Поверхность!», и губы приоткрываются сами. Любовь — до гроба, до смерти, до последнего вздоха, так вот он какой, тот последний вдох! Вода прорывается внутрь, соленая, ледяная, глотки вызывают спазм, судорога сводит тело, Панси пытается выплюнуть, откашляться, но вода снова в открытом рту, вода в трехее и альвеолах. Панси содрогает боль — режущая и мучительная, давление ломает грудную клетку, тело становится тяжелым и неподвижным, кончики пальцев леденеют, нехватка кислорода покалывает кожу, кожа белеет, синеет — темнеет, кто-то гасит в ней свет изнутри.

«Все хорошо, сейчас больно уже не будет».

И в этот раз сказал правду — больше ни ветра, ни боли, ни мыслей, здесь вообще нет воздуха, и смерть сладка, и в голове пусто. Панси перестает биться, руки медленно опускаются вдоль тела, глаза еще приоткрыты — она смотрит наверх и улыбается далекому солнцу.

━━━━━━✧━━━━━━

Артур входит в комнату дочери и медленно опускается на край кровати — кровати, на которой теперь никто больше не спит. Пиджак висит мешковато на плечах, лицо серое, постаревшее за несколько дней так, будто жизнь резко оборвалась в тот момент, когда тело Панси подняли из воды. Руки дрожат, и он смотрит на пальцы — беспомощно, отстраненно, и это руки чужого человека, руки от тела, которое он больше не контролирует. Он не верит. Никак не может поверить, что Панси, его солнышко, его доченька, его умница, способная с легкостью переплывать олимпийские дистанции, утонула так внезапно и глупо.

Сердце не рвется — сердце уже не стучит.

Глаза в слезах скользят по полке, уставленной кубками и медалями — все золото, здесь нет серебра. На наградах едва заметный слой пыли, но теперь кажется, что они покрыты пеплом. Все покрыто пеплом. Артур закрывает глаза, пытается сделать вдох — и вдох обрывается из-за боли в сердце. Комната Панси пахнет Панси — немного морем, немного ванилью, немного солнцем. Солнцем, которое больше не взойдет. Его солнцем.

Артур пытается успокоить тремор в руках. Отчаяние — биохимическая катастрофа, метаболический сбой, здесь и сейчас мучающий тело. Пальцы дрожат от избытка адреналина, зрачки расширены, кровь шумит в ушах, и нервная система входит в режим защиты, неготовая справиться с осознанием потери. Артур знает это. Знает, и все равно воет, сидя на кровати дочери, воет, вытирает слезы. Поднимает глаза, напротив — картина, которую он раньше не видел.

Пальцы впиваются в пиджак на груди и сжимают ткань, точно могут удержать сердце на месте. Горло сводит судорогой, и Артур пытается закричать, но не издает и звука.

Под синим мерцанием воды, сквозь белую пену, четко проступает знакомый рыжий оттенок волос, бледные веснушки, искаженное в муке лицо — ее лицо.

Там, на дне проклятой картины, утопленное и замороженное в агонии,

его солнце

под волнами.