«Стыд»
Service Kink/Dom Sub
Следы от веревок плывут по коже багровыми реками, текстурными узорами, вмятинами, еще пульсируют пленом. Тело еще поет, тело просит неги, ласки, расслабления; тело — терменвокс, которым поиграли, но не коснулись; тело еще приятно ломит, и хочется большего, и Тара жмется щекой к острому колену Дженны. «Дженна знает, что сделала со мной. Нравится ли ей, что она видит?» Вопрос жжет изнутри, заставляет мокнуть белье, посылает кровь к щекам — это стыд из-за жажды ее одобрения, стыд из-за унизительной позы, стыд из-за алчности милости. Тело еще требует — требует принадлежать полностью Дженне, стать ее. Губы движутся сами собой, вопрос беззвучный остается на языке мольбой: не просто «тебе понравилось» — «что еще сделать, чтобы тебе понравилось?» Ладонь касается бархатной кожи икры, скользит выше.
— Умница, — хвалит Дженна, пальцы зарываются в волосы. Слово течет по венам тягучей смолой, вязким и теплым медом, застывает в груди сладкой сотой, мурашки бегут по шее. Тара кивает. Да. Умница. Твоя умница. Твоя умница прижимается губами к колену. — Тебе хорошо у моих ног, верно?
— Да, — выдыхает Тара. Здесь ее место, и здесь ей хорошо большего всего на свете — у ног, в подчинении, где сложное, тревожное «я», наконец, разобрано до простого желания угодить и радовать послушанием. Гул анализа собственных действий, бесконечное самоедство, внутренний диалог и шепот сомнений — смолкло все, и сирена внутри отрубилась.
— Ты славно терпела, — вновь хвалит Дженна, и Тара упирается лбом в колено. Следы веревок горят на коже, пустота подчинения кружит голову. — Ты заслужила награду. Я разрешу послужить мне.
Не «прикажу» — «разрешу», и внутри все сжимается в трепетном ожидании. Дженна позволяет стать полезной — и Тара мучительно думает как. Принести чай, помассировать спину, позаботиться после, приготовить ужин — что угодно, чтобы снова услышать «Умница», чтобы выразить обожание, нужду раствориться и снова отдать свое тело в изящные руки, Тара жаждет пут. Она отдаляется чуть, и Дженна вытягивает красивую ножку, лакированная лодочка ловит свет, упирается в девичье плечо. Можно голову повернуть, и поцелуй смазанный ляжет на косточку щиколотки.
Разрешение — не приказ, стыд — жгучий, колкий, — поднимается по горлу, заставляет сжать зубы. Щеки горят, рот накрывает кость, язык лижет кожу, влажный выдох дрожит в груди. Тара отстраняется сильнее, узкую ступню принимает в руки, губы жмутся к холоду лака туфли. Под слоем стеснения и стыда кипит и взрывается лава, не просто жажда — просьба об унижении, милости, просьба о разрешении — о возможности показать преданность в абсолюте, и Тара повинуется чужой воле, потому что собственную она подарила Дженне. Поцелуй туфли на вкус как покорность и потерянное достоинство, как экстаз унижения, извращенной свободы, и это сильнее наркотика. Так же медленно поднимается, глаза влажные и блестят, вопрос немой застыл во взгляде: «Ты довольна мной? Я умница?»
— Что чувствуешь, моя маленькая?
— Стыд, — отвечает Тара, — и под ним огонь.
Ей нравится это, и это страшно: она испорчена, в ней есть изъян. Дженна открыла это уродливое нутро, требующее склониться, и ей нравится это, и это прекрасно. Пальцы находят пряжку лодочки, металл холодит пальцы, застежка раскрывается мягко, нежно, и Тара почти почтительно стягивает туфлю с узкой ступни, повторяет со второй ногой и ставит рядом туфли. Стыд, да, и под ним — жар, огонь, доедающий кости, и в этом и есть свобода: унизиться по своей воле, вскрыть желание быть уязвленной, слабой, никчемной, чтобы рядом встал кто-то строгий,
он позаботился, приласкал, похвалил, сказал
— Умница. Можно, — и Дженна разводит ноги.