«Ария»
Semi Public
Тепло девичьего плеча греет сквозь тонкую ткань рукава рубашки. Между ними всего полсантиметра — жалкое расстояние, ничто, едва осязаемое, но Рафаэль сходит с ума от этого зазора. Ложа — позолоченная клетка, в которую он усадил свою птичку, бархатные портьеры отсекают остальных зрителей, но он слышит чужие перешептывания, и на секунду раздражение заставляет стиснуть зубы. Он старается глядеть прямо, сосредоточиться, фокусируется на мерцании огромной люстры, переводит взгляд на сцену в багровом бархате. Талия сегодня прекрасна — но для Рафаэля нет ни Талии, ни кровавой красоты подмостков. Есть она, мисс Телохранитель, его милашка, сидящая в соседнем кресле, вся обратившаяся в слух.
Рафаэль не слышит слов — только легкое, ровное дыхание спутницы и собственное сердце, бьющее в грудь как тяжелый, огромный молот, падающий на наковальню. Весь вечер Рафаэль играл слегка насмешливого денди, позволившего себе маленькую прихоть — показать оперный мир возлюбленной. Только эта игра ему уже наскучила. Рафаэль возбужден — член упирается в ширинку брюк, и приходится положить ногу на ногу, чтобы хоть немного скрыть неуместное желание. Нет, точно не здесь, где слева и справа слышны перешептывания — то есть буквально слышно все. Рафаэль возвращает взгляд к сцене, но краем глаза улавливает изгиб тонкой шеи, открытой каскадом прически. Вечернее платье — темное, переливающееся, как чешуя на хвосте, как лунные блики на гребне волн, — облегает тело с вызывающей простотой, скользит по линиям шелком, водой огибает бедра. Всего час назад его пальцы, тянувшие молнию чертового платья с поясницы к спине, тряслись, как у мальчишки.
Нет, стоило остаться дома: повалить на кровать, уткнуться лицом в шею, лизнуть запястье — кончиком языка, — почувствовать нежность кожи, вкус, и спуститься ниже, чтобы уткнуться лицом между ног. Взгляд скользит по девичьей ручке, лежащей на бархатном подлокотнике, и он видит голубые капилляры и место у косточки, где бьется пульс. Да, лизнуть — кончиком языка, — провести по синей венке, прижать ладонь к сердцу, чтобы услышала, как шумит холодная, древняя река лемурийской крови. Ради тебя, — стучит в висках, — я все сделаю ради тебя. Ему становится вдруг смешно сидеть здесь, рядом с его богиней и делать вид, что он обычный смертный, а не бог, которому позволено все.
По крайней мере, позволена маленькая шалость.
Рафаэль делает вид, что поправляет манжету, и палец касается бледной кожи. Искра. Мгновенная, обжигающая, как эвол, она вздрагивает всем телом, и это заставляет холодную реку крови вспениться и стать морем — бушующим штормом. Девичья грудь замерла на вдохе, пальцы вцепились в бархат подлокотника. О, милашка. Ты тоже хотела бы остаться дома, чтобы мои трясущиеся пальцы вели молнию по спине вниз, к пояснице, а не наоборот. Он наклоняется чуть, к самому ушку, чтобы прошептать, прикусить мочку, губами коснуться раковины, вдохнуть аромат лака для волос.
— Талия хороша сегодня, правда?
Голос хриплый, низкий, мягкий, как бархат, он отклоняется чуть, смотрит на приоткрытые губы, будто она готовится что-то ответить, и он с болезненной четкостью представляет, как прижимается к ней своим ртом, ловит слова языком, зубами размалывает любое сопротивление. Зажать между телом и резной спинкой кресла, по бедрам скользить ладонями и встать перед ней на колени — как и положено перед богиней.
«Кхм», — раздается в позолоченном, душном полумраке, и Рафаэль раздраженно смаргивает образ. Шанс быть застуканным — сто процентов, если она издаст вздох, тихий стон, шепот, а она издаст, обязательно издаст; ладонь скользит от колена выше, рука забирается под платье, ведет по горячей коже, и она застывает. Ресницы дрожат — она вся внимание, слушает арию, только немного разводит ноги, позволяя большому пальцу уткнуться в маленькое влажное пятнышко на белье. Рафаэль замирает, и весь мир сужается до пульсирующей точки под подушечкой, до сдавленного, почти неслышного вдоха, который тонет в мощной партии арии.
Слух улавливает скрип кресел рядом, шепоток парочки этажом выше, кашель работницы оперы, стоящей за портьерой; и соседи по ложе, и женщина за тяжелой шторой — все слышат тоже.
Безумие, чистейшее, сладкое, сама возможность разоблачения, риск быть пойманным на разврате гонят кровь по вене огненной волной. Рафаэль прижимается губами к шее и ласкает кожу языком, кружит сильнее пальцем, вдавливая кружево в горячие, мокрые складки, и кожа под губами горит пожаром, обжигает углем.
— Молчи, — шепчет с хриплым стоном. — Ни звука.
Глаза ее широко открыты, пальцы впиваются в подлокотники, оставляя темные полосы на мягком бархате, она дышит тяжело, часто, его палец встает на напряженный клитор, замирает на нем, растирает, давит, она кусает губы, чтобы не закричать, откидывает голову на спинку кресла, разводит шире ноги. Оркестр гремит, заполняя зал звуками грома, трагичной нотой, палец быстрее кружит, и кружево промокло до самых ниток, его зубы кусают шею,
Мир кружится красным маревом, мир оперы в слух обращен —