«Сила»
Impact Play
Пар застилает зеркала туманом, но Сайлус видит все, что нужно, на ее расслабленном лице. Вода, которую он набрал минут сорок назад, уже остывает, и ноги затекли: все это время он сидит на корточках перед ванной. Щека прижата к остывающей эмали бортика, намокший рукав рубашки закатан до локтя, обнажает предплечье с объемными венами. Рука погружена в воду по локоть — ему важно гладить фалангой ее коленки. Под пеной поднимаются небольшие ленивые волны, находят на пышную грудь, и пена скрывает мягкие, нежные соски и розовую ареолу. Взгляд вновь изучает румяное от пара лицо — влажные пряди прилипли к вискам, мокрые ресницы дрожат, веки полуопущены, губы чуть приоткрыты.
Мысль скребет за ребром — у самого сердца.
Что, если я не рассчитал силу?
Она просила — он спросил дважды. Она просила — и он, мать его, отшлепал ее. Она легла поперек его бедер — и он выверил силу до ньютона, расстояние до миллиметра. Да только расчеты бессильны перед тихим ужасом: что, если она просто терпела? Вдруг за стоном скрывалось не удовольствие — только покорность или, что хуже, желание угодить?
— Вода остыла, принцесса. Вставай.
Поднимается первым, разгибает затекшие ноги, протягивает руку. Она принимает ее без слов, капли стекают с тела, падают в пену, и он легко подхватывает девушку на руки.
— Я тяжелая! — протестует, но обнимает крепче, с волос течет, рубашка на груди промокла и прилипла к телу. Сайлус ставит ее на коврик.
— Легкая. Такая красивая, — лепечет влюбленно, смотрит с восторгом. Пальцы проходят по изгибу талии, спускаются по животу к темной ямочке пупка. — Как ты вообще родилась такой? Необъяснимо.
Это не попытка флирта — это искреннее восхищение простым фактом ее существования, он целует животик и, положив ладони на бедра, заставляет повернуться спиной. Линия позвоночника, ямочки поясницы и… розовые следы от ладони на ягодицах. Незаметные, едва различимые. Сайлус замирает.
Что, если я не рассчитал силу?
Губы прижимаются к коже, ласково, успокаивающе, Сайлус прикрывает глаза. Она стыдливо прячет формы за мешковатыми свитерами, как будто хочет скрыться и скрыть тело, которое, как она считает, недостойно восхищения. Именно поэтому Сайлус сказал на предложение со шлепками «да» — не ради возбуждения, хотя чего скрывать, и оно было, а потому что она позволила себя увидеть. Позволила мять, сжимать, шлепать, наконец-то дала вволю полапать эту безумно красивую задницу. Пальцы ведут округлую линию по бедру — она ее ненавидит, он — считает верхом гармонии и совершенства. Пухлые щечки с ямочками, мягкий живот, полные бедра — эта щедрость заслуживает быть воспетой.
Что, если я не рассчитал силу?
Сайлус целует снова. Он благодарен за любую возможность прикоснуться к ней. Он обтирает мягким полотенцем кожу, начиная с ног — каждый пальчик, пяточку, меняет полотенце, ласкает плечи, ключицы, груди, и она прикрывается смущенно.
— Ты держалась хорошо. Чертовски хорошо, — похвала сладкая, липнет к языку, он отводит узкие ладошки от груди, — продержись еще чуть-чуть. Разреши не только причинять себе боль — разреши позаботиться о тебе.
Он заворачивает ее в огромное махровое полотенце, создавая кокон, из которого торчат только розовые щечки и макушка с влажными прядками. Теперь это теплый, пахнущий чистотой сверток — и он поднимает ее под колени, так, что она, вскрикнув, заваливается на плечо, и несет на кухню. Он не замечает веса — каждый шаг отдается стуком в висках: все в порядке, все в порядке, все в порядке.
Сайлус садит ее на табурет, и она тихо смеется. Молоко, какао-порошок, щепотка корицы. Нет времени, чтобы сварить нормально, руки движутся автоматически.
Он подогревает молоко, оно поднимается белыми пузырями, Сайлус убавляет огонь, переливает в кружку, ставит перед ней. Она смешно высвобождается из кокона, и Сайлус садится перед ней на корточки, кладет ладони на колени.
— Скажи мне, — голос глухой, хриплый. — Если было слишком... Скажи мне.
Она делает глоток, слизывает усы от какао, запускает руку в серебристые волосы, разбирает прядки и отвечает просто.
Два слова растворяют напряжение, обрывают натянутую струну, и Сайлус почти ухмыляется. Она гладит его серебристые волосы, и он, подняв голову, целует бледную кожу на запястье.
— Хорошо, — шепчет он. — Хорошо.
Девичьи пальчики ласкают кожу головы, она что-то милое мурчит о том, как хорошо ей было — и что больно не было, и что она нуждалась в этом: в грубой мягкости, в чутком наказании за нетерпимость собственного тела, за эти гадкие мысли о себе, за нелюбовь к изгибам, линиям… Помогло? Наверное. Ласка после совсем сломала — ласка к этому телу, несправедливо лишенном заботы и тепла, несовершенному, в постыдных растяжках, родинках и шрамах.
— Если так любишь меня, — произносит наконец она. — То и я буду любить себя чуть больше.
Нежность, как оказалось, это оружие — и нет страшнее силы.