«Десерт»
Masturbation
Ночь давно опустилась на город, коридоры в AKSO освещены зеленым слепым светом. Зейн запирает кабинет на ключ. Есть тройка часов, чтобы отдохнуть перед операцией: выпить кофе и съесть, наконец, то пирожное от нее. Садится за стол, открывает коробочку — пахнуло ванилью и чем-то смущающе личным. Под тонкой бумагой лежит кружевное белье, легкое, как сахарная пудра. Зейн смотрит на коробку, на ее трусики, снова на коробку. Улыбка едва касается губ, только слегка поднимается уголок рта. Аккуратно закрывает коробку, набирает номер. Гудки.
— Алло, — даже в этом простом звуке слышно: она с трудом сдерживает смешки.
— Ты еще не спишь? — голос звучит ровно, пальцы приоткрывают крышку, гладят черную паутинку — от тонкого узора к тканевой ластовицы.
— Еще нет, — тон игривый. — Что-то случилось, доктор?
— Мне доставили десерт без калорий — Зейн облизывает губы, — что-то очень сладкое.
— О… — она едва заметно выдыхает, — вы уже попробовали?
— Не стал, — отрезает Зейн, — столько сахара опасно для сердца. Что это значит?
Зейн сжимает трусики в кулаке, член упирается в молнию брюк.
— Приглашение к игре, — шепот бежит по проводам, растворяется в воздухе. — Правда или действие, доктор Зейн?
— Слишком жесткие, — честно признается Зейн, — могут… травмировать мягкие ткани, скажем так. Но это сильный стимул…— он переводит дыхание, улыбка закрадывается в голос, если это игра, то он победит, — сильный стимул для дисциплины.
— Для дисциплины? — шепот глуше, дыхание чаще. — А для удовольствия?
— Для удовольствия у меня есть пациентка, которая слишком любит опасные игры, — говорит медленно и размеренно. — Правда или действие?
— Действие, — с шумным выдохом.
Зейн откидывается на спинку стула, трет переносицу. Игра начинается с выдоха, застывшего на губах, с дыхания, сбитого мыслью о белье в коробке из-под пирожного, с улыбки в голосе, когда произносит «Алло», с пальчиков, скользящих к груди от шеи. Трусики снова в коробке, прижата крышка, он представляет, как красивая грудь ложится в ладонь, как нежный и мягкий сосок становится твердым между указательным и большим, как горячий член упирается в поясницу.
— Твой средний палец сейчас на клиторе, — голос ровный, и сердце спокойно бьется, только выдохи — шумные, через нос, грудная клетка вздымается высоко. — Насколько влажно?
— Я мокрая, доктор Зейн, — голос срывается в тишину, — боже…
— Добавь указательный, — хочется расстегнуть ширинку, крупную головку взять в ладонь, массировать — медленно мастурбировать, представляя, как клитор скользит между пальцами, как она движет рукой вверх-вниз, как стонет, в дугу выгибаясь, как шире разводит ноги. Он бы скользил ладонью по члену, от головки до основания, оттягивая кожу до легкой боли, касался уздечки подушечками, ласкал, разминал — черт, как подросток дрочил, представляя язык на клиторе, нет, клитор на языке, он бы вел языком плашмя, он бы касался кончиком рядом, двигался быстро, посасывая, лаская...
— Я добавила, — голос тихий, дыхание громкое.
— Покружи, — упирается затылком в кресло, глаза зажмурил. Нет, думает, не смогу сдержаться, стимул для дисциплины — нет, стимул для удовольствия. Сердце живет само по себе, долбится в кости ребер до синяков, пытаясь скрыться от жара в груди, и огонь искорками бежит по венам, кровь разносит пожар по телу. — Расскажи.
— Телефон сейчас лежит на подушке, слышишь, дышу часто? Ах, боже, уже… Я рядом, — сглатывает, тоже глаза жмурит. Она жмется щекой к подушке, колени прижаты к простыни, грудь — трется сосками об одеяло, бедра в матрас вжимает, девичьи пальчики ласкают клитор, кружат рвано, движением нервным, сильным, он слышит выдох и громкий стон. Он отдается пульсаром внизу живота, откликается болью, тягучим медом, пыткой, нет, игра такая, и она победила.
Есть тройка часов перед операцией, двадцать минут на дорогу до дома и двадцать минут назад — и Зейн в одно движение набрасывает пальто, спешит к парковке, быстро, за ним едва поспевает тень — десерт особенно сладок, когда мечтаешь о нем весь день.