«Кляп»
Gags
Двигатель гудит низко и ровно, нос раздражает запах авиационного керосина, штурвал дрожит в руках, и Калеб прикрывает глаза, ощущая приятный, почти интимный люфт, отзывающийся на минимальное движение запястья. Индикаторы горят зеленым, глаза отдыхают; они идут чисто, но Гидеон все равно волнуется. Это понятно даже не по дыханию — дыхание-то как раз в норме, даже чересчур в норме, просто он нихерашеньки не затыкается с момента взлета. Слова заполняют эфир, как пчелы, и скоро их становится так много, что голова начинает раскалываться.
— А прикинь, если бы космос был шоколадом? Ну в смысле есть же Млечный путь, представь, взлетаешь и ешь ложкой. М-м-м, прикинь? Вот. А звезды — это вроде как ореховая крошка, а мы летим вот прямо сквозь это молочный, как его… Белый шоколад, и вот когда мы когда-нибудь упадем — не упадем, конечно, но если гипотетически, то мы упадем прямо в этот вкусный, сладкий... Ох… Надо было пожрать утром.
— Зачем, — отвечает Калеб, — чтобы тебя стошнило из-за нервов?
Калеб держит курс. Тишина — гул двигателя, Гидеон молчит, думает новую мысль, крутит очередную глупость на языке.
— А вот если бы ты был грузовиком, то каким? Я бы хотел быть «Сканией». То есть, прикол, у тебя такая большая кабина, и ты мог бы перевозить что угодно, не знаю, облака? Радугу? Радуга довольно тяжелая, по-моему. А может, перевозил бы сны? Я вот нихера свои сны не помню, просыпаешься, и в голове пусто, а представь, были бы такие грузовики, которые бы привозили сны…
Калеб щурится от мерцания боковой панели, как от искорок. Когда в наушнике раздается «перевозить радугу», улыбка на секунду трогает губы — детская и нелепая. Ладно, он волнуется, это нестрашно, пока тревога выражается в болтовне, а не в дрожащих руках. Если, конечно, не придется действовать быстро: тогда секунда промедления будет стоить жизни. Поэтому пиздит без умолку? Пытается показать, что все нормально? Калеб закрывает глаза на одну секунду. Всего одну. Он позволяет себе это — потому что в эту самую секунду напряжение в челюстях становится осязаемым, и он ощущает, как мышцы плеч немного напрягаются под комбинезоном.
— А если бы тебе мэй-мэй сказала быть не грузовиком, а мягким пледом, ты бы стал? — Гидеон говорит так быстро, что слова сливаются в бессмысленный поток. — Я слышал, как она смеялась, когда вы разговаривали, вот так, прям смеялась, и я подумал, у вас, наверное, какая-то особенная история, да? Я имею в виду, кажется, вы долго...
— Да, долго, — перебивает Калеб, двигает большим пальцем по рукояти. Слова Гидеона пляшут и перескакивают, цепляясь за любой выступ в жизни друга: за мэй-мэй, за учебу, за детство. Он говорит много не потому, что боится мерного гула двигателя. Просто вчера они узнали результаты психологического теста, и Калеб-первый-мать-его-пилот провалил тест с треском. Оглушительным таким, мерзким треском. Калеб ведет истребитель с закрытыми глазами — любой жест отпечатан в мышечной памяти так глубоко, что, даже если бы он захотел ошибиться, он не смог бы это сделать. Но этот тест… Он прошел трещиной сомнения в уверенности Гидеона.
— А если бы ты был камнем, каким? Вот я думал: мрамором — скучно, базальт — экстравагантно, метеорит — слишком очевидно. Может, кусок дорожного бордюра? Обычный, незаметный, о который даже не споткнешься?.. Хотя нет, я вот как-то споткнулся в семь, коленку разбил, мне тогда мама...
Думал он. В Гидеоне соседствует смешное и трогательное, но слова накапливаются, в голове возникает острая, еще не оформленная мысль «Хватит». Что-то ломается внутри него — как ломается лед под ногой того, кто уже давно идет по замерзшему озеру и внезапно понимает, что под ним нет дна. Калеб ощущает это в груди, чуть левее центра, откуда приходит боль и где живет почти животная потребность в тишине.
— Гидеон, — говорит он, и в его игривости прячется раздражение — на Гидеона, на себя, на ебучий тест. — Ты когда-нибудь видел, как истребитель делает «бочку»?
Штурвал до упора уходит на 90 градусов, крыло поднимается. Мир разворачивается вверх ногами — небо становится землей, земля становится небом. G-силы давят на тело Калеба с такой мощью, что кожа ползет вниз, кровь отливает от головы, оставляя только красную, пульсирующую тьму по краям сознания. Лицо покрывается потом, капля на виске становится ледяной, сзади раздается звук — что-то между стоном и криком паники человека, которого швырнуло в ад чистого, физического ужаса. Истребитель выходит из виража с той же точностью, земля становится землей. Небо — небом, а не ебаным шоколадом.
— Гидеон? — спрашивает Калеб спокойно.
Из динамика раздается сдавленное, горловое дыхание, и только затем — голос. Не спокойный и беззаботный, скрывающий тревогу за болтовней, — испуганный, на грани восклика.
— О-о-о, господи-боже... Я... Я больше не… — Гидеон будто сам услышал собственное дыхание и удивился, что оно у него есть. — Я понял. Все под контролем. Ты окей.
Калеб ухмыляется уголком губ. На земле, когда крышка кабины открывается с шипением гидравлики, Калеб бросает взгляд на второго пилота — лицо бледное, руки дрожащие, глаза расширены настолько, что в них видна вся белизна склеры.
Перед следующим вылетом Гидеон приходит раньше. На его шлеме висит маленький, нелепый брелок — красный мячик-затычка, «кляп». Он не использует его, конечно, — просто показывает пальцем, что он есть, и ухмыляется Калебу.