«Удушающее чувство»
Choking
Деревья в парке пожелтели и пооблетали, с неба накрапывает противная морось. Небо свинцовое, тяжелое, нависает над Линкон-сити, рябь озера покрыта кругами от капель. Ветер уже холодный, неприятный, забирается ледяными ладонями под воротник, жмется мерзлыми губами к коже. Ксавьер стоит, прислонившись к дубу плечом, скрестив руки. Она идет навстречу — она и ее коллега, о, да, он знает всех коллег к лицо, он держит зонтик над ней, и между ними — с десяток дюймов, и мужчина склоняется к ней с высоты роста, что-то говорит неслышно, передает зонт, и, прощаясь, пара стоит еще около пяток минут.
Это не ревность — только страх потери, и он сильнее, чем разум, чем мысль о взаимности. Страх не имеет под собой оснований, он иррационален, он живет внутри, под кожей, прячется во тьме — там, куда не достает света его звезды. Она смеется, и ветер крадет звук, возвращая смешок скрежетом голых ветвей. Коллега отходит неспешно, и в этой медлительность безошибочно считывается наивная, но очень человеческая надежда, что шага хватит еще на один вопрос, улыбку — еще на чуть-чуть, любое взаимодействие. Голубые глаза Ксавьера стекленеют, как очень тонкий лед над темной глубиной ледяного озера.
— Ты рано, — говорит она, извиняясь за чужую медлительность, Ксавьер встает под зонт, и они идут к машине. Гравий дорожки неприятно хрустит под ногами — и внутри Ксавьера сдвигаются с хрустом монолитные, многотонные плиты уверенности, обнажая запрятанный, запертый на все замки страх.
Замочек неприятно щелкает, открываясь.
— Наоборот, — отвечает, поворачиваясь вполоборота, — боюсь, опоздал на одну веселую историю. Надеюсь, твой коллега был рад ее услышать.
Золотые листья плашмя ложатся на влажный асфальт. Тишина наполняется невысказанным; он чувствует тепло плеча в дюйме от своего, слышит выдох — и дыхание отзывается в нем эхом столетней тоски. Как жалко это, как патологично, он ревнует к человеку, чья жизнь — миг в потоке времени, но этот миг — ее жизнь, и он сейчас здесь, не в далеком прошлом, не в неясном будущем, он здесь, в этом мгновении, и она вольна выбирать между ним и… кем угодно. Она может заменить его, перевести из участника в наблюдатели.
— Мне показалось, — произносит мягко, стараясь сдержать черные клубы страха внутри, не подпустить к звезде, — он не особо уважает личное пространство.
— Ксавьер, не надо, — она мягко приобнимает за талию, кладет голову на плечо, — мы просто шли под одним зонтом. Конечно, он держался рядом.
Автомобиль припаркован на пустой почти стоянке за парком. В будний день народа немного, в будний пасмурный день людей почти нет. Ксавьер открывает машину, приглашая, и, как только она устраивается, садится следом, схлопывая зонт и закрывая дверь. Грудь высоко вздымается, часто, сердце колотит в ребра, он смотрит перед собой и видит дым — густой и темный, он проникает в разум, он застилает мысли. «Я хочу быть с ней, — дым отравляет образ. — Хочу, чтобы с ней был я, чтобы был над ней, чтобы был под ней. Как она во мне, так и я — оказался в ней». Это не просто требование обладания, это нужда стереть весь мир, оставив на руинах двоих.
— Ксавьер, все в порядке? — она ладонью ведет по щеке и заставляет взглянуть в глаза, он ладонью ведет по плечу, поднимается к шее, гортань — между указательным и большим, и он подушечкой пальца гладит, едва надавливая.
Ложь выходит простой, безобразной, в подушечки пальцев стучит ее пульс, и ритм ускоряется, приближается к дроби его сердцебиения. Ксавьер гладит кожу, чувствуя мощь артерии, несущей кровь, и хрупкость трахеи, собранной из хрящей. Хочется придушить ошейником из нежной ласки, хочется набросить петлю из любви и неги, перекрыть кислород внешнему, коллегам, связям и разговорам, чтобы не выбирала, чтобы некому заменить; хочется запереть в комнате, куда нет доступа никому, кроме него одного.
Мысль раскаляется докрасна, обжигает кость, и палец давит в точку рядом с трахеей, сдвигая в сторону, к позвоночнику, чувствуя под тонкой кожей кольца трубки, взгляд скользит от следа под пальцем к линии челюсти, подбородка, прилипает к ее губам — рот приоткрыт, вместе с выдохом срывается хриплый, разбитый стон, и это срывает голову. Она упирается затылком в подголовник, обнажая горло, давая больше доступа, шея изгибается совершенной, уязвимой дугой, и он вторит стону. Взгляд перемещается с губ к алым следам на шее, и он опускает лицо, касается языком, губами, он делает больно и тут же ласкает рану, целует шею, и на заднем сиденье становится тесно и очень жарко, окна запотевают быстро.
Ксавьер наваливается, и она ложится, раздвинув ножки, упираясь макушкой в дверную ручку, он упирается лбом к ее, дыхание тяжелое, рваное, учащенное. Нужно остановиться, не дать мраку прорваться дальше, не испачкать ревностью, не запятнать страхом, не показать слабость, не показать бури, не покалечить в смерче.
Она раскрывает губы и тихо шепчет.