«Ритм»
Medical Play
Сердечные вопросы и дела всегда интересны, если рассматривать их с точки зрения драмы, только доктор Зейн всегда рассматривал вопросы сердца на кардиограмме — на скучном графике из пиков и падений, похожих на рисунок гор детской рукой. Конечно, график кажется скучным постороннему — человеку, который никогда не заносил скальпель над живой, упругой плотью, который никогда не чувствовал веса ответственности в руках, что никогда не должны дрожать. Зейн же смотрел на график и видел мать, не спавшую ночами из-за одышки ребенка; видел бледную, слегка синеватую, как рисунок на фарфоре, кожу, обтягивающую детские ребрышки, и слышал треснувший, расколотый натрое голос отца, повторяющего в растерянности страшное слово «порок». Здесь нет драмы — только трагедии.
Трагедия самого доктора Зейна состояла в том, что ее сердце казалось неизлечимым. Годы обучения, бессонные ночи над книгами, сотни часов на ногах, копошения в чужой грудной клетке: время стерло границу, и вряд ли доктор Зейн мог бы уверенно сказать, его призвание ради нее или просто его призвание — это она. Она… Она входит в кабинет, и центр вселенной смещается к ней, заледеневший воздух теплеет, и где-то внутри, в самой его глубине, распускаются белые лепестки жасмина. Доктор Зейн поднимает взгляд от монитора, встает — движения заучены за годы практики, автоматизм скрывает непрофессиональное волнение.
Шаги из кабинета до процедурной отдаются в висках эхом.
Здесь пахнет антисептиком и хлором, Зейн зажигает дополнительную лампу, направляет свет на кушетку с хрустящей одноразовой простыней. Бретели платья падают с покатых плеч, топ спускается к мягкому животу. Зейн знает: на ней кружевной лиф, кружево натирает чувствительную грудь, и он жаждет узнать, как сосок твердеет под языком. Зелень в глазах становится темной и изумрудной.
Стылая вода остужает мысли, пока он моет руки.
— Ложитесь, — голос кажется чужим, далеким, слишком правильным, официальным. Она послушная, и Зейн прав насчет бюстгальтера. Он начинает с пальпации пульса — когда собственный зашкаливает до предела. Кожа под рукой теплая, живая, и от запястья к локтевой ямке бегут мурашки, встают невидимые волоски. Большой палец безошибочно находит лучевую вену, но Зейн слышит только бешеный ритм своей крови, отдающей стуком в подушечку. Тахикардия — у нее? у него? — легкая аритмия. Пальцы скользят выше, к сонной артерии, к шее, где под прозрачной кожей бьется в ладонь сбитый ритм.
Ледяное прикосновение стетоскопа заставляет твердеть соски — Зейн видит, как сжимается розовая ареола, как нежный, мягкий сосок становится крупнее, наливается кровью и темнеет.
Он отводит глаза, трет переносицу, прослушивая грудную клетку, просит дышать глубже. Дыхание чистое, везикулярное, сердце ударяет в уши глухо, как в барабан. Там, под белой костью ребер, качает кровь насос из тугих мышц, и в его работе слышится тревожный шум. В собственной груди разливается горьким теплом боль, и она гудит эхом личной трагедии, которая стоит между ним и его пациенткой. В погоне за лекарством для ее сердца он потерял свое. Глупость гнать румянец с шеи, глупость вторить клятвам, которые дают врачи, обещаниям, которые он дал подростком: касаться, но не ласкать; приближаться, но не сближаться; быть рядом, но не быть вместе. Доктор Зейн точно знал, как выглядит ад, ведь он создал его собственными руками.
Электрокардиография даст ответ точнее. Зейн включает аппарат ЭКГ, тихий гул наполняет комнату. Зейн наносит гель на металлические электроды, осторожные пальцы касаются косточки на лодыжке, и хочется умереть, касаются запястий, и хочется лечь рядом, касаются ребер, и хочется губами прижаться к шее. Мысли, движения и касания: даже незначительная деталь осмотра — предательство медицинской клятвы и детских обещаний; запретная, жгучая сухое нутро жажда.
Включается самописец, выползает лента с графиком, зубцы — в норме, но интервалы, амплитуда — ничего здорового. Это сердце, требующее лечение. И лекарства нет. Она замечает растерянность в глазах, голос тихий, почти шепот.
— А как… Как это выглядит у других?
Как рассказать, что такое синусовый ритм органа? как рассказать о нормальном интервале зубцов? Есть непрофессиональный, но единственно возможный вариант: Зейн распахивает полы халата, быстро расстегивает пуговицы рубашки, обнажая грудь, берет датчики для одноканального исследования, крепит к ребрам, включает второй канал на аппарате, и на ленте появляется график его сердца — тоже неизлечимо больного, любящего, и лекарство лежит перед ним, но взять нельзя. Зубцы густые, острые, как горные пики, тахикардия — учащенное сердцебиение, — ярко выражена.
— Так… Так бьется сердце, когда человек влюблен, — голос хриплый, приглушенный, в нем нет ничего профессионального.
Зейн смотрит в пол — сердечная тайна вскрыта, как рана, обнажая страшное, кровавое нутро. Взгляд поднять сложно, тяжело признать: «Ваш врач перешагнул черту, стер границу между личностью и призванием. Ваш врач стоит у руин стены, которую сам выстраивал годами».
«Мне жаль», — хочется произнести, но она медленно поднимается на кушетке, ресницы дрожат, узкая ладонь ложится на твердую грудь, под датчики, и приоткрытые губы прижимаются к губам, и лента рисует график одного органа, разделенного двумя телами:
две линии пиков, два больных, сбитых с ритма сердца, сливаются в одном идеальном рисунке взаимной тахикардии