«Исцеление»
Dubcon
Читайте с осторожностью: основная метка dubcon — близость без явного согласия/на границе отсутствия согласия.
Каждый вдох обжигает горло и сотрясает тело — рана пульсирует под доспехом, горит огнем. Она защищает Ниаву, бережет жителей — кто позаботится о них, если ее не станет? Кровь, горячая, вязкая, как у людей, сочится сквозь пальцы, выходит слабыми толчками, тело — разбитый сосуд, из которого вытекает жизнь. Она не чувствует ног, падает на камень у бассейна. Если умирать, то здесь, в золотом великолепии; запах пыли, смерти и собственного страха заполняет ноздри. Лунный свет, равнодушный, бледный, пробивается сквозь колонны храма, серебря воду. В ушах еще шумят отголоски боя, и отчаяние сильнее страха и сильнее разума.
— Взываю… Явись… — последнее слово выходит хрипом, она концентрирует остатки воли и могущества в одном слове, выдыхает его с надеждой и ужасом: — Исцели.
Тень уплотняется у кромки воды, становится золотом, силуэт возвышается над бассейном: широкая грудь, разворот плеч, черные волосы, раскинутые по коже.
— Ты позвала, — голос сух, как пепел, зеленые глаза ласкают тело.
— Я сказала «исцели», а не «любуйся», — смех хриплый срывается изо рта.
— Исцели? Я погашу все, что рождено сиять. Я не целитель — я конец боли.
Зейн подходит ближе, садится рядом, пальцы касаются подбородка. Она сжимает зубы, стараясь зажевать страдание.
— Тогда закончи мою боль. Возьми что хочешь, но закончи!
— Торгуешься. Знаешь, почему это работает?
— Потому что тебе захочется одержать верх. Не тяни — называй цену. Я умираю не от любопытства, — слова злые, плечи кажутся тяжелее мира, они опускаются сами, боль стучит в висках.
— Ты честна, только когда не можешь встать, — он целует в уголок губ. — В остальное время ты слишком горда, чтобы назвать цену вслух. Скажи это. Скажи, что ты тоже хочешь меня.
Лучше умереть. Лучше истечь кровью, чем лечь с ним!
— Нет? Меня — нет? Так чего же ты хочешь? — губы скользят по леденеющей коже, от щеки — к линии челюсти, к ушку, шее.
Он молчит, улыбается в поцелуй, пальцы ласкают кожу, плечо гладят. Молчание — привычное оружие, обоюдоострое, с обеих сторон тронь — больно. Кровь капает на камень, он отрывается от шеи, и в его зеленых, как воды Ниавии, глазах, пляшут золотые отсветы храма. Палец ведет по ключице и задерживается в яремной ямке, где бьется в предсмертной агонии пульс.
— Жить, — повторяет насмешливо. — Это отсрочка смерти.
Ладонь скользит ниже, разжимает пальцы, сведенные на ране судорогой, рука ложится поверх кровавой ткани, и ей становится легче: его ласка лечит. Он мягко разворачивает ее спиной, прижимает к голой груди, шепчет на ухо.
— Ты думаешь, я пришел, чтобы даровать жизнь? — голос гудит у уха, полный жажды. — Века на расстоянии — и вот ты здесь, склонив голову, и другого шанса не будет, только когда твое сердце бьется в такт страху, ты способна меня подпустить. Я ждал, когда преданность народу Ниавии обернется глупостью, загонит в угол, когда долг подтолкнет тебя к краю и ты протянешь мне руку. Но даже сейчас, умирая, ты говоришь мне «нет»?!
Ярость клокочет в горле, руки впиваются в грудь, как у голодного смертного, который добрался до сладкого плода, губы жгут шею, руки скользят по одеянию, отыскивая застежки и пряжки, он с силой, хищной потребностью жмет к себе, и боль отступает, но она громко стонет, и это все, что нужно.
— Сейчас ты моя — и тебе придется сказать «да», выбрать руки на бледнеющей коже и не уйти в ничто. Я возьму свое. Жить, — он ухмыляется, под колено кладет ладонь и заставляет поднять ногу, — я наполню тебя жизнью до краев, так, что жизнь заплещется в горле, так, что ты захлебнешься жизнью. Я волью в тебя жизнь, даже если будешь сопротивляться! Ну же, ты хочешь жить? Скажи, что ты тоже хочешь меня!
Зейн членом упирается в ягодицы, лбом упирается в затылок, бредит почти, умоляя его принять, грубая ласка боль прогнала. Ей чудится: она тоже теряет рассудок, может быть, лихорадка? Может, жар кожи, его огонь, нет, Зейн, пожалуйста, хватит, не тронь! Она пытается отползти, руки скользят по крови, но Зейн прижимает ближе, поцелуй выдергивает из забытья.
— Я не отдам тебя смерти, нет, ты моя!