✅💜📖 22. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ II
(ПРЕДСТАВИТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА)
МОНТЕНЬ, ИЛИ СКЕПТИК
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)
Монтень умер шестидесяти лет, от жабы в горле, в 1592 г. Он исполнил, перед смертью, всё обязанности, предписанные церковью. Он женился тридцати трёх лет. «Но, - говорит он, - eсли бы на то была моя воля, я не женился бы на самой Премудрости, когда бы ей захотелось выйти за меня замуж. Впрочем, много стоит труда и хлопот, чтобы отклониться от женитьбы: её требует и всеобщий обычай, и образ жизни. Бóльшая часть моих поступков сделана по примеру, не по выбору».
Мир усвоил себе книгу Монтеня: она переведена на все языки и перепечатана в Европе семьдесят пять раз; замечательно и то обстоятельство, что она разошлась, преимущественно, в избранном обществе, между людьми знатными, светскими и между просвещёнными и великодушными.
Скажем ли мы, что Монтень изрёк слово мудрости, что он выразил истинное и непреходящее состояние человеческого духа и такие же правила для жизни?«»
Нам естественно верование. Истина, или связь между причиною и следствием, одна, вполне, для нас занимательна. Мы убеждены, что одна нить проходит через всё создание, что на ней нанизаны миры - как ожерелье: с нами касаются люди, события, жизнь, по тому самому, что их держит эта нить: они ходят и переходят для того, единственно, чтобы мы узнали направление и протяжение этой линии. Та книга, тот ум, которые силятся доказать нам, что линии нет, а всё - один случай да хаос: бедствие - не из-за чего, удача - наугад, что герой родится от дурака, дурак от героя, - повергают нас в уныние. Но - видима она или нет - мы верим, что связь существует. Дарование изобретает искусственные, гений находит связи истинные. Мы внимаем словам учёного по предчувствию непрерывной последовательности в явлениях природы, им изучаемых. Мы любим то, что утверждает, роднит, охраняет, и отвращаемся от разрушительного и истребительного. Явится человек, очевидно, созданный соблюдать и производить; в его присутствии всё говорит о благоустроенном обществе, о землепашестве, торговле, обширных учреждениях, о владычестве. Если ничего этого, ещё, нет, то оно возникнет от его усилий. Вот утешитель и опора людей, которые, весьма скоро, предугадывают в нём все эти свойства. Непокорный и мятежный он, Бог знает как, будет восставать против существующего безпорядка, но, он не расстелет пред вашим рассудком своего плана ни на устройство дома, ни Государства. Так, хотя наш городок, и отчизна, и образ жизни в глазах нашего советчика есть чистый застой и скудость, но люди хорошо сделают, если отойдут от него и отвергнут преобразователя, покамест он приходит с одним топором да молотом.
Но, хотя мы, по природе, держимся за установленное, заповеданное и отвращаемся от пасмурного и тягостного безверия, класс скептиков, представляемый Монтенем, существует не безпричинно, и всякий из нас, в некоторое время, может быть к нему причислен. Каждый возвышенный ум должен пройти через эту область своей уравновешенности или, лучше сказать, установиться в природе по своему весу и пределу, чтобы найти естественное орудие против преувеличения и обрядности, ханжества и тупоумия.
Скептическое настроение доступно человеку, исследующему те особенные отношения, перед которыми благоговеет общество, и которые, как он усматривает, заслуживают поклонения, только, по своему духу и по возбуждаемому ими стремлению. Место, занимаемое скептиком, есть одно преддверие храма. Общество, конечно, не любит, чтобы малейшее дуновение вопроса повеяло на существующий в нём порядок. Однако, опрос обычаев - по всем их отраслям, - положение, необходимое в пору роста каждого возвышенного ума, - это обозначает прови́дение источников той силы, которая пребывает, самотождественною, посреди всех изменений.
Возвышенный ум должен выработать себя в равномерный уровень со злоупотреблениями общественными и со способами, предлагаемыми для их искоренения. Разумный скептик, видя себялюбие владельцев и проникая патриотизм людей популярных, будет плохим гражданином: он не пристанет ни к консерваторам, ни к демократам. Он мог бы быть преобразователем, но не наилучшим членом филантропической компании. Обсуждая постановления науки, нравы, он согласен с Кришною в «Бхагавате»: «нет ничего достойного моей любви или ненависти», из чего явствует, что он не выступит борцом за раба, за узника, за неимущего. В его голову запала мысль, что нашу жизнь в здешнем мире объяснить не так легко, как нас в том поучают на школьных скамейках. Он не желает ни перечить такому добромыслию, ни раздувать сомнение и иронию, затмевающие пред ним свет солнечный. Он, только, говорит: сомнение возможно.
Мне хочется отпраздновать сегодняшний день именин моего Монтеня, день Св. Михаила, исчислением и описанием сомнений и отрицаний. Мне хочется выманить их из их вертепов на свет солнечный. Мы поступим с ними, как поступает полиция с закоренелыми мошенниками, выставляя их напоказ в тюремной канцелярии. Они не будут такими грозными страшилищами, когда им сделаешь очную ставку и внесёшь их в протокол. Но, я честно сознаюсь, что ужас, вселяемый ими, не напрасен. Я не прибегну к воскресным доводам, выражаемым, кажется, для того, чтоб вызывать опровержения. Нет! Я примусь за то, что есть в них наихудшего, ещё, не зная, я ли одолею предмет, или он меня.
Я не хочу меряться со скептицизмом материалиста. Уверенный, что мнение четвероногих не превозможет, я не забочусь об образе мыслей быков и летучих мышей. Первая опасная примета, вносимая мною в протокол, есть умственное легкомыслие: оно губит уважительное желание увеличить своё знание. Знание состоит в сознании нашего незнания. Как почтенна совестливая рачительность на каждой ступени своего восхождения! Умствование убивает её. Мой дивный и хитрословный друг и приятель Сан-Карло, этот наипрозорливейший из смертных, нашёл, даже, что всякий прямой путь ввысь, не исключая и возвышенного благоговения, ведёт к ужасной развязке и обращает поклонника вспять, осиротевшим, с пустыми руками.
Как ни поразительно для меня такое открытие Сан Карло - точно мороз в июле, или пощёчина от невесты, - есть нечто горше этого, а именно, охлаждение или пресыщение великой души. Когда, возносясь видениями и, ещё, не встав с колен, она скажет: «Наши поклонения, наши стремления к блаженству - отрывочны, безобразны; уйдём-ка на освежение к заподозренному и оклеветанному Уму, к Общепонятному, к Мефистофелю, к гимнастикам дара слова!».
Это - привидение первостатейное; но, хоть оно служило, в нашем девятнадцатом веке, темою для безчисленных элегий, начиная от Байрона и Гёте, до других, меньших, поэтов - не говоря, уже, о многих прекрасных отдельных наблюдателях, - я сознаюсь, что оно не слишком пугает моё воображение; мне всё кажется, что это относится к сотрясению игрушечного домика, к битью в лавке стеклянной посуды. То, что, теперь, волнует церковь в Риме, в Англии, в Женеве, в Бостоне, быть может, далеко не касается ни одного начала веры. Мне кажется, что рассудок и нравственное чувство единодушны; что если философия уничтожает пугало, то она заменяет его естественными преградами против порока и указывает душе её полюс. Мне кажется, чем более в человеке мудрости, тем сильнее он поражён согласием законов Природы с нравственным началом и тем беззаветнее предаётся он спокойной доверенности.
Есть сила в природном расположении, уничтожающая всё, что не входит в его собственную ткань фактов и верований. Есть сила темперамента, значительно изменяющая сознательность и наклонности. Иногда, верование слагается постепенно, как здание, и когда такой человек достигнет равновесия и законченности, необходимых для приведения в движение всех его способностей, тогда не нужно ему чрезвычайных доказательств: он сам быстро изменит основные убеждения своей жизни. Наша жизнь походит на мартовскую погоду: и ясна, и сурова, в один и тот же час. Мы выступаем, важные, самоотверженные, верящие в железные оковы судьбы, и не сделаем ни шагу для спасения собственной жизни; вдруг, книга, бюст, даже, один звук имени пробежит искрою по нашим нервам, и мы, мгновенно, уверуем в силу воли: «Моё кольцо будет печатью Соломона. Рок для глупцов. Всё возможно тому, кто решился!». Новый опыт даёт новый оборот мыслям; обыденное благоразумие вступает в своё полновластие, и мы говорим: «Всего лучше идти в военную службу: она ведёт к достатку, к знаменитости, ставит на вид; и, на поверку, выходит, что себялюбие и лучше пашет, и лучше торгует, и лучше всюду уживается».
Пускай так! Но, мнения человека о зле и о правде, о случае и о провидении могут ли зависеть от прерванного сна или от несварения пищи? Его вера в Бога и в долг ужели не яснее очевидности животных потребностей? Какую, же, поруку даст он за неизменяемость своих убеждений?
Мне не нравится и опрометчивость французов: что неделя, то новая церковь и новый образ правления. Это - отрицание своего рода, но, я не остановлю его, чтоб добраться в нём смысла. Мне кажется, что, обозначая круговращение умов, оно, само в себе, заключает врачевание, которое впишется в летописи, обнимающие более продолжительные периоды. Чем держится бóльшая часть стран, чем держатся все они? Общий голос веков не подтверждает ли какое начало? Нельзя ли различить в отдалённости времён и мест общности в каком-нибудь чувстве? Посмотрим, и если мне обнаружится сила самохранения, то я приму и её, как часть Божественного устава, и постараюсь согласовать с моими высшими стремлениями.
В большое недоумение повергают нас и слова рок или судьба, выражающие, во всех веках, мнение человечества, что законы природы не всегда благосклонны, что они, часто, причиняют нам боль и вред. Рок, в образе самой простой естественности, настигает нас, и мы поростаем им, как травою. Уже, древние изображали Время с косою, Фортуну и Любовь - слепыми, Судьбу - глухою. В нас слишком мало сил, чтоб противиться лютости напора. Чем отразим мы неизбежное, победное, жестокое могущество? Что делать мне против влияния породы на мою жизнь, что предпринять против наследственных, укоренившихся немощей: против золотухи, лимфы, истощения, против климата и варваризма моего отечества?
Главнейшим поводом к отрицанию, поводом, включающим все прочие, оказывается мечтательное учение о жизни. Отовсюду слышится, теперь, печальный говор, что мы в заблуждении насчёт всех важнейших её задач, и что свободный произвол есть пустейшее из слов. Нас напичкают воздухом, обременят потребностями, женами, детьми, науками, событиями; и всё это оставляет нас ровно такими, какими мы были до них. Замечают с сожалением, что математика оставляет ум таким, каким застала его; то же говорят про все науки, происшествия, про все роды деятельности. Я встречал людей, искусившихся во всех науках, и находил в них прежних необтёсанных дуралеев; и сквозь все степени учёности, сквозь все саны и отличия общественные мог распознать ребёнка. А, между тем, мы на это тратим жизнь! Глядя на установленные правила и теорию нашего образа воспитания, можно прийти к заключению, что Бог есть существенность, а его создания - призраки. Восточные мудрецы верили, же, в богиню Йоганидру: в силу обольщения могущественного Вишну, посредством которой весь мир может быть заморочен в доказательство своего крайнего невежества.
Выражу иначе это положение. Жизнь поражает нас изумлением, по отсутствию малейшего признака примирения между её теориею и тем, чем она оказывается на практике. Редкими и мгновенными проблесками прозреваем мы, что такое разумность, ценность существенности, закон непреложный, среди наплыва забот и трудов, не имеющих к ним никакого отношения. Затем, проблеск ясный, светоносный исчезает на месяцы и на годы; снова появляется промежуточно и, опять, скрывается. Если счесть все эти минуты, то окажется, что из пятидесяти лет мы, едва ли, имели с полдюжины разумных часов. Улучшили ли они наши труды и заботы? Из общего строя жизни мы видим одно: параллельность великого и малого, которые никогда не меняют одно на другое и не обнаруживают ни малейшего поползновения сойтись на одном пункте. Безсильны для этой цели и опытность, и богатство, и наставления, и начитанность, и дар писателя. Так огромна несоразмерность между уставом небес и нашею муравьиною деятельностью под их сводом, что, по нашим понятиям, превосходный человек и глупец безразлично одинаковы. Вы, ведь, не распознаете, кто из вошедших в комнату питается одним картофелем, а кто мясом: у обоих есть .и кости, и мышцы, всё, как следует, жил ли он на рисе или на снежных хлопьях. Прибавьте к этому наваждение хоть одного того ослепления, которое ставит поразительным законом невмешательство и делает соединение параллелей невозможным. Молодая душа жаждет вступить в сообщество. Но, все пути развития и величия приводят к одиночеству затворника. Их так часто освистывали! Не ожидая сочувствия своим помыслам от простолюдина, они обратились к избранным, к просвещённым и не нашли у них себе поддержки; нашли, только, недоразумения, насмешки, пренебрежение. Люди страшно поставлены вне своего времени, вне назначения; превосходство каждого состоит в высшей точке его индивидуальностn, а она-то и разъединяет наиболее.
Таковы эти и многие другие недуги мысли, которые обыкновенные наши ·наставники и не покушаются отстранять. Но те, которые по своей хорошей при роде имеют решительную наклонность к добру, скажут ли они: сомнений нет, - и солгут ради пользы? Спросим себя, как дóлжно вести жизнь, - с отвагою или трусостью? А разъяснение сомнений не есть ли сущность всякого мужества? Название добродетели должно ли стать преградою к достижению добродетели? Неужели вы не можете понять, чтобы человек, живущий смирно, даже в застое, мог не находить большой отрады в вечеринках, делишках, проповедях? Что ему потребна более жёсткая школа: нужны люди, труд, торговля, земледелие, война, голод, изобилие, любовь, ненависть, сомнение, трепет - для того, чтобы вещи сделались ему ясны? И не состоит ли за ним право настаивать, чтобы его убеждали по его вкусу? Убедите его, и вы увидите, что он стоил труда.
Вера состоит в признании удостоверений души, безверие - в их отрицании. Есть умы, не способные к скептицизму. Сомнения, которые они описывают, излагаются, скорее, из вежливости, чтобы приноровиться к общепринятому языку собеседников. Уверенные в своём возврате, они могут дозволить себе поумствовать. Допущенным, однажды, в небо светлой мысли, уже, невозможно снова погрузиться во мрак: призыв с той стороны безконечен. Небеса видятся в небесах, горняя над горними, и всё полно, всё проникнуто Божественным. Другим небо кажется медяным; оно спирает землю со всех сторон. Это зависит, может быть, от темперамента, от большего или меньшего погружения в видимую природу. Наконец, есть и такие, которые должны принимать свою веру, как отражение, как заимствование от других; они не имеют ока для существенности и инстинктивно опираются на прозорливцев, на верующих в существенность. Мысли и поступки верующих приводят их в удивление и убеждают, что эти видели нечто, сокрытое для них. Но, по своим чувственным привычкам, они хотели бы удержать верующего на каком-то определённом месте, тогда как шествие вперёд для него неизбежно; и, вот, ревнуя о вере, неверующий сжигает верующего.
Даже, учение, драгоценное упованиям человека, - учение о Божественном Промысле и о безсмертии души, не излагается скептику его ближними так, чтобЬI он вынужден был сделаться его сторонником. Может статься и то, что он отрицает ради большего вероятия; отрицает из честности. Пускай лучше лежит на нём пятно нелепого скептицизма, чем пятно лжи. «Я верю, - скажет он, - что Вселенная имеет цель высоконравственную, что она гостеприимно существует для блага душ; но, мне непонятны некоторые пункты учения, - как же я могу им верить?». Если кто из нас произнесёт, что он резок и безбожен, то люди мудрые и великодушные не подтвердят этого приговора. Им понятна дальновидная доброта воли, которая может предоставить своим противникам заимствованные убеждения и все их общие места и не утратить, однако, ни йоты своей готовности. Она смотрит на конец всяких уклонений. Джордж Фокс (учредитель секты квакеров) видел в откровении «океан мрака и смерти; в средине, же, его - океан света и любви, изливающийся на темноту той пучины».
Окончательное разрешение, уничтожающее скептицизм, содержится в силе нравственной, которая никогда не потеряет своего преобладания. Можно безпрепятственно испробовать все роды воззрений и противопоставить их вес всевозможным опровержениям: нравственная сила перетянет их, как ничто. Это - та капля, которая держит в равновесии моря. Я могу шутить над путаницею фактов, шутя принять образ воззрения, которое называется скептицизмом, но, нравственное сознание коснётся меня, и всё предстанет мне в стройности, делающей скептицизм невозможным. Человек мыслящий должен дойти до мысли, которая сродни всей Вселенной: материальные массы природы поволнуются и пронесутся.
Вера вполне благоприятствует возвышению жизни и её целей. Этот мир, в котором, до пресыщения, толкуют о святыне, о законе, - пускай он довольствуется правдою и неправдою, глупцами и безумцами, торжеством дурачества и мошенничества. Он может с невозмутимою ясностью глядеть на неодолимую бездну, отделяющую наилучшие стремления человека от возможности их осуществить, и просящих - от мóгущих их удовлетворить, - на эту трагедию, в которой томится всякая душа.
Шарль Фурье провозгласил, что «влечение человека соразмерно с его уделом». Это значит, другими словами, что всякое желание есть залог своего исполнения. Но, ежедневный опыт доказывает совершенно противное, и недостаточность мощи повсеместно опечаливает умы молодые и пылкие. Они обвиняют провидение в скупости. Не Оно ли указало каждому младенцу и небо, и землю, и одушевило его желанием обладать обоими; желанием бурным, безпредельным? Мы жаждем вместить в себе миры, как эта ширь пространства... И, вот, для удовлетворения отпускается на человека крошечная росинка животворящей силы. Чаша, огромная, как мировое пространство, и в ней - одна капля воды жизни!.. Кому из нас не случалось проснуться в известное утро с таким аппети том, что готов бы съесть Солнечную систему, как пирожок; дух горит деятельностью и страстью без границ; он хотел бы достать рукою утреннюю звезду, мог бы вывести заключение из всех законов тяготения и химии, но, при первой попытке явить своё могущество, отказывают его руки, отказывают ноги и все чувства: им не угодно служить ему... А, между тем, сирена всё поест: «влечение человека соразмерно его уделу!». В каждом доме, в сердце каждой девушки и каждого юноши, в душе святого, ставшего выше земли, вы найдёте эту бездну между огромнейшим посулом идеала и скудною существенностью.
Но, к нам на помощь приходит истина с принадлежащим ей свойством упругости и протяжения необъемлемого; и человек восстанавливает себя обобщениями более обширными. Урок жизни и состоит в упражнении себя обобщениями, в уверовании тому, что говорят годы и столетия, наперекор мерам времени; в сопротивлении частным злоупотреблениям; в проникновении в их вселенское значение. Вещи, по-видимому, говорят одно, а смысл их говорит превратное. Наружность безнравственна - результат нравственен. Видимое, кажется, клонится долу, на оправдание безнадёжности, на усиление негодяев, на низложение праведника; смотришь, и мученик и бездельник вынесли на своих плечах дело правды. Мы видим самовластие вторгнувшихся событий, которые будто отодвигают и задерживают развитие целых веков; но, гений Вселенной хороший пловец: его не поглотят ни волны, ни бури. Он ударяет в набат закона, хотя, по истории, и кажется, что небо избирает орудия ничтожные и низкие. Сквозь года и столетия, сквозь клевреты злобы, сквозь мелочи и атомы, неудержимо несётся великое и благодетельное течение.
Человеку дóлжно научиться распознавать вечное от преходящего и изменчивого; научиться сносить исчезновение предметов, пред которыми он благоговел, не теряя, притом, чувства благоговения; ему дóлжно познать, что он пришёл сюда не для того, чтобы преобразовывать, но, чтобы самому быть преобразованным; и, хотя одно мнение сменяет другое, бездна зияет за бездною; в сущности, всё содержится в Предвечном Виновнике.
Хоть потонет челн мой здесь, Поплыву в другом я море.