✅💜📖 2. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ I (ОПЫТЬI)
ДОВЕРИЕ К СЕБЕ
(часть 2 из 2)
...О! кто и когда достойно удостоверит нас в высокой истине наития! Всё, что мы здесь ни говорим, есть, только, слабая его тень и отдалённое о ней воспоминание. Когда вы постигаете добро, когда вы преисполнены жизни, каким способом это далось вам или было подготовлено? Не видно следов ничьих шагов, не видно лика человеческого, не слышно ничьего голоса и никакого названия вещей, а, между тем, вас озаряют мысли, соображения, сознание благ необычайных, небывалых. Полнота этой жизни овладевает всем бытием нашим и будто отчуждает его от человечества. Все люди, когда-либо существовавшие, отвеваются от вас, как призраки; страх и желание затихают. Нет мольбы на устах, и самая надежда кажется чем-то унизительным, мы находимся в состоянии ви́дения...
Это не радость, даже, не благоговение, душа вознеслась выше всех ощущений: она созерцает творца сущего, она провидит самый источник истины и правосудия. Совершенная безмятежность, всемирное успокоение проходят сквозь нас: мы видим, что всё - добро! Что такое обширные пространства, земные, водные, небесные, что такое промежутки времени, годов, столетий? Душа и чувство поглощают всю предшествовавшую мою жизнь, со всеми её событиями, они получают высокое значение, достойное моего теперешнего состояния. И такое высокое значение будут иметь и все возможные события: и что мы называем жизнью и то, чему даём имя - смерть.
Свет не терпит проявлений души, потому что, такие проявления ослабляют авторитет прошедшего, покрывают стыдом его знаменитости, ставят на один уровень богатого и бедного и учат людей не верить свету на слово. Верить и говорить на слово, - просто, стыд! Станем, лучше, говорить о том, что нам открывается: вот где жизнь и движение. Все блага, все добродетели заключаются в величии и в возвышенности души. Один человек или целое общество людей, проникнутых этим началом, по самомý закону природы, покорят страны, народы, государства: они призваны властвовать и над богачом, и над певцом, не имеющим их превосходных свойств.
Нам следует, преимущественно, обращать внимание на жизнь текущую, а не на жизнь прошедшую. Всякая деятельность прерывается во время покоя; она возвращается в момент перехода от состояния прежнего к состоянию новому: в минуту, когда бросаешься в пропасть или пустишься бежать к цели. Но, теперь, мы стали настоящею чернью. Человек, даже, забыл и помнить, что он должен свято чтить человека; душе его не доводится, даже, узнать, что её назначение - пребывать в ясности и безмятежности, и вместо того, чтобы готовить себя к общению с океаном духовной жизни, она нищенски вымаливает кружку воды из водоёма людей!.. Нам нужно поучиться ходить одним. Одиночество должно предварять истинную жизнь в обществе. Как люблю я храмы, тихие, безмолвные, до начала обрядов и проповедей, которые скоро огласят их; как величавы и недосягаемы кажутся мне церковнослужители, удаляющиеся в святилище. Станем и мы охранять наш внутренний мир, не забывая, притом, что уединение состоит не во внешнем отчуждении, а в возвышении духа.
И, потому, будем, по возможности, всегда, спокойны. Зачем, например, берём мы на себя вину нашего приятеля, проступок жены, дяди, сына по той причине, что они жили под одною с нами кровлей и что, как говорится, одна кровь течёт в наших жилах? Но и у всех людей такая же кровь, как моя, а моя кровь такая же, как у всех людей. Разве, из-за этого, на мне лежит обязанность отвечать за всесветные глупости, безумства, преступления и считать себя покрытым позором и безславием?
Если мы не в силах, одним взмахом, вознестись до святыни веры и повиновения одним законам вечным, будем, по крайней мере, сопротивляться искушению, станем на военную ногу и возбудим в вашей скандинавской груди мужественный дух Одина и Тора. Так можно поступать и в наше время искусственной деликатности и сентиментализма, высказывая, всегда, истину. Иногда, случается, что весь мир сговорился терзать вас невыносимыми пустяками. Этот скучает, тому нездоровится; праздность, делá, нужда, недоумие толкутся в вашу дверь и кричат: ступай к нам! иди к нам! Но, ты не ходи! Не расточай на это своей души, оставайся, спокойно, в твоём небе, в твоей горнице и, отнюдь, не вмешивайся в их факты, в эту безтолочь самых призрачных нелепостей; но, проливай свет незыблемых законов на их смятение и безалаберность. Я не признаю́, чтоб за людьми состояла власть налагать на меня муки ради их пустого поверхностного любопытства. Покончите с притворными узами приязни и изъявлениями гостеприимства; перестаньте, раз навсегда, жить для исполнения ожиданий этих людей, обманчивых и обманутых, с которыми вы водитесь. Скажите им: батюшка, матушка, друг мой, братец, до сих пор я жил с вами по всем условиям приличий, отныне, же, я принадлежу правде и буду следовать одним законам вечным. Я приложу всё старания, чтобы доставлять пропитание моей семье и родственникам, и буду вернейшим мужем моей жены, но, все эти отношения обосную на начале новом, соответствующем духу моей природы, а не примеру других. Ваши обыкновения не по мне; я не могу, долее, для них уничтожаться. Если вы в состоянии любить меня таким, как я есть, это большое для нас счастье; если, же, нет, то верьте, что я, всё-таки, буду достоин вашего уважения. Вникните, ещё раз, что мне дóлжно, наконец, быть самим собою, перестать скрывать мои наклонности и моё отвращение, стоять за святыню моих глубочайших убеждений, и, признаюсь вам, что я готов пред лицом вселенной приводить в действие мысли, наполняющие душу мою восторгом, и идти к цели, указываемой мне ею. Если в вас есть благородство, вы не лишите меня, за это, своей любви; в противном случае, я не оскорблю ни вас, ни себя лицемерною податливостью. Если, сами любя правду, вы не сознаёте тех истин, какие сознаю я, ищите своих единомышленников, я буду искать себе моих. Не по духу гордыни или себялюбия решился я поступать так, но, по смирению и искренности. Выгода моя, ваша, выгода всех людей - жить по правде, как долго не жили бы мы, прежде, по лжи. Мои слова кажутся вам, теперь, жёстки, но, не сегодня, так завтра, вы сами последуете внушениям своей природы, и если мы имеем в виду истину, она приведёт и вас, и меня к одной цели.
Но, скажут мне, поступив таким образом, вы огорчите своих близких. Конечно, не могу же я, однако, закабалить и себя, и все силы моего духа из опасения потревожить их чувствительность. Притом, на всех людей, по временам, находит рассудок, в такие минуты они ясно понимают, что добро, что истина, и в такие минуты я жду от них не только моего оправдания, но и подражания моему примеру.
И, действительно, почти богоподобен должен быть тот, кто, отвергнув побуждения и причины, по которым, обыкновенно, действует человечество, решается иметь доверие к самому себе. Высока должна быть душа, тверда воля, ясен взгляд у того, кто может заменить себе общество, навыки, постановления и довести себя до того, чтоб одно внутреннее убеждение имело над ним ту же силу, какой клонит других железная необходимость.
Но, глядя на теперешний дух общества, нельзя не убедиться в необходимости этого правила. Нервы и сердце человека высохли, и все мы стали робкими, оторопевшими плаксами. Мы боимся правды, боимся счастья, смерти, боимся один другого. Много ли есть, в наш век, личностей великих, доблестных? Нет, нет, между нами, ни мужчин, ни женщин, способных дохнуть обновлением на нашу жизнь, на наш общественный быт. Бóльшая часть людей нам современных оказываются до того несостоятельными, что они не в состоянии удовлетворить своим собственным потребностям; их самолюбивые притязания стоя́т в разительной противоположности с их действительным могуществом, которое, со дня на день, хиреет и оскудевает. Все мы - ратоборцы гостиных, и когда нужно сразиться с судьбою, мы, благоразумно, обращаемся вспять, не понимая, что в таком-то, именно, бою и крепнут силы.
Нашим молодым людям не посчастливится первая попытка, и они впадают в уныние; не повезёт с первого шага новичку-купцу, и добрые люди твердят: он разорился! Если самый дивный гений, когда-либо учившийся на школьных скамейках, не имеет через год после учебного курса порядочного места в Бостоне или в Нью-Йорке, то и приятелям его, и ему самому, уже, чудится, что следует опустить крылья и горевать во всю остальную жизнь. О, да, явятся среди нас твёрдые духом, которые растолковали бы людям, что в них есть множество данных и множество средств, и что, с доверием к себе, в них обнаружатся новые возможности и силы! Да научат они нас, что человек есть слово, сделавшееся плотью; слово, назначенное для врачевания ран, нанесённых человечеству разными учреждениями, обычаями, книгами, идолопоклонствами!
С этой точки зрения нетрудно усмотреть, как большее доверие к себе и взаимная почтительность к божественности человека могут произвести самые важные перевороты во всех людских отношениях, занятиях, должностях; как могут измениться их образ воспитания, склад жизни, способы располагать имуществом и все условия их частных и корпорационных сближений; и цели их деятельности, и отвлечённые изыскания, и самая сущность их религии.
К слову о религии; посмотрим, в чём, по большей части, состоят молитвы людей и что такое молитва? Молитва есть доступ в безконечность; она должна испрашивать у Бога даровать душе новую доблесть, поддержать, окрылить её силою неведомою, неземною; молитва совокупляет видимое с невидимым, обыденное и знаемое с дивным и сверхчувственным. Молитва - это обзор всех событий жизни с высочайшей точки зрения, это одинокая беседа души, погружённой в созерцание и восторг от дел своего Создателя; души, согласной с Ним в духе, и исповедующей, что всякое Его даяние благо и всяк дар совершенен. Но, просить себе молитвою такую-то особую утеху, вне добра вечного, - недостойно человека; но, смотреть на молитву, как на орудие к достижению той или другой житейской цели, - низко и постыдно. Такая молитва есть доказательство раздвоения, а не единения внутреннего сознания с законом естества, потому что, человек, слившийся воедино с Богом, радостно отрекается от своей личности: возвышение духа сопровождает его и возбуждается на каждом шагу. Лодочник при всяком напоре на весло, земледелец пред началом работы, испрашивая благословения свыше, произносят молитву настоящую, понятную для всего созданного, хотя, их цель кажется маловажною и одностороннею.
Другой род ложных духовных вспомогательств составляют наши соболезнования и изъявления участия; в них виден недостаток самоуверенности и недуг воли. Сожалейте о постигшем его бедствии, если вы тем облегчаете страждущего; или принимайтесь бодро за дело и исправляйте причинённое зло. Но, наше сочувствие, также, трусливо, как и наши сожаления. Мы, стремглав, бежим к тому, кто плачет, - часто, из-за пустяков, - потом, садимся и громким кликом сзываем к делу утешителей каких ни попало, тогда, когда следовало бы наставить его на путь истины и оздоровления хорошими электрическими ударами и тем восстановить, снова, деятельность его души. Тайна всех удач заключается в бодрости духа. Благословен богами и людьми человек, имеющий к себе доверие. Все двери растворяются пред ним настежь, о нём говорят на всех языках, его венчают все поэты, сердца всех несутся к нему навстречу потому, именно, что он может обойтись без всего этого. Мы ревностно и щедро сыплем ему хвалы за то, что он шёл своею дорогою и пренебрегал нашим одобрением. Боги любят того, кого возненавидит толпа.
Наши молитвы и соболезнования доказывают недуг воли; по немощи, же, разума мы слишком крепко полагаемся на то, что нам внушит чужой ум, более самобытный и деятельный. Явится какой-нибудь Локк, Лавуазье, Бентам, Шпурцгейм, подчинит множество людей своей классификации и - увы! своей системе. Чем глубже лежит его мысль, чем многочисленнее разряд предметов, затронутых им и поставленных под уровень понятий ученика, тем заманчивее кажется его система. Ученик, с восхищением, гнёт всё на свете под вновь изобретенную терминологию, и точно, на время, он многим обязан учителю, развившему своими сочинениями его мыслительные способности. Но, для скольких ограниченных голов классификация становится идолом, концом из концов, а не средством, скоро истощаемым; за пределами своей системы их глаз перестаёт видеть и дальний небосклон, и безпредельность вселенной. Им становится невозможным вообразить себе, чтобы вы, незнакомый с их системою, могли, тоже, иметь глаза, видеть ими далеко и ясно, и они заключают, что вы, вероятно, поживились лучом их света, не замечая того, что свет незаходимый, вечно юный, чудодейственный горит над миром, как в первый день сотворения, и поглощает, в своём сиянии, все преходящие школы и системы.
Благодаря недостатку самобытного развития, ещё держится страсть к путешествиям и идольское поклонение Греции и Италии. Я не восстаю против путешествий, предпринимаемых для наук, искусств или образования; я желал бы, только, чтобы прежде, чем пускаться в дальние края, вы установились бы в самом себе и осмотрелись вокруг себя. Тот же, кто путешествует с целью рассеяться и для того, чтобы взглянуть, вскользь, на предметы, которые он с собою не унесёт, тот убегает от самого себя, старается, на первых порах молодости, и его ум, его воля делаются развалинами, такими же дряхлыми, как развалины Фив и Пальмиры. В часы трезвого уразумения мы сознаём, что долг наш там, где мы; что приятные спутники и услады даются нам своевременно, без нашего домогательства, и что нам не годится кидаться за ними в погоню.
Страсть к путешествиям есть признак глубокой порчи, закравшейся в наши умственные способности. Наш разум сбит с толку, образ, же, нашего воспитания ещё более мечет его туда и сюда; оттого и ум гоняется у нас за тем и за другим, хотя, тело, поневоле, сидит дома. Мы принимаемся, тогда, подражать отдалённому, чужеземному; по этим образцам пьём, едим, строим себе дома, перенимая вкусы, мнения, дух народов иностранных, времён прошлых, с раболепством служанки, следящей глазами за госпожой.
Поверьте мне, душа, одна душа создала искусства, где бы они ни появлялись. Художник находил свои образцы не в дали, а в собственном своём духе, прилепляясь мыслью к задуманному труду и сообразуясь с условиями, которые надлежало соблюсти. Напирайте на самого себя, не подражайте никому! Придёт тот час, когда вам возможно будет выказать дар, вам свойственный, во всей силе сосредоточенный целою жизнью, посвящённою на его образование; тогда как даром перенятым вы пользуетесь на миг, и пользуетесь им наполовину. Где тот профессор, который образовал Шекспира, Франклина, Бэкона, Вашингтона, Ньютона? Изучение Шекспира сделает ли из меня второго Шекспира? Между тем, как принявшись за дело, мне сродное, без излишней дерзости и самонадеянности, я могу придумать для его исполнения такую сноровку, которая, несмотря на различие, не уступит той, что облегчила Фидию ваяние, египтянам зодчество, Данту его поэзию. С другой стороны, если я, вполне, понимаю то, что говорят родоначальники мысли, без сомнения, и я имею способность отвечать им с тою, же, силою слова. Вселитесь в животворные области простоты и благородства, повинуйтесь своему сердцу, и ещё раз воссоздадите вы угасшие миры красоты и стройности.
Как нет ничего самостоятельного ни в нашем богопочитании, ни в воспитании, ни в изящных искусствах, так нет ничего положительного и в духе нашей общественной жизни. Весь свет хвалится прогрессом человечества, и никто нейдёт вперед. То же самое заметно и в обществе: зайдя, далее, в одну сторону, оно отступает с другой; прогресс его мнимый, оно, только хвастается за безпрерывные перемены: варваризм и образованность, роскошь и наука, - всё это - различные положения, а не коренные улучшения. Сверх того, каждое подобное приобретение сопряжено с некоторым лишением; общество обогатится, например, новым открытием, а, между тем, утратит некоторое свойство, врождённое в каждом из нас. Какая разница между американцем, прекрасно одетым, пишущем, читающем, думающем, имеющем в кармане часы, карандаш, банковый билет, и обитателем Новой Зеландии, нагим владельцем одной палицы, рогожи и спящем, где случится! Но, сравните здоровье этих двух людей, и вы увидите, какого врождённого первостатейного преимущества лишился белый человек. Если верить путешественникам, рана дикаря, просечённого топором, заживает в день или два, тогда как такая же рана спровадит белого в могилу.
Образованный человек имеет экипажи, но, едва владеет своими ногами. У него прекрасные женевские часы, но, ему не узнать времени по Солнцу; он купит астрономический календарь и, полагаясь на то, что найдёт в нём всё нужное, не сумеет отличить ни одной звезды на небе, не подметит ни весеннего, ни осеннего равноденствия, и все великолепные знаки зодиака не находят ни малейшего отражения на его мысли. Разумный человек, всегда, приходит назад к тому, что, собственно, необходимо для человека. Художества, открытия и изобретения суть только наружные вывески такого-то времени и не придают мощи человеку. Вред механических усовершенствований притупляет их пользу: Гудсон и Беринг, со своими простыми рыбачьими лодками, превзошли Парри и Франклина, чьи суда вмещали все пособия наук и художеств. С одною подзорною трубкою Галилей усмотрел целый ряд таких великолепных фактов, что все последующие открытия немного пред ними значат, а Колумб достиг Нового Света на самом дрянном корабле.
Ещё вопрос, огромные собрания книг - плодоносны ли они для ума? Общества страхований уменьшают ли бедственные случаи? Не променяли ли мы на внешнюю утончённость нравов большое количество внутренней энергии? А установив чин и обряды Богослужения, много ли поддерживаем его пламенным, безтрепетным духом? В секте стóиков каждый был стóик, но, между христианами всякий ли христианин? В законах нравственного порядка нет уклонений, точно так же, как нет их в физических законах тяготения и быстроты движения: прогресс человеческого рода не зависит от времени. Все знания, все искусства, все философии и секты XIX столетия не произведут людей выше «великих людей Плутарха». Тот, кто по духу сродни Фокиону, Сократу, Анаксагору, тот, не называясь их именем, остаётся, просто, сам собою и, в свою очередь, делается главою новых последователей.
По недостатку доверия к себе люди с величайшим тщанием поддерживают раз установившийся порядок: гражданский, учебный, религиозный; из боязни, чтобы удары, нанесённые этим учреждениям, не отозвались на их собственности; они до того опираются на внешность предметов, что на самый прогресс души человеческой, выражаемый в гражданственности, в просвещении и богопочтении, смотрят как на оплот своих владений. Их уважение измеряется богатством того и другого, а не внутренним достоинством человека. Но, человек истинно просвещённый стыдится своих владений, своих капиталов, из уважения к своему "я". Ещё более ненавистно ему его богатство, если оно досталось случайно, по наследству, в подарок или через преступления предков; он чувствует, тогда, что оно не имеет с ним тесной внутренней связи, но держится в его руках, покамест не нашёлся, ещё, на него вор, или не похитила его революция.
Но, по самому существу своему, человек обязан приобретать, и его приобретения должны быть так жизненны и прочны, что никакие революции, правительства, толпы, бури, пожары и банкротства не могли бы потревожить его и чтобы такая собственность, где бы он ни находился, всюду имела силу обновления. «Будь покоен, — говорил Калиф Али, — твоя судьба ищет за тебя; так не пускайся, же, вдогонку по её следам». Зависимость от благ, нам чуждых, внешних, доводит нас до рабского почтения многочисленности. Политические партии навалом являются в собрания: Ура! ура! вот уполномоченные Эссекса, - демократы Нью-Гемпшайра, - виги Мэна! - каждый молокосос приободряется, примкнув к сторукой и к стоокой толпе. Таким, же, образом составляют и реформаторы собрания из своих соумышленников: обсуждают и решают полчищем.
Нет, не при таких условиях, о друзья мои, Господь удостоит прийти и вселиться среди вас, - не при таких! А на основании, совершенно противоположном, - это тогда, когда человек отвергает гнилые, внешние опоры и, ничего не прося от людей, среди безпрестанных колебаний остаётся несокрушимым столпом окружающего. Человек, верьте мне, есть существо многозначащее, и тот, кто знает, что могущество заключается в душе, что он слаб, когда ищет силы вне себя, и, заметив это, неуклонно предастся идее, его одушевляющей, - то, обуздав и тело, и дух, делается властелином, идёт прямо и свершает чудеса. Он похож на человека, который, стоя на своих ногах, естественно сильнее того, который опрокинулся головою вниз.
Поступайте так же и с тем, что называют счастьем; много у него поклонников и гонцов: подержат его в руках и потеряют при обороте колеса. Не увлекайтесь такими преследованиями, они противозаконны; держитесь, только, правила причины и следствия, - вот исполнители Божественной воли. Добывайте себе всё трудом и волею, этим налагаются оковы на колесо случая, которое, навсегда, покатится вслед за вами. Торжество вашей партии, понижение и возвышение биржевого курса, выздоровление от болезни, возврат отсутствовавшего друга, то или другое обстоятельство радуют вас, и вы начинаете надеяться, что для вас готовятся дни счастья. Не надейтесь - не сбудется! Никто не умиротворит вас, кроме вас самих, и ничто не удовлетворит, кроме торжества ваших убеждений.