✅💜📖 8. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ I (ОПЫТЬI)
3АКОНЫ ДУХА (ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)
Когда в нашем уме установится размышление, когда мы начнём обозревать себя при свете мысли, нам открывается, что вся наша жизнь обвеяна красотою. По мере нашего от них отдаления, все предметы, как облака на небе, принимают пленительные образы. Не только обыденное и старое, но и страшное и трагическое расставляется частными картинами в нашей памяти. Прошедшее придаёт прелесть берегу речки: раките, наклонённой на её воды; ветхому домику; самым обыкновенным личностям, случайно проходившим мимо нас. Самый труп, на который надели саван, вот в этой комнате, облёк дом чем-то торжественно священным.
Душе не известны ни безобразие, ни муки. Если бы, в часы светлых провидений, в те часы,.когда дух, вполне, владеет своим величием, нам привелось изречь сущую истину, мы бы, вероятно, сознались, что мы не понесли никакой невознаградимой утраты. Такие-то часы убеждают нас, что нам невозможно потерять ничего из истинно важного. Бедствия, лишения - это, всё, частности; целое остаётся неприкосновенным в нашей душе. Признаемся, что есть некоторые преувеличения в рассказах людей самых терпеливых и самых жестоко-испытанных; признаемся, что, может быть, никто, ещё, в мире не описал своих страданий так просто и правдиво, как бы это следовало. В сущности, в нас изнемогало, в нас обуревалось конечное, между тем, как безконечное покоилось в своём улыбающемся безмятежии.
И, право, не стóит терять духа в превратностях и в других подобных безделицах! Духовную жизнь надобно сохранять в здравии и в благоуханной чистоте, если хочешь жить согласно с природою и не хочешь обременять себя не касающимися нас утруждениями. Нынче, всякий, сызмала, терзается над решением богословских задач: о первородном грехе, о происхождении зла, о предназначении и над прочими подобными умозрениями, которые, на практике, не представляют никаких затруднений и нимало не затмевают пути тех, которые, для таких поисков, не сбиваются со своего. Многие умы должны предложить себе на рассмотрение и такие вопросы; они в них то же, что корь, золотуха и другие едкие мокроты, которые душа должна выбросить наружу, чтоб после наслаждаться отличным здоровьем и предписывать целебные средства другим. Простым натурам подобные сыпи не необходимы. Нужно иметь редкие способности для того, чтобы самому себе отдать отчёт в своём веровании и другим ясно выразить свои воззрения относительно свободного произвола и его соглашения с судьбою человека. Для большинства, же, людей, взамен наукообразной пытливости, весьма достаточно иметь несколько верных инстинктов, немного удобопонятных правил и честную, здравую природу.
Чинно распределённый курс учения, целые годы, проведённые в университетах и на профессорских кафедрах, не преподали мне фактов, разительнее тех, на какие навели меня случайные, неклассические, книги, припрятываемые мною под скамьями латинского класса.
То, что мы не называем воспитанием, имеет гораздо более цены, чем то, что величается этим именем: при воспитании, часто безсознательно, употребляются все усилия, чтобы сдержать и переиначить врождённый магнетизм, который с безошибочною верностью избирает себе приличное.
Нравственная наша природа точно так же бывает искажена безвременным напряжением воли. Люди по сих пор изображают добродетель, как битву; с высокомерием повествуют о своих борениях и победах; всюду в ходу правило: добродетелен тот, кто наиболее бьётся с искушениями. При этом, забывается одно: присутствие или отсутствие души. Забывается и то, что характер прекрасен по мгновенности и естественности своих главных стремлений, и что мы тем более любим человека, чем менее он приневоливает себя к добродетелям, чем менее ведёт им счёт и гордится ими. Встречая душу, все поступки которой царственны, восхитительны, миловидны, как роза, нам бы дóлжно возблагодарить Бога, дозволившего ей проявиться и существовать среди нас, - мы, же, круто отвернёмся от ангела и скажем: «Нет, Горбач лучше: он бранью и кулаками разгоняет всех чертей, лезущих на него».
Всюду, в практической жизни, столь, же, очевидно превосходство природы над волею. Наши преднамерения управляют событиями гораздо менее, чем мы думаем. Мы приписываем Цезарю и Наполеону и тайные замыслы, и глубоко обдуманные и выдержанные планы, тогда как вся сила была не в них, а в природе. Люди, имевшие чрезвычайный успех и необыкновенную гениальность, всегда, в минуты прямодушия повторяли одно и то же: «Не нами! Не по нашему произволу!». Весь их успех основывался на параллельности действий с помыслом. Этому они не ставили препятствий, и, чудеса, которым они служили проводниками и орудием, казались их собственным делом. Разве металлическая проволока производит гальванизм? Она, только, его проводник. Шекспир мог ли объяснить теорией, каким образом образуются Шекспиры?
Урок, несомненно преподаваемый нам такими наблюдениями, состоит в доказательстве, что наша жизнь могла бы быть гораздо проще и легче, нежели мы её делаем; что мир мог бы быть гораздо счастливее теперешнего; что можно бы обойтись без побоищ, без судорог отчаяния, скрежета зубов, ломания яростных рук и что многие бедствия устраиваются, собственно, нами.
Мы переполнены действиями механическими. Вмешиваемся, Бог знает зачем, в дела всего света, до того, что все светские добродетели, хвалы и жертвы становятся нам отвратительны. Дела любви составили бы наше счастье, но, и на нашем благоволении лежит зарок. Тяжелы делаются для нас, под конец, и воскресные школы, и общества вспоможения бедным. Мы скучаем, мы томимся и - не угождаем никому.
Есть простые средства для достижения целей, которые эти учреждения имеют в виду; да за те мы не принимаемся. Зачем, например, всем добродетелям упражняться на один лад и топтаться, всё, по одной тропинке? Почему каждая из них обязана давать, всё, одни деньги? Для нас, сельских жителей, это совсем неудобно, и мы не так-то верим, чтобы добро произошло, именно, из нашего неудобства. У купца есть доллары - пускай он и даст доллары; но, у землевладельца есть хлеб; у поэта - его песнь; у женщин - рукоделия; у детей - цветы; у чернорабочих - трудовые руки. Да и к чему во всём христианстве завелась эта смертная тоска - воскресные школы? Прекрасно и естественно детству желать познать, зрелому, же, возрасту прекрасно и естественно желать научить; но, всегда, придёт пора отвечать на вопросы, когда за ними обратятся. Не усаживайте детей, против их воли, на церковные скамейки; не принуждайте их задавать вам вопросы, о которых они и не помышляют.
Мы сами, очевидно, кладём препятствия благосклонности к нам природы, суясь туда, куда не надо. Не всякий ли раз, - когда мы ступим на священную землю прошедшего, или приблизимся в настоящем к высокому уму, - обнаруживается в нас способность видеть, что мы окружены законами духа, которые, повсюду, идут своим чередом? Возвышенный покой внешней природы внушает нам то же самое. Природа не любит никаких треволнений, ни нашего копчения небес. Она остаётся равнодушною к предметам наших поисков и пристрастий, и нимало не веселится нашими коварствами, войнами, победами. Когда из банка, из совещаний аболиционистов, из митингов обществ умеренности, из клуба трансценденталистов выйдешь в поля и леса, природа так, кажется, и говорит тебе: «Из чего так разгорячилась и расходилась ваша милость?»
Если мы расширим горизонт нашего зрения, то окажется, что всё стоит на одном уровне: изящная словесность, законодательство, житейский быт, религиозные секты; и что всё это, как бы, заслоняет истину. Наша общественная и гражданская жизнь загромождена увесистыми махинами, похожими на безчисленные водопроводы, которые римляне строили через долы и горы, и которые, теперь, отброшены за ненадобностью, по открытию закона, что вода поднимается в уровень своего источника.
Простота устройства вселенной весьма разнится от простоты устройства машины. Природа проста не потому, что её можно легко понять, а потому, что она неистощима; что окончательный анализ этой простоты никогда не может быть исполнен. Педант тот, кто доискивается вне себя и на все стороны, как мог образоваться такой-то характер, создаться такая-то наука. Человека постоянно мудрого нет: неперемежающаяся мудрость существует, только, в воображении стоиков. Возвышенность надежд и ожиданий - вот по чему может познаваться мудрец, вот почему предугадывание необъятных сокровищ вселенной есть залог вечной юности. Конечно, читая книгу или глядя на картину, мы, всегда, стóим за героя против подлеца или вора; но, мы сами же подлецы и воры, и будем ими не раз, не в грубом смысле фактов, но, по сравнению нашей жизни с возможно достижимым величием души.
Краткий обзор того, что ежедневно случается с нами, доказывает нам, что не наша воля, а закон высший управляет событиями; что наши самые упорные труды безполезны и безплодны, что мы истинно сильны одними действиями непринуждёнными, внезапными, свойственными нам; и что одним повиновением законам высшим можем мы достигнуть праведности и героизма. Вера, любовь или, лучше сказать, верующая любовь, одна, в состоянии облегчать невыносимое бремя забот и раздумий. О, братия мои, Бог существует! В средоточии вселенной есть Дух, который до того царит над волею человека, что никто не нарушит порядка мироправления. Этот Дух до того преисполнил всё созданное неизочтимыми благами, что, следуя Его велениям, мы благоденствуем; если, же, хотим нанести вред Его созданиям, наши руки опускаются онемелыми или раздирают собственную грудь. Весь ход вещей, весь их порядок научает нас верить. Нам нужно, только, повиноваться. Есть руководитель для каждого из нас, и, прислушиваясь внимательно, мы различим слова, касающиеся, именно, одних нас.
К чему с таким трудом выбирать себе место, занятие, сотоварищей, образ деятельности и времяпрепровождение? Нет ни малейшего сомнения, чтобы каждый из нас не имел права на нечто, могущее избавить его от нерешительных раздумий и от поспешного выбора. Есть, есть для каждой человеческой личности и существенность, и место, для него свойственное, и обязанности, совершенно подходящие к врождённым его склонностям. Станьте, только, вы под исток мудрости и могущества, который льётся в вас, который даровал вам струю жизни, и он вынесет вас к истинному, к прямому, к совершенному вашему удовлетворению. Наши нелепые и несвоевременные вмешательства портят многое: они-то затворяют нам врата рая, рая возможного и, всегда, желанного для сердца.
Если я говорю: не выбирай, так обозначаю этим выражением то, что люди, обыкновенно, называют своим выбором, который есть не что иное, как действие, вполне от них отчуждённое: выбор их рук, их глаз, их грубого хотения, но, отнюдь, не предпочтительное действие всего человека. Добром, же, и правом называю я выбор моего бытия; раем - расположение обстоятельств, приличных и благоприятных моему бытию. Действие, которое я всю жизнь желаю совершить, - вот действие, согласующееся с моими способностями; ему и надобно посвятить все свои силы. И человек ответствен пред разумом за выбор своего ремесла или звания. Возможно ли извинять проступки, относя их к обыкновениям ремесла? Что за неволя возиться с негодным ремеслом? Призвание не в ремесле, а в душе.
У каждого человека есть своё призвание: особенный дар, и побудительный, и привлекательный. У него есть способности, безмолвно требующие себе безконечного упражнения. Именно, в этом направлении открыто для него всё протяжение. Он, как лодка, встречающая на реке препятствия со всех сторон, исключая одной; здесь, единственно здесь, лодка может пронестись и заскользить по неисчерпаемому морю. Этот дар или призвание слиты с его естеством, то есть, с душою, воплотившеюся в нём. На этом пути он не встретит соперников; ибо, чем вернее он станет придерживаться того, что может, тем явственнее отличится его произведение от произведений других. Если он правдив и честен, его самолюбие с наиточною пропорциональностью относится к его возможности. Так, высота горы совершенно соразмерна объёму основания. Возмечтание, что я имею особенное предназначение, что я назван по имени, избран вследствие моей личности, отмечен видимыми знаками для совершения чего-то необыкновенного, чего-то выделяющего меня из ряда людей, называется фанатизмом, и обозначает неведение, мешающее разглядеть, что дух одинаково безпристрастен ко всем людям.
Исполняя своё предназначение, человек отвечает на потребности других, порождает в них новые вкусы, наклонности и, удовлетворяя их, олицетворяет самого себя в своём произведении. Беда в том, что между людьми всё делается условно и по натяжке. Оратор произносит заученные речи, тогда как не только оратор, но, первый попавшийся человек мог бы найти или создать ясное, подлинное выражение той мысли и той силы, которыми одушевлён он. Ежечасный опыт должен бы удостоверить нас, что несметное большинство кое-как отправляет занятие или ремесло, в которое оно ввержено, и что должности отбываются по.примеру собаки, ворочающей вертел. Человек пропадает и делается частицею машины, приводимой им в движение.
Пока он не может, вполне, выразиться другим, предстать пред ними во весь свой рост и во всю меру человека мудрого и доброго, он не нашёл, ещё, своего назначения, и ему следует отыскать исход, который определил бы его характер, изъяснил его действия в глазах других. Если труд его не важен, он должен возвысить его своим намерением, своим направлением и засвидетельствовать это перед людьми, для того, чтобы мнение о нём было непогрешимо. Не безумно ли ссылаться на пошлость или на требовательность занятия и звания, вместо того чтобы преображать и то и другое превосходством характера и стремлений?
Мы, по привычке, отдаём предпочтение действиям, издавна пользующимся хвалою, и не замечаем того, что всё, чего не коснётся человек, может быть исполнено божественно. Мы, раз и навсегда, решили, что величие водворилось и организировалось в таких-то местах, при таких-то должностях; что выказывается оно в таких-то случаях, такими-то чинами, и не видим, что Паганини производит восторг и упоение обыкновенною струною скрипки, Эйленштейн - площадною пляскою, Лендсир - поросятами, и что герой, часто, выходит из очень низкого домика и общества. То, что мы называем безвестною долею, ничтожною средою, может быть долею и средою, к которой бы с радостью приблизилась поэзия и которую вы сами можете сделать и славною, и завидною: освойтесь, только, со своим гением и говорите, искренно, то, что думаете. Несмотря на разницу положения, будем брать пример с царей. Обязанности гостеприимства, семейные связи, думы о смерти и о множестве других предметов заботят мысли царей. Да, озабочивается ими и всякий царственный ум: придавать этим вещам всё более цены и значения - вот возвышение.
Могущество человека в нём самом; надобно поступать по этому правилу. К чему обуреваться то страхом, то надеждою? Его природе вверены прочные блага; они наделены возможностью умножаться и усиливаться во всё продолжение жизни; блага, же, случайные могут возрасти и опасть, как осенние листья. Станем ими играть, бросать их на ветер, как мгновенный признак неистощимости нашей производительной силы. Человек должен быть самим собою. Тот дух, те свойства его, которыми он отличается от других, - впечатлительность в отношении некоторого рода влияний, влечение к тому, что ему прилично, отторжение от того, что противно, - определяют для него значение вселенной. Эти определения, эти понятия, составляя его сущность, служат в его глазах формою, в которую вылита вся природа. Среди всеобщей толкотни и шума, из многого множества предметов он высмотрит, выберет - он прислушается к тому, что ему мило, сходственно или нужно: он, как магнит, среди опилок железа. Лица, факты, слова, запавшие в его память, даже безсознательно, тем не менее, пользуются в ней действительною жизнью. Это - символы его собственных свойств, это истолкование некоторых страниц его совести, на которые не дадут вам объяснений ни книги. ни другие люди. Не отвергайте, не презирайте случайный рассказ, физиономию, навык, происшествие; словом, то, что глубоко запало в вашу душу; вместо них не несите своего поклонения тому, что, по общему мнению, стóит хвалы и удивления. Верьте им: они имеют корень в вашем существе. Что ваше сердце почитает великим - то велико. Восторг души не обманывается никогда.
Человек имеет неоспоримые права на всё, свойственное его природе и гению; он отовсюду может заимствовать то, что принадлежит его духовному расположению. Вне этого ему невозможно усвоить себе ничего, хотя бы распáлись пред ним все запоры вселенной; но, опять скажу: никакая человеческая сила не в состоянии воспрепятствовать взять ему столько, сколько нужно. Попробуйте скрыть тайну от того, кто имеет право знать эту тайну, не успеете: сама тайна выскажется ему.
Кажется, ничего нет легче, как сказать и быть понятым. Однако, рано или поздно, сознаёшь, что взаимное понимание составляет самую редкую, самую надежную, крепкую связь и оборону; с другой стороны, тот, на кого навязали мнение, скоро догадается, что это самая несносная из нош.
Никто не может познать то, что он, ещё, не приготовлен познать; как бы близко ни находился предмет от его глаза: химик может безопасно сообщить плотнику свои самые драгоценные открытия, которые он, ни за что на свете, не поведает другому химику. Плотник от них не поумнеет и не разбогатеет. Напротив того, нет возможности утаить в книге своих задних мыслей так, чтобы человек, равный с автором по уму, не проникнул их насквозь. Оттого-то люди предчувствуют последствия вашего учения и приводят его в действие, сами не зная, почему они так поступают. И, так как мы все рассуждаем, идя от видимого к невидимому, то и происходит совершенное понимание между всеми людьми мудрыми, несмотря на расстояние веков. Если у Платона было тайное учение, мог ли он скрыть его от проницательности Бэкона, Монтеня, Канта? Вследствие этого, Аристотель очень основательно говорил о своих творениях: они изданы в свет и не изданы. Вы помните, с каким восхищением такой-то отзывался о Виргилии? Возьмите «Энеиду», в свою очередь, читайте её своими глазами, вы не найдёте в ней того, что нашёл её восторженный ценитель, и одна эта книга, в руках тысячи различных лиц, становится тысячью различных книг.
Само прови́дение ограждает нас от преждевременных наносных идей. Наш глаз устроен так, что он не заметит предметов, стоящих перед ним, пока ум, ещё, не приготовлен к их восприятию; но, когда мы их увидим, нам покажется сном всё то время, в которое мы их не видали. То же правило тесно связано и с обучением всякого рода. Человек поучает фактически, никак не иначе. Если он имеет дар сообщать, пускай поучает, только, не словами. Наставник даёт, наставляемый получает. Наставление ничтожно до того часа, когда ученик дорастёт до вас и будет в состоянии усвоить себе ваши начала. Тогда-то совершается истинное сообщение, и, уже, никакие жалкие случайности, никакое дурное товарищество не лишат, вполне, вашего ученика умственных и нравственных благодеяний, полученных от вас. В этом и состоит воспитание. Прочие, же, уроки входят в одно ухо и выходят в другое...