✅💜📖 17. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ II
(ПРЕДСТАВИТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА)
ПЛАТОН, ИЛИ ФИЛОСОФ
(ЧАСТЬ 2 ИЗ 2)
...Он постиг факты первостатейные. Простёртый на Земле, закрыв глаза, он приносил поклонение Неизмеримому, Неисчислимому, Неизведанному, Не изречённому. Он называл его Верховным Естеством и всегда готов был доказывать, как, например, в «Пармениде», что это Естество превосходит пределы нашего разумения. Никто из людей не сознавал с такою полнотою Неизглаголенного. Но, отдав, как бы, от лица человечества, поклонение Безпредельному, он выпрямлялся и, снова, от лица человечества, утверждал: «Однако, многое можно познать в природе». То есть, воздав, во-первых, по духу Азии, честь и поклонение - океану любви и могущества, превосходящему и образы, и знание, и волю - Ему, Благóму, Единому, - теперь, освежённый и укреплённый этою данью благоговения, он, снова, возвращался к врождённому побуждению европейца, - а именно, к потребности просвещения и восклицал: «Однако, многое можно познать в природе!». Да, многое, потому что, получив бытие от одного, всё видимое имеет к нему отношение. Это - чаша весов, и соответственность земли к небу, материи к духу, части к целому - вот наше руководство. Как есть наука о звёздах, называемая астрономией, количествах, называемая математикой, о свойствах веществ - химией, так есть и наука из наук: я назову её диалектикою, с помощью которой Разум различает ложное и истинное. «Душа, никогда нe усмотревшая истины, не может принять образа человеческого», - сказал Платон.
Всё высшие науки - математика, астрономия - похожи на состязателей бега: схватят данный приз и не знают, какое сделать из него употребление. Диалектика объясняет его: «Природа хороша, но, разум лучше; как законодатель выше законоприёмлющето».
Платон возвестил человеческому роду возможность уразуметь; возвестил благо познать духом творца природы. Я приношу вам радость, о сыны людей! Знайте, что истина, всегда, благотворна, что мы имеем надежду отыскать то, что должно составлять истинную суть всего видимого. Бедствие человека заключается в удалении от лицезрения Естества и в натиске разнородных предположений. Верховное добро - вот существенность; всякая добродетель, всякое блаженство зависят от познания этой сути. Мужество есть не что иное, как познание: высочайшее счастие, мóгущее выпасть в удел человеку, состоит в том, чтобы под руководством своего демона он дошёл до того, что, действительно, ему свойственно. Достигнуть каждому своей части, есть, также, и сущность справедливости. Самое понятие о добродетели невозможно иначе, как посредством созерцания божественного естества. Итак, мужайтесь! Ибо «уверенность, что мы можем отыскать то, чего, ещё, не знаем, сделает нас несравненно лучше, мужественнее, разумнее, чем предположение невозможности найти то, чего мы, ещё, не знаем, и что поиски о нём безполезны». Выше места, избранного Платоном, нельзя стать: он оградил его своею страстною любовью к существенности, и на самую философию смотрел, как на увлекательную беседу с истинною сутью. Проникнутый гением Европы, он произнес слово: Образованность; он произнес и слово: Природа, но, не забыл упомянуть: «Есть, также, и божественное». Он указывает в «Тимее» на высшее употребление зрения: «Меж нас удостоверились, что Бог измыслил и даровал глаза человеку для того, чтобы, обозревая круговращение сил небесных, мы употребляли как следует силы нашего духа, которые, хоть и находятся в неустройстве, если сравнить их с правильным ходом светил, состоят, однако, в союзе с их обращением; и, дабы, научась этому, быв, уже по природе, обладателями способности здравого суждения, мы - по образцу неуклонного течения божественного - исправляли свои заблуждения и ошибки». Потом, в «Республике»: «Каждым из таких упражнений прочищается и восстанавливается некоторый орган души, ослеплённый и отуманенный изучениями другого рода: лучше сохранить этот орган, нежели десять тысяч глаз, потому что, один он прозревает истину». Ознакомясь с учреждениями Спарты, Платон более, чем кто другой, даже после него, возлагал надежду на воспитание. Он восхищался превосходством всякого рода: изящным, полезным, совестливым выполнением чего бы то ни было, но, давал преимущественное предпочтение умственным и духовным совершенствам. Говоря о воспитании и образованности, он кладёт им основанием врождённые способности; даёт им непомерно высокое место и, пре красно олицетворяя различные дарования, называет их богами. Патриций, по своим наклонностям, он считает важным и превосходство по рождению: «Из пяти отделов научных предметов, только, четыре мoгyт быть преподаны безразлично всем людям». В своей «Республике» он с особенным старанием изучает темперамент молодых людей, полагая его краеугольным камнем всего и всему.
Лучший пример вспомогательных сил человеческой природы находится в разговоре Сократа с Феагесом, желавшим сделаться его учеником. Сократ прямо объявляет, что если некоторые исполнились мудрости от беседы с ним, то они обязаны этим не ему и не его содействию, но, что они, просто, стали мудрее во время пребывания с ним, по причинам, ему неизвестным: «Потому, - прибавляет Сократ, - что он (его демон) недоброжелателен ко многим; и моё сообщество не благотворно для тех, кому противится мой гений, так, что и мне становится невозможно жить с ними. С иными людьми он не возбраняет мне сообщаться, а, между тем, моя беседа ни к чему им не служит. Таково-то, о Феагес, сближение со мною. Если будет угодно Богу, ты сделаешь большие и быстрые успехи и не сделаешь никаких, если не угодно ему. Рассуди, же, сам: не лучше ли тебе обратиться к кому-нибудь из тех, кто имеет способность доставлять пользу своим преподаванием, тогда как я то доставляю её, то нет - как случится». Другими словами, это значит: «У меня нет системы. Я не могу за тебя поручиться. Ты будешь тем, каков есть. Если между нами есть сочувствие, наши беседы будут невыразимо пленительны и прибыльны для тебя; если, же, нет его, твоё время пропадёт даром, а мне ты, только, надоешь. Я покажусь тебе глупым; молва обо мне - ложною. Далеко выше нас и вне твоей или моей воли заключается тайна влечения или тайна оттолкновения. Всё доброе, доставляемое мною, - магнетизм взаимности: я поучаю, не задавая уроки, а занимаясь своими обыкновенными делами».
Это приводит нас к той личности, которую Платон поставил средоточием своей Академии, сделав её орудием для обобщения всех главных пунктов своего учения. Исторические факты, касающиеся этой личности, - личности Сократа, - теряются в сиянии ума Платона. Сократ и Платон неразлучны, как двойные звезды. Первый своими гениальными чертами ещё раз представляет нам наилучший пример совместимости разнородностей, которая составляет неотразимое могущество второго. Сократ был человек смиренного, но довольно порядочного происхождения, самого обыкновенного быта и образа жизни; его некрасивая наружность вызывала остроты других тем скорее, что знали: смышлёный и веселый грубиян сам не останется в долгу. Актёры передразни вали его на сцене, горшечники вылепляли его непригожее лицо на глиняных кружках. Он был малый хладнокровный; и к своему равнодушию и шутливости присоединял полнейшее понимание каждого своего собеседника, которого вовлечёт в прение и, непременно, поразит. Молодые люди без ума любили Сократа и приглашали на свои пиры, на которые он являлся потолковать, что, безмерно, ему нравилось. Он мог пить сколько угодно и, оставив всю компанию под столом, уходил с совершенно свежею головою начинать новый толк с другим, неохмелённым собеседником. Одним словом, он был то, что деревенский народ называет Старина.
Чрезвычайно бедный, но закалив себя, как воин, он, в точном смысле слова, питался хлебом и водою или несколькими оливками, кроме тех случаев, когда его приглашали. С простотою квакера, с практическою мудростью Франклина, умеренный, как никто, он почти ничего не издерживал на себя: носил летом и зимою одно верхнее платье за недостатком другого, нижнего; ходил босоногий, и, время от времени, возвращался в свою мастерскую ваять, хорошо или худо, статуи на продажу, чтобы доставить себе любимое удовольствие, после, на досуге, толковать, по целым дням, с самыми изящными и самыми образованными афинскими юношами.
Эти разговоры сделались его исключительным наслаждением; он завязывал их под притворным предлогом совершенного незнания и осаждал и побеждал всех щеголей-философов Азии, Малой Азии и Греческих островов. Никто не отказывался побеседовать с ним: он такой честный, и, право, любопытно познакомиться с человеком, который приходил в совершенное замешательство, лишь, только, промолвит не истину; но, который приводил в совершенное замешательство и других, когда подтверждал их ложное мнение, и, между тем, чрезвычайно радовался своим и их смущением, потому что, по его убеждению, самое важное, самое горшее зло, мóгущее постигнуть человека, состоит, именно, в ложном понятии о том, что справедливо и что несправедливо.
Каков бы ни был этот простак-старина со своими длинными ушами, молва шла, что раз или два, во время войны с Виотиею, своим присутствием духа он прикрыл бегство афинского войска. Рассказывали, также, что прикинувшись сумасшедшим, он имел твёрдость в одном заседании городского управления один возвысить свой голос против голоса целого народа, который едва не растерзал его.
Впоследствии, оказалось тоже, что этот вечный балагур, забавлявший своими странными повадками, проказами и простодушием молодых патрициев, тогда как изречения его мудрости и остроумия ежедневно разносились повсюду, был прям и честен с непобедимостью его логических выводов, что он нимало не был помешан, но, что под покровом этого вымысла он был страстным поклонником своих религиозных верований.
Обвинённый пред судилищем в ниспровержении народной религии, он провозгласил безсмертие души, наказания и награды жизни будущей; отказавшись отпереться от своих слов по прихоти народного правления, он был приговорён к смерти и заключен в тюрьму. Сократ в тюрьме снял позор с этого места наказания, которое не могло быть темницею, пока он был в нём. Критон подкупил тюремщика, но Сократ не хотел выйти из тюрьмы обманом. «Каковы бы ни воспоследовали бедствия, нельзя ничего предпочесть правде. Её голос внятен мне, как звук труб и литавров, и я глух для всего, что вы говорите мне». Величие этой тюрьмы, величие огласивших её слов Сократа и эта выпитая цикута - одно из самых драгоценных событий в истории мира.
Редкое сочетание, и, притом, в безобразном теле, балагура с мучеником, уличного или рыночного говоруна с безподобнейшим праведником, где-либо известным по истории тех времён, поразило Платона, умевшего давать цену таким противоположностям, и он поместил это лицо на первом у себя плане, как наилучшего распределителя умственных сокровищ, которые ему предлежало обобщить. Счастлива для обоих - для Эзопа черни и для сановитого учёного - была эта встреча: она сделала безсмертными их обоюдные способности. Дивный синтез характера Сократа выказывается, перемежаясь с синтетическим духом Платона. Кроме того, Платон мог прямо и без всякой зависти опираться на признанный ум и вес Сократа, которому, вероятно, он многим обязан; заслуги, же, Учителя получили свою главную ценность от совершенства искусства ученика.
Слава Платона основана не на превосходстве сил логизма, ни на художественном изложении учения Сократа, ни на той или другой великолепной теме, как, например, безсмертие души. Он более чем знаток, чем ученый, или математик, или мудрец, которому вверено то или другое особенное представительство. Он являет собою редкое преимущество ума, а именно, могущественный дар поставлять каждый факт на последовательную высоту и через то обнаруживать в каждом из них залоги дальнейшего развития. Развитие - естественная принадлежность мысли: оно такая же органическая сущность. Ум не создаёт то, что он усматривает, точно так же, как зрение не создает розу. Это развитие или расширение мысли обостряет духовное зрение там, где для обыкновенного глаза, уже, смыкается горизонт, и это, второе, зрение усматривает, что продлённые линии законов тянутся во все направления.
Признавая за Платоном заслугу провозвестия подобных дум, мы признаём его человеком полного развития; человеком, который к изучению видимого приложил всю гамму и внешних чувств, и постижения, и разума. Строгий чтитель определительности, Платон любил безпредельность; он видел, какой придаток силы и благородства проистекает, собственно, из истины, собственно, из добра; со стороны разума человечества он воздал подобающую честь неизмеримой душе, и воздал её достойно разума. Тогда, он сказал: «Способности наши уносятся в безконечность, и оттуда возвращаются обратно в нас. Мы можем определить весьма малое; но, есть один факт, который упустить из виду всё равно, что совершить самоубийство. Всё созданное находится на лестнице и идёт всё выше и выше, откуда бы ни было начало. Всё созданное есть символ; и то, что мы называем выводом, есть, только, новое начинание».
И каждая мысль Платона носит на себе отпечаток такого восхождения: излагая в «Федре» учение о красоте, пленительной очаровательнице, изливающей своим появлением радость, восторг и упование во Вселенной, - а в некоторой степени, она проявляется в каждом предмете, - он говорит, что есть другая красота, настолько превосходящая красоту видимую, насколько эта превосходит хаос; эта красота - мудрость, скрытая от удивительного органа нашего зрения, но, которая, если бы мы могли её увидеть, восхитила бы нас совершенством своей существенности. Так и в «Банкете», он поучает в том же духе, - теперь, всемирно усвоенном и поэтом, и проповедником, - что земная любовь есть зачаток и отдалённый символ обожания души к тому необъятному океану красоты, которая существует и манит душу. Вера в Божественное никогда не покидает помыслов Платона; она составляет предел каждого его догмата. Он всюду стоит на пути, которому нет конца и который безпрерывно огибает всю Вселенную. Поэтому, каждое его слово служит истолкованием мироздания. Всё, на что он не посмотрит, являет свой второй смысл и дальнейшие, последующие значения.
Он постигнул и происхождение из противоположностей: смерть возникает из жизни, жизнь из смерти - закон, по которому тление есть возрождение. Он уследил и то, что малое содержится в большом, большое в малом, заключая о государстве по гражданам, о гражданах по государству, так, что вводит в сомнение, не есть ли его устав «Республики» - аллегория воспитания одной души? Его превосходные определения идей, времени, формы, фигур, линий не уступают определениям добродетели, мужества, справедливости, воздержности; все его апологи, к которым он охотно прибегал: Пещера Трофония; Перстень Гигеса; темпераменты - золотые, серебряные, железные и медные; видения Аида, Судеб и проч. - напечатлеваются на человеческой памяти, как знаки Зодиака. Его взор лучезарен, как Солнце; его душа светоносна. Он верил в прирождённые воспоминания; он ясно провидел закон возмездия или возвратности; закон, обусловливающий свершение правосудия по всему протяжению Вселенной, и разделял убеждения Сократа в том, что верховные законы, правящее здесь, - близнецы законов, которые там.
Ещё более поразительны черты его выводов из нравственного кодекса. Платон утверждает, что знание и добродетель неразлучны, потому что, порок не понимает ни себя, ни добродетели, тогда как добродетель знает и себя, и порок. Самый поверхностный взгляд разберёт, что лучше придерживаться справедливости, пока она выгодна; Платон, же, твёрдо стоит на том, что она выгодна везде и всегда, что её выгода самоценна, хотя, правый таит свою правоту от глаза богов и людей; что лучше терпеть несправедливость, чем наносить её; что преступник, обыкновенно, жаждет наказания; что ложь гораздо пагубнее смертоубийства и что самая ложь по неведению, то есть непреднамеренная, более причиняет зла, чем непреднамеренное человекоубийство; что душа против воли лишается понятий об истине и никто не впадает в заблуждения по доброй воле; что естественный порядок или процесс природы идёт от духа к телу, потому что, здоровое тело не в состоянии восстановить больной души, тогда как бодрая душа своим могуществом наилучшим образом укрепляет немощное тело. Просвещённые имеют право над невежественными; а именно, право наставлять их. Нравственные законы так же точны и непоколебимы, как и законы вещественной природы, - духовная гeoметрия занимает, в своей области, то же место, какое занимает, здесь, логика линий и дуг. Мир математичен вдоль и вширь, внутренне и наружно; неизменны пропорции кислорода, азота, щёлочи, и столько-то воды в кремне и в меле; так же неизменны пропорциональные отношения стихий нравственных.
Платон начертал свой собственный идеал, изобразив в «Тимее» Бога, устраивающего повсюду из безпорядка порядок. Ранее всех людей провидевши духовную цену нравственного чувства, он так верно зажёг огонь в самом центре, что вся сфера осветилась, и он смог различить полюсы, экваторы, градусы, ши роты, всякую плоскость и возвышенность. Подобные мысли озаряли и озаряют искрами света души поэтические и набожные, но этот прекрасно воспитанный, всезнающий Грек-геометр приходит каким-то Эвклидом святости; размещает, как законный повелитель, все, такие разрозненные, проблески по их степени и разрядам и объединяет обе стороны сотворённого. Его теория до того соразмерна и завершена во всех своих частях, что думаешь, будто вековые силы способствовали к сооружению этого гармонического здания, что оно не может быть мгновенно изъятым из времени заявлением ycт кратко живущего книжника!
Ключ к методу и к довершению учения Платона представлен его дважды рассечённою линией. Объяснив отношения между абсолютной истиной, абсолютным добром и образами видимого и умственного мира, он говорит: «Рассечём линию вдоль, на две неравные части и разделим эти, ещё, надвое: одна представит нам видимый, другая умственный миры; два, же, подразделения - его светлую и тёмную стороны. Вы получите в первом отделе видимого мира изображения, то есть, тени, отражения; во втором - тела этих изображений: растения, животные, произведения природы и художеств. Разделив точно таким же образом мир умственный, один отдел вместит мнения и гипотезы, второй - истины». Этим четырём отделениям соответствуют четыре деятельные силы духа: предположение, вера, постижение, разум. Как каждый пруд отражает лик Солнца, так всё мыслимое и всё предметное являет нам и создание, и подобие верховной Благости. Вся Вселенная просверлена миллионами путей для её деятельности, и всё созданное восходит и восходит. По возвышенности ума и знаний Платон до сих пор удивляет мыслящих людей. Тайна, же, его более обширного успеха заключается в нравственных целях, делающих его драгоценным для каждой человеческой души. «Разум, - говорит он, - царь неба и земли». Но, в нём разум неразлучен с возвышенными нравственными началами; притом, его творения проникнуты вековечною юностью поэзии. Отсюда происходит то, что многочисленный строй отмеченных душ, - именно, таких, которые находят своё наслаждение в духовном, то есть, в нравственно-умственном выражении истин и в указании им целей дальнейших, дающих им законность, - называются платоническими. Микеланджело - платонист; Сведенборг - тоже, в своей поэме «Супружеская Любовь». Платонист и Шекспир в своих сонетах, особенно, же, в «Гамлете», и только одна высота собственного гения Шекспира не дозволяет поставить его в числе главнейших представителей Платоновой Школы.
Остаётся сказать, что недостаток в более могущественном влиянии Платона, неизбежно, проистекает от самых его качеств. Он интеллектуален в целях, следовательно, литературен в изложении. Возносится ли он на небо, нисходит ли в преисподнюю, издаёт ли законы для государства, описывает ли страстную любовь, угрызения совести преступника, упования отходящей души - он литературен везде и всегда. Ему недостаёт той жизненной властительной силы, которой обладает и вопль еврейских Пророков, и учение безграмотного Аравитянина.
Во-вторых, у него нет системы. Его самые жаркие защитники и ученики не могут её доискаться. Один полагает, его мнение таково, другой - иное. Он сказал то и то в одном месте, в другом - совершенно противоположное; попытался составить теорию Вселенной, но, теория вышла не пóлна, не убедительна. Ещё, укоряют его в том, что он неудовлетворительно перешёл от идеи к материи; что у него есть мир - крепкий, округлённый, законченный, как орех, где не оставлена ни одна частица хаоса, ни узелка, ни кончика; мир, отделанный без признаков поспешности, без заплат или поправок при втором обзоре, но, что теория этого мира составлена из обрезков и лоскутков. Что касается вечной природы, то Платон прибегает к философским упражнениям и приводит разноречивые доводы.
В этом принуждены мы сознаться: каковы бы ни были усилия Платона, ни он, ни другой какой философ не мог распорядиться с природою, которой не угодно, чтобы ею распоряжались. Никакая сила гения не достигла, ещё, удовлетворительного объяснения тайны мироздания и жизни. Загадка, всё ещё, остаётся неразрешённою.
Несправедливо было бы, однако, приписывать такой горделивый замысел Платону. Не будем легкомысленно обращаться с его достопочтенным именем. Чтобы оценить его по достоинству, сравним его не с природою, а с другими людьми. Сколько прошло веков, и ни один человек не стал вровень с ним. В умственном отношении, Платон - колоссальное здание! Это Карнак, Миланский собор, этрусские развалины; и нужны обширные способности во всех родах, чтобы оценить его. Мне кажется, всего справедливее смотреть на него с глубочайшим почтением. Когда его изучаешь, мысль его обозначается всё глубже и глубже и качества увеличиваются. Хваля его ум, слог, здравый смысл, мы поступаем как дети; неблагоразумнее их, по моему мнению, и наши критические разборы его диалектики. Такая критика похожа на досаду на мили, когда торопишься приехать: всё же лучше, чтоб миля имела полных семьсот шестьдесят ярдов. И многозрящий Платон соразмерил свет и тени по условиям нашего существования.