✅💜📖 4. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ I (ОПЫТЬI)
ГЕРОИЗМ
У старинных английских драматургов, в особенности, у Бьюмонта и Флетчера, до того, постоянно, высказывается понимание чести и благородства, что можно прийти к заключению, что благородство поступков составляло отличительный характер общественной жизни в их время, точно так же, как в нашем американском народонаселении отличают людей по цвету кожи. Явится ли, например, на сцену какой-нибудь Родриго, Педро, Валерий, и неизвестный и незнакомый, тем не менее, герцог или градоначальник тамошней страны, тотчас, воскликнет: «Вот, истинный джентльмен!» и начнёт расточать ему вежливости и учтивости. Некоторый героический полёт в характере и в речи, что так хорошо идёт к красоте и к блестящей наружности, которыми эти авторы любили одарять своих героев, например Бондуку, Софокла, Безумца-Любовника и проч., придаёт говорящему лицу столько пылкости, столько чистосердечия и так прямо истекает из самой сущности его природы, что, при малейшем поводе, при малейшем обстоятельстве, простой разговор, сам собою, возвышается до поэзии.
Не вдаваясь в разбор весьма малочисленных примеров героизма, представленных поэтами и прозаиками, вспомним, только, о Плутархе, этом преподавателе и летописце героизма. Он изобразил нам Бразида, Диона, Эпаминонда, Сципиона и других исполинов времён минувших, чья жизнь служит опровержением трусости и безнадёжности политических и религиозных теорий новейших времён. Отважное мужество, бодрая твёрдость, не навеянные той или другою школою, а почерпнутые в самой крови, так и дышат в каждом о них анекдоте и доставили «Жизнеописаниям» Плутарха их огромную знаменитость.
Такие книги, которые возбуждают в нас здоровые, жизненные силы, гораздо нужнее для нас всех трактатов о политической или домашней экономии. Жизнь может сделаться пиршеством для одних людей умудрённых; если, же, станешь рассматривать её из-за угла благоразумия, она обратит к нам лицо грозное, истомлённое. Нарушения законов природы, свершённые и предшественниками, и современниками, налегли на нас и искупаются нами. Неловко и тяжело каждому живущему человеку... Что, же, это, как не доказательство попрания законов, и естественных, и разумных, и нравственных? И не только доказательство, но, полное удостоверение в том, что нужно было нарушение за нарушением для того, чтобы дойти до накопления такой многосложности бедствий, окружающих нас со всех сторон. Война, чума, голод, холера обнаруживают какое-то озлобление в природе, которое, будучи возбуждено преступлениями человека, должно быть искуплено человеческими страданиями.
На просвещении лежит обязанность снабжать человека оружием против зла. Оно должно заблаговременно научить его, что он рождён в эпоху, когда мир стоит на военном положении, что общество и собственное его благосостояние требуют, чтобы он не прохлаждался в застое миролюбия, но, разумный и спокойный, не вызывал и не страшился бури. Что жизнь и его доброе имя находятся в полном распоряжении человека, и что с безукоризненною чистотою действий, с неуклонною правдою на устах, и с соблюдением наилучших уставов приличий ему нечего бояться черни и её суждений.
Что такое героизм? Вот что: человек решается в своём сердце приосаниться против внешних напастей и удостоверяет себя, что, несмотря на своё одиночество, он в состоянии переведаться с безчисленным сонмом своих врагов. Эту-то бодрую осанку души называем мы героизмом. Первая к нему ступень: пренебрежение приволия и безопасного местечка. Затем, следует доверие к себе и убеждение, что в действительной энергии есть достаточно могущества, чтобы исправлять все приключающиеся с человеком бедствия и отместь мелкие расчёты благоразумия. Герой, отнюдь, не думает, будто природа заключила с ним договор, в силу которого он никогда не окажется ни смешным, ни странным, ни в невыгодном положении. Но, истинное величие разделывается обыкновенно, раз навсегда, с общественным мнением и нисколько не заботится исчислять пред ним то свои милостыни, то свои заслуги, чтоб принести себе оправдание и снискать его похвалу. В доблестной душе равновесие так установлено, что внешние бурные смятения не могут колебать её воли, и, под звуки своей внутренней гармонии, герой весело пробирается сквозь стpax и сквозь трепет, точно так же, как и сквозь безумный разгул всемирной порчи.
Героизм есть высшее проявление природы индивидуума; героизм следует чувству, а не·рассуждению и, потому, он прям во всех своих действиях. Сущность его - доверие к себе; средства - презрение ко лжи, к несправедливости, и сила переносит всё, что ни постараются навлечь на него клевреты зла. Героизм откровенен и правосуден, великодушен, гостеприимен, воздержан; он гнушается мелочными расчётами и пренебрегает пренебрежениями. Дрянность обыденной жизни и ложное благоразумие, благоговеющее пред богатством и здоровьем, служат предметом его добродушных насмешек. Герой может некоторое время стоять в разладе с целым родом человеческим, не исключая людей великих и мудрых; но, он не унывает, а повинуется своему врождённому, внутреннему призванию. И кто, же, в состоянии усмотреть всю разумную причину такого-то действия, как не тот, кто свершает его, ясно понимая, в чём оно заключается! Вот почему даже в людях мудрых и справедливых зароняется временное недоверие до той поры, как они убедятся, что подобные действия, вполне, соответствуют их собственным воззрениям. Со своей стороны, люди благоразумные косятся на такой поступок, за его совершенное противоречие их чувственным понятиям о благополучии, потому что, всякий героический поступок измеряется своим презрением благ внешних. Когда, же, напоследок, и внешние блага не обходят героя, тогда и осторожные люди принимаются величать и восхвалять его до небес.
Если наш дух не властелин мира, то он делается его игралищем. Каждый безграмотный человек может прочувствовать, не раз, в своей жизни, что в ней есть что-то, не заботящееся ни об издержках, ни о здоровье, ни о жизни, ни об опасностях, ни о ненависти, ни о борьбе; что-то, заверяющее его в превосходстве и возвышенности его стремлений, несмотря на всеобщее противоречие и безвыходность настоящего положения. О, какие блага вселюбящая природа хранит для нас, своих нищих детей! Не существует, кажется, и промежутка между ничтожностью и величием. А, между тем, смазливый блондинчик, умирающий с появлением проседи на голове, какими невинными глазами смотрит он на жизнь! Как легкомысленны и самоуверенны все его суетствия! Он то занимается нарядами, то печётся о своём вожделённом здравии, то вымышляет хитросплетения и расставляет сети и западни, чтобы подтибрить лакомый кусочек или упиться одуряющим нектаром; то кладёт он всю душу и всё блаженство на приобретение ружья, верховой лошади, и осчастливлен пустячною болтовнёю, крошечным комплиментом... Добрые люди, живущие по законам арифметики, замечают, как невыгодно гостеприимство, и ведут низкий расчёт трат времени и непредвиденных издержек, которых им стоит гость. Напротив того, высокая душа гонит в преисподнюю земли всякий неприличный, недостойный расчёт и говорит: «Я исполню веление Господа, он промыслит огонь и жертву!». По величию собственных свойств такая душа знает, что предлагая свой дом, своё время, свои деньги не из тщеславия, а из доброжелания, точно, будто на самого Бога возлагаешь долг оказать и ей, в случае нужды, такое же вспомоществование, потому что, закон возмездия исполняется в совершенстве по всей вселенной. Время, по-видимому, утраченное, вознаграждается; заботы, принимаемые нами о других, сами собою несут благословение. Великодушные существа развевают по всей Земле пламя любви к человеку и возносят над всем человеческим родом знамя общественных добродетелей. Постановив себя выше стоимости съестных припасов и ценности драпировок, великая душа, оказывая гостеприимство, как услугу и как ласку, предлагает вам всё, что она в состоянии предложить, и такой кусок хлеба, такой стакан воды слаще и вкуснее роскошнейших пиров всех столиц в мире. Воздержанность героя проистекает не из одного уважения к своему человеческому достоинству, нет, он любит умеренность за её изящность, а не за узкость; и не станет терять времени на то, чтобы высокопарно и горько сетовать на обычай пить вино, чай, опиум, есть разные мяса, одеваться в шёлк, украшаться золотом. Сам он, едва, замечает, что подносят ему за обедом, что он носит на плечах, и жизнь его, нераспределённая по методе и по щепетильной аккуратности, близка к природе и к поэзии. Наш апостол индейцев, Джон Элиот, пил одну воду, но он отзывался о вине так: «Это славный, благородный напиток, и мы должны благодарить Бога, который дал его нам. Однако, сколько мне помнится, вода сотворена прежде вина».
Нам рассказывают, будто Брут, после сражения при Филиппах, закалывая себя мечом, произнес стих Эврипида: «Всю жизнь следовал я за тобою, о добродетель и, теперь, вижу, что ты - мечта!» Я вполне уверен, что этот рассказ — клевета на героя: великая душа не променяет на деньги своего благородства и своей правоты; она не гонится за вкусными обедами и за мягкими постелями. Сущность величия заключается, именно, в убеждении, что добродетель удовлетворяет сама себя, что её красит бедность; ей не нужны богатства; при их потере она сумеет обойтись и без них.
Из всех качеств людей-героев более всего прельщает моё воображение их невозмутимая добродушная весёлость. Торжественно страдать, торжественно отважиться и предпринять, ещё, можно и при исполнении весьма обыкновенного долга. Но, великие души так мало дорожат успехом, мнением,жизнью, что не имеют и в помыслах склонять врагов просьбами или выставлять напоказ свои огорчения: они, всегда, просто - велики. Томас Морус шутит на эшафоте; Сократ осуждает себя за то, что принимал почести в Пританее; Сципион, обвинённый во взяточничестве, не унижает себя оправданиями, но, пред лицом своих судей рвёт на клочки отчёт в израсходованных суммах.
Не обойдём молчанием важный факт: нашу любовь к герою. Кто из нас не забывал самого себя, читая рассказы о высоких исторических личностях и, ещё ребенком, не прятал под школьные скамейки заветного романа, увлекавшего его воображение. Все описанные возвышенные качества и выспренные доблести·принадлежат, уже, нам. Если наше сердце переполняется восторгом, слушая повествования о твёрдости души такого-то грека, о величии такого-то римлянина, - это знак, что подобные чувства, уже, сделались доступны нам самим. Тогда, выясняется пред нами обязанность сознать, с первых шагов и от первой ступени лестницы восхождения, что одни предрассудочные мнения, по одной своей привычке, все обусловливают временем, местом, пространством, числом. И зачем словам Греция, Рим, Восток, Италия так сильно потрясать наш слух? Будем, лучше, стараться о том, чтобы в нашем, по-видимому, тесном жилище, на нашей, ещё незнаменитой, родине устроить храм, достойный вмещать высоких посетителей. Поймём, наконец, и прочувствуем, что там, где жива душа, туда нисходят и Музы, и Боги, а не на такое-то место, ознаменованное географическим положением. Этот факт важен — учтите его и, вскоре, увидите, что в том самом месте, где живёте вы, не замедлят посетить вас искусства и природа, надежды и опасения, и друзья, и ангелы, и Верховное Существо.
Великий человек дарует славу месту своего рождения; он знакомит и дружит свою родину с воображением людей, и воздух, которым дышит он, кажется самою животворною стихией для развития и образования многостороннего ума и преизящного вкуса. Самая прекрасная страна та, где живут самые прекрасные люди. Те дивные образы, которые носятся пред нашим воображением, когда мы читаем про то, что мог свершить Перим, Ксенофон, Колумб, Баяр, не доказывают ли нам, до какой степени мы опошляем нашу жизнь, без всякой надобности, тогда как живя всею глубиною жизни, мы украсили бы наши дни великолепием более, нежели патриотическим, присовокупив к тому действия по таким началам, которые касались бы и человечества, и природы, во всё продолжение нашего существования на Земле.
Мы сами видали необыкновенно даровитых молодых людей, или мы слыхали о них, и что же? Они никогда не достигали зрелости, и роль их, при нынешнем складе общества, отнюдь, не была необыкновенна. Бывало, лишь, только они заговорят о книгах, о жизни, о религии - их вид, их осанка, их речи заставляли нас дивиться их превосходству, так справедливо казалось их отвращение к порядку вещей, всемирно существующему, и так походил их голос на голос юного гиганта, имеющего власть и посольство всё изменить к лучшему. Но, с получением должности, с началом карьеры, гиганты понижаются до уровня обыкновенных людей. Бывало, им служило, их окружало чарами стремление к тому идеалу, в сравнении с которым действительность кажется такою пошлою. Но, закосневший свет отплачивает за это; он кладёт своё клеймо на их грудь, лишь только они спустят ноги со своего огненного рысака. Не нашли они, притом, ни образцов, ни сотоварищей и пали духом! Так что же? Урок, преподанный их первоначальными стремлениями, тем не менее, есть сама истина, и, со временем, другой человек, с большею силою, чистотою и праведностью духа, осуществит их помыслы, оставшиеся в бездействии, и пристыдит этим мир. Почему и женщине оставаться в подчинённости пред другими женщинами, уже прославленными в бытописях? Сафо, г-жи Севилье и Сталь, быть может, не вполне удовлетворяют наши помыслы, но, почему же не удаётся это ей? Обязанность разрешить множество новых и самых увлекательных вопросов лежит и на женщине. Да, идёт каждая возвышенная душа ясно и твёрдо, своим избранным путём, пускай перенесёт испытания, возлагаемые на неё каждым новым опытом, и, поочерёдно, применяет все дары, посылаемые ей Богом на укрепление своей силы и благодати. Молодая девушка, которая, гнушаясь происками, установит в себе, по собственному выбору, некоторые точные правила и мерила высокого; такая девушка, не заботясь о средствах нравиться, но оставаясь, всегда, искреннею и благородною, вдохнёт некоторую часть своего благородства в каждого из своих поклонников. Она найдёт одобрение в своём безмолвном сердце, найдёт и освежение духа во всем существе своём. О, друг мой, не робейте при начале плавания, бодро идите к пристани или носитесь по волнам с Богом в помощники! Верьте мне, не напрасно вы живёте: вы веселите, вы очищаете каждый взгляд, брошенный на вас.
Нет такого человека, в котором бы никогда не прорывалась мимолётная вспышка, - трепет - припадок великодушия. Но, героизм истинный, непритворный, отличается своею выдержкою. Если в вас есть величие, - живите, более, с самим собою и не пытайтесь, из трусости, жить в мире с целым светом. Героизм - вещь не пошлая, а пошлость - не героизм. А, между тем, за всеми нами водится слабость заискивать одобрение людей в действиях, превосходство которых состоит, именно, в том, что они выше сочувствия сегодняшнего дня и подлежат более поздней оценке правосудия. Вы решились оказать услугу ближнему? И не отступайте назад под предлогом, что умные головы вам этого не советуют. Будьте прямы в каждом своём поступке и радуйтесь, если вам случится сделать что-нибудь необыденное, замечательное, и, тем, прервать однообразие века чопорных и лицемерных условий. Душе, простой и мужественной, совсем нейдёт извиняться и оправдываться в том, что ей следовало исполнить; она может обозревать все свои поступки со спокойствием Фокиона, который, соглашаясь с тем, что сражение окончилось благополучно, объявил, однако же, что не раскаивается в желании и усилиях уклониться от него.
Времена героизма, обыкновенно, бывают временами ужасных переворотов; но, есть ли такое время, в которое эта стихия человеческой души могла бы не найти себе упражнения. Говоря, исторически, о таких-то эпохах, о таких-то странах, - обстоятельства, в которых, теперь, живёт человек, может быть, лучше прошедших. С бóльшим просвещением всюду проникло более свободы; люди, уже, не хватаются за оружие при малейшем разногласии в мнениях, но, героическая душа всюду найдёт возможность заявлять свои высокие убеждения. Всё доброе так ещё нуждается в поборниках и в мучениках, и гонения, всё ещё, продолжаются. Не вчера ли, ещё, храбрый Ловеджой (примеч.: один из самых ревностных аболиционистов, ездил из города в город, печатал журналы, издавал брошюры против торга и неволи негров. Преследуемый своими противниками, как лютый зверь, он вынужден был бежать, настигнутый, наконец, ими, умерщвлён в собственном своём доме), выставил грудь свою на пули черни для охранения прав свободы мысли, свободы слова и умер, потому что предпочёл смерть - жизни.
Говорить правду, даже, с некоторою строгостью, вести образ жизни умеренный, но, вместе с тем, благородно-щедрый, - вот что нам кажется духовным подвигом, предписываемым благою природою всем, кто находится в довольстве и в избытке, хотя бы для одного того, чтобы прочувствовать своё братство с большинством людей, пребывающих в нужде. Такой подвиг необходим не только для упражнения души добровольно возложенным искусом уединения, воздержания, постоянного хладнокровия, но и для того, чтобы подготовить свой дух и к исключительным напастям, которым мы можем быть подвержены: мучительные и отвратительные болезни, крики ненависти и проклятий, насильственная смерть.
Я не нахожу никакого другого средства достигнуть совершенного мира души, как следовать её собственным указаниям. Если окружающее общество стоит в разладе с такими естественными правилами, лучше от него отшатнуться и пробираться своею избранною тропою. Чувства простые и высокие, безпрепятственно возникающие в сердце, служат закалом для характера и научают действовать с честью, - если того потребует необходимость, - и в народных волнениях, и на плахе. Всё бедствия, когда-либо постигавшие людей, могут постигнуть и нас, и - весьма легко, особенно, в республике, где обнаруживаются признаки религиозного упадка. И, потому, не излишне каждому, а тем более молодому человеку, освоить свою мысль с безстыдною клеветою, с огнём, с виселицею, с кипящею смолою и убедиться в необходимости так твёрдо установить в себе сознание долга, чтобы не оробеть и пред подобными муками, если завтрашнему журналу или достаточному числу соседей заблагорассудится провозгласить вас мятежником.
Впрочем, сердце, самое трепетное, может успокоить все опасения грядущих бедствий, усмотрев, с какою скоростью природа кладёт конец чрезмерным ожесточениям всякого зла. Мы так быстро приближаемся к пределу, за которым не погонится за нами ни один из наших врагов. «Пусть их себе безумствуют, - говорит поэт, - твой сон безмятежен в могиле!»́. Среди мрака нашего неведения, того, что будет, в те грустные часы, когда мы глухи к божественным голосам, - кто из нас не завидовал предшественникам, чьи великодушные усилия достигли желанного конца? Глядя на мелочность нашей политики, кто не поздравит, в душе своей, Вашингтона, не сочтёт его счастливцем, потому что, он давно обёрнут саваном и сошёл в могилу, прежде, чем в нём вымерла вера в человечество? Кто из нас никогда не завидовал тем добрым и доблестным, уже не страдающим от треволнений земного мира, но, с благосклонным любопытством выжидающим в областях высших окончания перемолвок и отношений человечества с природою вещественною? А, между тем, Любовь, которая может оскудеть, здесь, от умножения беззаконий, уже, отнимает у смерти её жало и мощно заверяет, что она безсмертна и исходит из глубины неиссякаемого лона Существа, абсолютного и предвечного.