✅💜📖 27. РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН: "НРАВСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ".
ЧАСТЬ II
(ПРЕДСТАВИТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА)
ГЁТЕ, ИЛИ ПИСАТЕЛЬ
(ЧАСТЬ 1 ИЗ 2)
Я нахожу, что в устройстве мира предусмотрен писатель, или, так сказать, регистратор, долженствующий отмечать дела дивного духа жизни, всюду сверкающего и действующего. Обязанность такого лица - воспринимать в свой ум факты; затем, отбирать самые значительные и характеристические результаты своей опытности.
Природа хочет быть известною. Всё находящееся в ней обязано писать свою историю. Каждую планету, каждый камешек сопровождает его тень. Оторванная скала запечатлевает свои царапины на горе; река - своё русло на долине, животное - свои кости на земных слоях; папоротник и лист пишут свои скромные эпитафии на каменном угле. Падающая капля точит своё изваяние в песке или камне. Ни одна ступня не пройдёт по снегу или по почве без того, чтобы не начертать более или менее прочными следами карты своего пути. Всякий поступок человека врезается, сам собою, в памяти его близких и на его собственном лице и приёмах. Воздух полон звуков, небо - знамений, земля - памятников и подписей; и всякий предмет исчерчен, вдоль и поперёк намёками, выразительными для понятливых.
Такие повествования о себе не прерываются в Природе, и эти сказания верны, как оттиск печати. В них факт ни преувеличен, ни умалён. Но, Природа стремится возвысигься, и в человеке сказания эти становятся чем-то более простого оттиска печати. Это новая и более изящная форма оригинала. Рассказ проникнут жизнью, как проникнут ею повествователь. Человеческая память есть особый род зеркала; когда она отразит что-либо из окружающих предметов, к тому прикасается жизнь, и образы располагаются в новом порядке. События, проникнувшие туда, не лежат в мертвенном покое; но, иные идут вглубь, другие блестят на виду, так что, пред нами, скоро, является новая картина, составленная из высших опытов. И человек содействует этому. Он сообщителен, и всё невысказанное лежит грузом на его сердце, пока он не передаст его, Но, кроме удовольствия беседы, доступного всем, некоторые люди родятся с сильною способностью к этому вторичному творчеству. Они родятся писателями. Садовник сбережёт каждый отводок, семечко, персиковую косточку, если он, по призванию, селекционер растений. Не менее заботлив о своём деле и писатель. Всё, что он увидит, всё, что он испытает, располагается пред ним моделью и просится на его картину. Он считает нелепостью, когда ему утверждают, что есть вещи неописуемые. Он убеждён, что всё мыслимое может быть высказано, рано или поздно; он сам готов на подобную попытку. Под его перо просится и громадное, и тонкое, и дорогое его душе - что ж? он опишет и это. В его глазах человек есть орудие для выражения, а Вселенная - возможность и данное для его выражения. В частном разговоре и в собственном бедствии он найдёт новые материалы, по словам нашего германского поэта:
Какой-то бог .мне cилy дал, Изображать .мои страданья.
С горя и с гнева он соберёт себе дань; поступив опрометчиво, он покупает возможность сказать мудрое слово. Досады и бури страсти, только, надувают его паруса, как писал простодушный Лутер: «Когда я взбешён, я могу славно молиться и славно проповедывать». И если бы мы могли проследить начало самым изящным и поразительным красотам красноречия, мы, может быть, увидели бы, что в них повторяется снисходительность султана Амурата, срезавшего головы нескольким персиянам, для того, чтоб его медик Везалий увидел судорожные движения шейных мышц. Поражение писателя - только подготовка к его победе. Новая мысль или новый перелом в страсти научают его, что всё, прежде ему известное и им описанное, было, лишь, нечто внешнее - не действительность, а один гул действительности. Что ж ему делать? Не бросить ли перо? Нет, он, опять, принимается писать, при новом свете, внезапно озарившем его, если может тем или другим образом удержать за собой два-три слова истины. Сама природа с ним в заговоре. Всё, что мыслимо, может быть высказано; оно неутомимо просит себе выражения, хотя бы орудие, служащее ему, было необработано и грубо. Если слово не может совладать с мыслью, она ждёт и действует, пока не образует eгo совершенно так, как ей хочется, и не будет высказана.
Во всех и всюду заметное стремление найти себе приблизительное выражение многозначительно, как цель природы, но это, лишь, одна стенография. Есть степени более высокие, и природа хранит великолепные дары для тех, кого избирает на высшее служение, - для людей знания или мысли, которые видят связь там, где толпа видит, только, обрывки, -,для людей, которые должны распределить факты по порядку и отыскать, таким образом, ось, около которой вращается строй всего видимого. Дорого для сердца Природы образование чело века умозрительного или учёного. Это завершение никогда не упускается ею из виду и подготавливается по первобытному образцу созданий. Он - явление не только дозволенное или случайное, он - органический деятель - одна из властей в её царстве; подготовленный и назначенный, искони и довременно, возыметь место в связи и в сплетении вещей. Его одушевляют предчувствия и побуждения. Какое-то пламя в груди его стремится уловить хоть проблеск первобытной истины - это сияние духовного солнца в подземелье рудокопа. Каждая мысль, возникающая в его уме, в самую минуту своего восхода обозначает, уже, своё достоинство: останется ли она прихотью или будет мощью.
К его внутренним стремлениям присоединяется, извне, довольно призыва, довольно спроса на его дарования. Общество, во все времена, имеет всё ту же потребность; а именно: оно нуждается в человеке здравомыслящем, который бы имел достаточную силу слова, чтобы удержать каждый предмет человеческих мономаний в их надлежащих границах. Честолюбец или торгаш приносят в него, каждый, своего новорождённого божка: тариф, Техас, железную дорогу, католицизм, месмеризм или Калифорнию; и, отделяя свой предмет от его отношений к прочим предметам, легко успевают выказать его во всём блеске; толпа, кругом, безумствует, и нет способа сдержать или вылечить её другою, противоположною толпою, которая не заражена этим припадком, потому, единственно, что сильно помешана на другом пункте. Но, пусть человек широко объемлющего ума отведёт это одиноко блуждающее чудо на приличное ему место и к надлежащим ближайшим отношениям, призрак исчезает, и общество, обретая рассудок, благодарит того, кто его навёл на ум.
Человек знания принадлежит векам, но он должен желать поставить себя в хорошие отношения и к своим современникам. Между поверхностными людьми водится осмеивать учёных и духовных - пускай себе! Только бы учёные не обращали на это внимание. В нашей Америке слова и общественное мнение восхваляют практических людей, и в каждом кружке имена лиц положительно упоминаются с многозначительным почтением. Видно, многие из нас придерживаются наполеоновского мнения об идеологах: «Идеи нарушают общественный строй и комфорт и, под конец, одурачивают их обладателя». Готовить груз товаров из Нью-Йорка в Смирну, рыскать туда и сюда, чтоб составить общество подписчиков для приведения в движение пяти или десяти тысяч веретён, устроить сделку с коноводами на обман и ущерб сговорчивых местных жителей, чтобы удержать за собою, в ноябре, большинство голосов, это, по общему убеждению, и практично, и похвально.
Если бы мне приходилось провести сравнение между деятельностью гораздо высшего рода и между жизнью созерцательною, я не решился бы, с полной уверенностью, произнести приговор в пользу первой. Человеческий род находит такую сильную опору во внутреннем просветлении, что монах и отшельник многое мoгyт сказать в защиту жизни, проведённой в размышлениях и молитвах. Какое-то пристрастие, упорство и потеря равновесия - вот цена, которой мы покупаем каждый поступок. Действуйте, если вам угодно, но знайте, что вы за это поплатитесь. Людей осиливают их действия. Покажите мне человека, который бы выразил себя действием и не сделался рабом и жертвою того, что свершил. Сделанное раз понуждает и неволит, опять, делать то же. Первый поступок казался, лишь, опытом - он сделался посвящением. Пламенный реформатор воплощает, например, свои стремления в какой-нибудь обряд или договор с единомышленниками; вскоре, и он, и друзья прилепляются к форме, забывая о стремлении. Так, квакер учредил квакеризм, а шэкер - своё братство и свою пляску; и, хотя каждый из них толкует о духе, духа нет, есть одно повторение, которое противодуховно. Когда, после действия энтузиазма, остаётся такой осадок, что сказать о тех низших родах деятельности, которые имеют в виду одно: дать нам возможность жить с бóльшим комфортом и с большею трусостью? О действиях дерзости и пронырства, о действиях, где всё - кража и ложь, где умозрение отторжено от практической способности, и положено клеймо отвержения на разум и на чувство? Тут нет ничего, кроме отстоя и отрицания.
Индусы вписали в свои священные книги: «Одни дети, а не люди знающие, говорят о способностях умозрительной и практической, как о двух различных. Они - одна способность, потому что обе достигают той же цели, и место, добытое последователем одной из них, добывается последователем другой. Тот человек зряч, кто видит, что учение умозрительное и практическое - одно». Потому что, великие дела должны истекать из величия духовной природы. Их мерилом должно быть чувство, которое их произвело. Величайший поступок может быть следствием весьма частного обстоятельства.
Разлад между умозрением и действием происходит не от вождей, а от деятелей второй и третьей руки. Люди истинно деловые, стоя́щие во главе практической партии, разделяют все современные идеи и имеют большое сочувствие к партии мыслителей. Не от превосходных людей, в каком бы то ни было роде, происходит этот разлад, это неуважение к людям превосходным в других родах. Для них вопрос Талейрана, всегда, остаётся главным; они не спрашивают: «Богат ли он? Не скомпрометирован ли он? Благомыслящий ли он человек? Есть ли у него эта или та способность? В числе ли он передовых? В числе ли отсталых?». Нет! Они, просто, спросят: «Ya-t-il lа’ quelque chose?». Он должен быть хорош в своём роде. Вот что требовал Талейран, что требует здравый смысл человечества. Будь нечто существенное и превосходное, не по нашему образу мыслей, а по своему. Дельные люди не заботятся о том, какого рода дельность человека, но, только, о том, чтобы он был делен. Мастер любит другого мастера, не обусловливая, чтобы тот был оратором, художником, поденщиком или королём.
Для общества нет, в сущности, выгоды более важной, как благоденствие людей мысли и пера. Нельзя отрицать того, что люди искренни в своём признании и приветствии умственных превосходств. Между тем, писатель, ещё, не пользуется никаким преобладанием над нами. Я думаю, он сам виноват в этом. Фунт и ходит за фунт. Были времена, когда на него смотрели, как на лицо священное: тогда он писал библию, первые гимны, кодексы, эпопеи, трагические песнопения, предсказания сивилл, оракулы халдеев, лаконические изречения, начертываемые на стенах храмов. Каждое слово было истинно и возбуждало народы к новой жизни. Он писал без торопливости и без искусственного выбора. Каждое слово, в его глазах, было начертано, было врезано и на небе, и на земле: солнце и звезды были те же буквы, .имеющие тот же самый смысл, ничуть не более необходимый. Но, возможно ли почитать того, кто не чтит самого себя? Того, кто затёрся в толпе? Кто, уже, не законодатель, а низкий угодник, который подлаживается к безумному мнению ветреной публики? Того, кто обязан безстыдно заступаться за какое-нибудь негодное правительство или, по найму, круглый год кричать в оппозиционной партии; здесь - обязан писать условленную критику, там - развратные романы, и, во всяком случае, писать без мысли, без убеждения, никогда - ни днём ни ночью - не прибегая к источникам вдохновения?
Некоторые возражения на эти вопросы могут найтись при обозрении списка литературных знаменитостей нашего времени. Но, между ними самым поучи тельным явится имя Гёте; оно может знаменовать для нас силы и обязанности учёного и писателя.
Я изобразил Бонапарта представителем внешней стороны жизни и целей XIX столетия. Другая его сторона, его поэт - это Гёте; человек, вполне обжившийся с веком, дышащий его воздухом, наслаждающийся его плодами; человек невозможный, в прежние времена, и снявший своею исполинскою деятельностью укор в расслаблении, который, без него, налёг бы на умственные произведения этого века. Он является в эпоху, когда всюду разлившаяся образованность сгладила все резкие индивидуальные черты; когда, за отсутствием героических личностей, в общественную жизнь вступает комфорт и сотрудничество. Поэта нет - есть дюжины стихотворцев; нет Колумба - а есть сотни шкиперов, почтовых судов, снабжённых раздвижными зрительными трубками, барометрами, консервами для супов, соусами и прочими разными разностями; нет ни Демосфена, ни Чаттама - но, несметное множество парламентских и судебных говорунов; нет ни пророка, ни святого - есть школы для духовенства; ни единого учёного - зато, безчисленные учёные общества, дешёвые издания, читальни, библиотеки для чтения. Никогда не бывало такого смешения фактов. Свет распространился во все стороны, как американская торговля. Понять жизнь греков и римлян, жизнь в Средние века - дело простое и возможное; но понять жизнь новейшего времени касательно безчисленного множества фактов, - это хоть кого сведёт с ума.
Гёте сделался философом этой множественности. Сторукий, стоглазый, он был и способен и рад иметь дело с этой напирающей смесью наук и событий; по своей, же, многосторонности он мог распоряжаться ими с большим удобством. Это был ум мужественный: его не озадачивали разнообразные латы условий, в которые закована зачерствелая жизнь; его тонкий ум легко мог проникнуть сквозь них и набраться сил от Природы, с которою он, всегда, жил в тесной связи. Странно то, что Гёте сложился и жил в небольшом городе, в государстве незначительном, в государстве распавшемся, и в эпоху, когда Германия не играла в судьбах мира такой роли, от которой могло бы забиться гордостью сердце её сына, как мог услаждаться, в то время, дух француза, англичанина, а в былые эпохи - гражданина Аттики или Рима. В его Музе нет, однако же, следов провинциальной ограниченности; он не раб своего положения, его гений свободен или самоуправен.
Его «Елена» или вторая часть «Фауста», есть философия литературы, переложенная в стихи. Это произведение человека, сознавшего, что он одолел мифологии, истории, философии, науки и литературы разных наций тем энциклопедическим способом, которым новейшая эрудиция, установив международные отношения по всей Земле, делает изыскания в Индийских, Этрусских и всех циклопических памятниках искусств; в геологии, химии, астрономии, и, вследствие этой шири, придаёт каждой отдельной области знаний какой-то воздушный и поэтический характер. На одного короля смотришь с почтением, но, если бы кто очутился на целом конгрессе королей, то отважился бы рассмотреть особенности каждого. Не пламенным дивным песням да строго обдуманным формам вверил поэт результаты восьмидесятилетних наблюдений. Рассудочная и критическая мудрость этой поэмы, именно, и сделала её истинным цветом нашего времени. Она сама означает год и число своего появления. Гёте, всё-таки, остаётся поэтом - поэтом, достойным самого великолепного лаврового венца, чем кто-либо из его современников, и под этим бременем микроскопических наблюдений (потому что, он наблюдает, кажется, всеми порами своей кожи) он ударяет по струнам арфы с могуществом и изящностью героя.
Чудодействие этой книги заключается в возвышенности её постижения. В горниле ума этого человека века - прошедшие и будущие, с их религиями, политиками и разнообразием мышления - разложились на первообразы и идеи. Что за новые мифологии пронеслись в голове его! Греки говорили, что Александр дошёл до области хаоса; не в тот день, но на другой, дошёл туда и Гёте, ступил, даже, на шаг дальше и возвратился невредим.
Сердце услаждается нестеснённостью и обширностью его умозрений. Так необъятный небосклон, ежедневный наш спутник, распростирает своё величие над нашими безделками, над заботами о нуждах и удобствах, равно, как и над праздничными пирами и торжественными священнодействиями. Гёте был душою своего столетия. Если, по изобилию познаний, по многочисленности членов, учёность века представлялась сплошною массою, с непроходимою чащею по некоторым частям; или какою-то большою экспедициею для открытий, которая собирает громады фактов и естественных произведений слишком наскоро, для того, чтобы какие-то, дотоле существовавшие, учёные могли привести их в порядок, - то ум Гёте имел достаточно комнат для их распределения. Он имел дар снова соединить разрозненные атомы по закону, им свойственному. Он облёк поэзией наш нынешний быт. Среди современной мелочи и дробности он отыскал Гения жизни, того прежнего, изворотливого Протея, угнездившегося совсем подле нас, и доказал, что проза и скука, приписываемая нами этому веку, есть, только, одна из его личин и что
Не скрылся он, а здесь, переодетый,
и заменив блестящий костюм покойным платьем, он нимало не потерял своей живости, своей роскоши и остаётся тем же в Ливерпуле и Гааге, каким бывал в Риме или в Антиохии. Гёте искал его на публичных гуляниях и на шумных улицах, на бульварах и в отелях; он показал, .как в самом стоячем царстве рутины и чувственности проглядывает демоническая сила; как в обыденные действия, сама собою, вплетается тонкая нить баснословия и сверхъестественности; он доказал это, проследив родословную каждого обычая и навыка, каждого учреждения, мнения, даже, домашней утвари, до самого их начала - в организме человека. Он сильно досадовал на предположения и на риторику. «С меня довольно моих собственных догадок; когда кто пишет книгу, пусть помещает в неё одно то, что знает». Сам он писал весьма простым :и сдержанным тоном; скорее умалчивая о многом, чем всё выражая, и, всегда, предпочитая ставить факт на место слова. Он объяснил, в чём состоит различие в духе и в искусствах между древними и новыми народами; определил цель и законы изящных художеств. Он сказал о Природе отличнейшие от когда-либо сказанного вещи и обращался с нею так, как обращались древние философы и семь мудрецов, - отбросив в сторону учения французской таблицы и рассечения и занявшись Природою с тем остатком, что уцелел, ещё, для нас от поэзии и от человечности. Что ни говори, глаз лучше микроскопов или телескопов. Благодаря редкой наклонности своего ума к простоте и к единству, Гёте нашёл ключ ко многим отделам Природы. Так, он навёл новейшую ботанику на руководящую идею, что листок или глазок листка составляет основную ботаническую единицу, что каждая часть растения есть, только, превращение листка для выполнения новых условий, и что при изменении этих условий лист может превратиться во всякий другой орган, а всякий другой орган в лист. Таким, же, образом, в остеологии он утверждал, что спинной позвонок хребта может быть рассматриваем, как единица скелета, и что голова есть не что иное, как преобразование верхнего позвонка: «Растения идут от коленца к коленцу, завершаясь, наконец, цветком и семенем. Точно так же, глист и всякий червяк удлиняется, от кольца к кольцу, замыкаясь головою. Человек и высшие животные строятся из позвонков, причём силы сосредоточиваются в голове». Точно так же, в оптике, он отбросил искусственную теорию семи цветов и полагал, что каждый цвет есть сочетание мрака и света в других пропорциях. Так, о каком предмете он ни пишет, он глядит всеми порами и, со своим врождённым влечением к истине, старается найти сущность того, что сказано прежде. Он ненавидит пересказывать бабьи сказки, овладевшие людским легковерием за последнюю тысячу лет. Он сам рассмотрит не хуже другого, есть ли в них какая правда, и вытянет её оттуда. Он будто сказал себе: «Я здесь для того, чтоб взвесить и обсудить всё здесь находящееся; зачем мне верить им на слово?». И, потому, всё сказанное им о религии, о страсти, о браке, об обычаях, о собственности, о бумажных деньгах, о верованиях, о периодах времени, об удаче и неудаче, о предзнаменованиях и о многом другом становится незабвенным.